ALGIRDAS SAUDARGAS

Европейский парламент

Комитет по промышленности, исследованиям и энергетике

Направления научных исследований: когнитивная лингвистика, когнитивная нейропсихология, биофизика.

ФОНОСЕМАНТИЧЕСКИЕ САГИ В СЛОВАРЕ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

Фоносемантические саги в словаре литовского языка

АННОТАЦИЯ

В статье изложен подход к объяснению фоносемантических явлений в литовском языке. Этот подход разделяет содержание значения слова на концептуальную часть и те содержания, которые выражают отношения пространства, времени и динамики сил. С этой точки зрения фоносемантические явления объясняются как расширения когнитивной топологии сети значений слова на фонологически сходные, но неродственные слова. Рассмотрено несколько примеров. Проанализированы сети значений литовских слов с согласными K/L; N/R; M/L <> L/M в корне.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: фоносемантическая сага, фрейм отсчёта, образ-схема, динамика сил, когнитивная топология.

АННОТАЦИЯ

Представлено объяснение фонетико-семантических явлений в литовском языке. В рамках этого объяснения содержание значения слова разделяется на концептуальную часть и содержание, выражающее пространственные, временные и силодинамические (STD) аспекты. Фонетико-семантические явления объясняются как распространение когнитивной топологии сети значений слов на фонологически сходные, хотя и генетически не родственные слова. Рассматривается несколько примеров. Анализируется сеть значений литовских слов с согласными K/L; N/R; M/L <> L/M.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: фонетико-семантическая сага, система отсчёта, образ-схема, силовая динамика, когнитивная топология.

Įžvalgos / Insights

229

ALGIRDAS SAUDARGAS

0. ВВЕДЕНИЕ

«...собственное мышление выражается только на собственном языке».

Antanas Maceina

Более трёх десятилетий назад самиздатом вышли размышления Algirdas Patackas о балтийской культуре Saulė ir kryžius (Patackas 1983; Patackas 2014: 30–85). Там впервые упоминался «закон симметрии»: было замечено, что при перестановке согласных корня некоторых слов их значение также приобретает в некотором смысле симметричное значение, происходит своеобразная инверсия смысла (например: meilė – laimė) (Patackas 2014: 78). Другое наблюдение состояло в том, что значения слов с одинаковыми согласными корня, но разными гласными объединены общей идеей, хотя сами слова совершенно не родственны (например: nokti – nykti) (Patackas ir kt. 1984; Patackas ir kt. 2014: 93). С точки зрения формальной лингвистики эти примеры выглядели как ничем не обоснованные расширения известных лингвистических явлений — метатезы и аблаута — и не могли быть приняты.

Patackas заинтересовал меня проблемами языка, поднятыми в его исследовании, и побудил изложить свои мысли письменно. Этот текст (Saudargas 1986) полон философских рассуждений, которые сегодня могли бы заинтересовать разве что исследователей жанра самиздата. Однако он основан на идее, составляющей и суть этой статьи. Мой взгляд обратился к словам, корни которых фонологически сходны, но родство между ними не подтверждено. Я пытался выявить их семантические связи. Путеводителем для меня служило (и продолжает служить) отношение Antanas Maceina к родному языку: «Богатство словаря литовского языка и разнообразие его грамматического строя свидетельствуют о том, что литовское мышление способно с удивительной широтой и глубиной проникать в объект мысли и передавать даже едва уловимые, но реальные оттенки его связей и отношений. В этом отношении литовский язык не уступает ни одному другому языку, на котором в ходе истории была создана или создаётся философия высокого уровня. Наш язык — открытый путь к нашей философии. Пойдём ли мы по нему или свернём на застывший путь чужеземных слов, зависит от нашего понимания того, что собственное мышление выражается только на собственном языке» (Maceina 1994: 309). В упомянутом тексте я рассматривал глаголы, обозначающие зрительное восприятие: žiūrėti, domėtis, regėti, matyti и vysti (vydo), а их семантику сопоставлял со словами, имеющими фонологически близкие корни. Когда я исследовал эти фонетико-семантические связи, исследования формировавшейся когнитивной лингвистики были мне неизвестны: в условиях того времени они были труднодоступны, а возможно, и вовсе недоступны. К этим размышлениям я вернулся десять лет назад и вскоре обнаружил, что когнитивная лингвистика располагает необходимым исследовательским инструментарием. Тогда я не знал и многих других вещей, о которых упоминаю сегодня.

230

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės šaknės lietuvių kalbos žodyne

Тексты, собранные в этой статье, были написаны в течение последнего десятилетия. Их заново обдумывали и переписывали по нескольку раз. Собирая их воедино, я еще раз все пересмотрел, исправил и расширил. Многое пришлось написать совершенно заново.

Эти тексты бывают двух видов. Тексты первого вида — эмпирические исследования, в которых я стремился быть как можно более объективным. Поэтому я точно определил исследуемые объекты: это лексемы Lietuvių kalbos žodyno (далее LKŽ) и только они. Исследование призвано описать семантические связи фонологически близких слов (имеющих в корне одну и ту же пару согласных). Цель исследования — показать, что некоторые фонологически близкие литовские корни (так называемые пучки корней) образуют и семантические целостности, которые для удобства названы фоносемантическими сказаниями. Суть исследования состоит в разделении содержания значений литовских слов на концептуальную и пространственно-временную части. Пространственно-временное содержание включает и взаимодействие сил (динамику), поэтому я использую сокращение ELD (пространство, время, динамика). Для семантического исследования я применяю методы когнитивной семантики. Я старался опираться на как можно более надежные, проверенные методы; например, для описания взаимодействия сил использую ставшие классическими схемы силовой динамики Леонарда Talmy. Все эмпирические результаты достаточно очевидны, хотя, как мне самому довелось убедиться, чтобы увидеть некоторые из них, требуется некоторое привыкание к используемым методам.

Тексты второго вида субъективны. Они понадобились потому, что упомянутым эмпирическим исследованиям нет места в традиционном спектре лингвистических дисциплин. Разумеется, в свободное время каждый может исследовать значения слов сколько душе угодно. Если такие исследования находят отражение в поэзии — решает читатель. Если же их хотят представить вниманию научного сообщества, им необходимо найти свое место. В поисках такого места выяснилось, что эти исследования в лингвистике находятся вне системы или даже вообще за пределами языкознания. Точнее говоря, фоносемантические сказания — предмет на стыке наук, хотя ими должно заниматься языкознание, понимаемое в самом широком смысле. В поисках аналогий я блуждал между математической топологией и средневековой алхимией. Ища аргументы, я листал монографии, диссертации и статьи из самых разных областей: от считающейся маргинальной фоносемантики до современных исследований мозга. Такие блуждания постоянно грозят превратиться в бессмысленное рассеяние мысли, поскольку углубиться в столь далекие друг от друга области возможно лишь в очень ограниченной степени. С другой стороны, только на стыке наук меняются парадигмы и формируются новые направления. Поэтому в этих текстах я опираюсь на самых разных авторов и источники; чтобы подробно изучить их все, не хватило бы и нескольких жизней, но приведенные ссылки сэкономят время любознательному читателю. Понятно, что тексты такого рода отражают мой субъективный выбор и личные оценки и не могут претендовать на научно исчерпывающий обзор какой-либо области. Теперь пора перейти к более конкретным наблюдениям. Но прежде всего необходимо вспомнить предшественников, с которых все началось.

Įžvalgos / Insights

231

ALGIRDAS SAUDARGAS

1. НАБЛЮДЕНИЯ О МЕТОДЕ

1.1. Предшественники и их критики

«Ему и самый мед кажется горьким» (LKŽ)

Algirdas Patackas вместе с Aleksandras Žarskus развил первоначальные наблюдения в самобытное исследование управления духовными превращениями в древней балтской культуре, опирающееся на многочисленные этнографические источники (Patackas, Žarskus 2013). Dainius Razauskas оценил эти исследования так: «Творчество Algirdas Patackas и Aleksandras Žarskus — одно из самых интересных, одно из самых глубоких явлений в современной литовской словесной культуре, по своему духу, возможно, сравнимое с явлением Vydūnas столетие назад» (Razauskas 2006: 47). Однако, по словам Razauskas, «„мед“ духа, собранный этим колоссальным трудом, отравляет „ложка дегтя“» (там же: 45). Это «отношение Patackas и Žarskus к языку, или, скорее, к языкознанию, к наукам о языке» (там же). В самом деле, еще десятилетием ранее рассуждения Patackas и Žarskus подверглись резкой (и, по-видимому, справедливой) критике языковеда Simas Karaliūnas (1995). Официальный мир языкознания не усмотрел в упомянутых исследованиях никакого явления, которое можно было бы изучать. Смягчая критику Karaliūnas, Razauskas в эмоциональном докладе, прочитанном в 1996 году и озаглавленном «Лингвистическое безумие и священный язык», утверждает: «Цель здесь — не доказать происхождение того или иного слова, не этимологическое родство слов, а обратить внимание на порой действительно поразительное соответствие, например, между фонетической и семантической симметрией корней слов, оставляя вопрос о происхождении слов вообще в стороне» (Razauskas 1997: 10). И все же Razauskas почему-то отступает: «Так или иначе, такая цель, по-видимому, и впрямь не относится к лингвистике. Коротко говоря: рассматриваемое отношение к языку — не лингвистика, не наука» (там же). После этого Razauskas переводит рассуждение к явлению анаграмм, открытому Ferdinand de Saussure и заново обнаруженному Vladimir Toporov. Проблему он формулирует верно: «Можно ли — а если можно, то на каком основании, на что опираясь — связать простую фонетическую симметрию согласных корня слова с семантикой соответствующих слов, тем более с целым их как бы мнимым мировоззрением?» (там же). К сожалению, погрузившись в интересный, но все еще довольно туманный поток исследований анаграмм и связанной с ними индоевропейской поэтики, он выходит из него с весьма уж этнософским (по его собственным словам¹) ответом: «Итак, у нас есть не только два языка — обычный, повседневный и священный, поэтический, — но, соответственно, и две лингвистики,

¹ Ср. Razauskas 2006.

232

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 1. Фоносемантическая сеть академика Паулюса Славенаса

Įžvalgos / Insights

233

ALGIRDAS SAUDARGAS

то есть два различных, теоретически и методологически по-разному обоснованных отношения к языку как отражения различных отношений к действительности в целом — а именно простая, профанная и тайная, священная лингвистика» (там же: 16).

Другой предшественник, патриарх литовской астрономии, академик Паулюс Славенас, опубликовавший серию статей в 1974–1985 гг., очень интересно исследовал связи звука и значения в литовском языке (Slavenas 2001; 1984). Он заметил, что очень часто чередование гласных в корне слова не меняет его значения по существу, а лишь модифицирует его. Рассмотрев различные комбинации и отбросив неподходящие, он начертил схему на плоскости. По его собственному свидетельству, «если записать не слишком подробно, чертёж занимал около трети квадратного метра» (Slavenas 1984: 34). Поскольку исследование Славенаса не привлекло внимания языковедов, на рисунке 1 я привожу чертёж его фоносемантической сети (Slavenas 2001: 278).

Сам чертёж — всего лишь способ упорядочить лингвистическую информацию. Сочетания согласных образуются простейшим комбинаторным способом. Своим исследованием Славенас как бы предлагает: на время забудем всё, что знаем о корнях слов, и посмотрим, какие смысловые ассоциации вызывают фонологически близкие слова. Тогда в тщательно составленной фоносемантической сети можно увидеть некоторые закономерности. Такая методика привычна не только в экспериментальных естественных науках, но и в теоретических изысканиях. Справедливости ради следует заметить, что такую методику нередко используют и сами языковеды. Итак, подобные эксперименты с корнями слов не нарушают никаких известных законов языкознания. На досуге каждый волен наслаждаться такими экспериментами. Однако, если мы хотим что-либо предложить науке, из этих экспериментов нужно сделать выводы и обосновать их. Академик Славенас делает из своих исследований действительно смелые выводы, которые языковедческому сообществу не кажутся достаточно обоснованными. Приведу несколько отрывков из статьи «Осмысленность праязыка».

«Древний праязык изолированного племени развивался лишь благодаря подражанию старшему поколению и генетически запрограммированным речевым привычкам. Он состоял не из слов (в смысле литовского языка), а из более коротких многозначных формантов, которые впоследствии могли стать как корнями слов, так и аффиксами корней. Точнее говоря, формант имеет не значения, а более широкое представление, несколько смутную категорию мышления, а значения возникают лишь в сочетаниях формантов. Формант — это не слово в обычном грамматическом смысле и не единица части речи: в различных сочетаниях он мог бы иметь значение существительного, глагола или другого слова, то есть обладать так называемой конверсией современного английского языка; он мог бы подходить для названия, прозвища, констатации, действия или иной цели. Отдельный формант давал лишь намёк на то, о чём идёт речь, а значение прояснялось в сочетании» (Slavenas 2001: 261).

«Различные сделанные здесь замечания наводят на довольно парадоксальную мысль о том, что расхождение индоевропейских языков означает удаление не от гипотетического прасанскритского праязыка, а от архаичной, продолжающей жить структуры литовского языка» (там же: 273).

234

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

Эти наблюдения действительно глубоки и интересны, но, хотя они и очень льстят самолюбию литовскоязычного сообщества, недостаточно обоснованы. Поэтому забвение языковедами исследований старого академика вполне объяснимо.

1.2. Аптека разума

«Аптека разума находится под этой крышей. Может быть, повеселить человека своим мнением».

Dionizas Poška

«Бессознательный разум предлагает, сознательный разум отбирает».

Stanislas Dehaene

Вернёмся к выводу Разаускаса о том, что «у нас есть [...] два различных, теоретически и методологически по-разному обоснованных отношения к языку как отражения различных отношений к действительности в целом — а именно простая, профанная и тайная, священная лингвистика». Где искать методику для исследования интересующего нас явления? Первым шагом могло бы стать утверждение, что эта «повседневная, простая, профанная» лингвистика изучает сознательно воспринимаемые языковые явления, а «тайная, священная, поэтическая» стремится раскрыть то, что в языке является бессознательным, то есть непосредственно недоступным сознанию. Что всё зависит от точки зрения, ясно из простого примера. Грамматика, несомненно, является традиционной областью лингвистики. Однако на одну и ту же грамматику можно смотреть с двух сторон. Дети дошкольного возраста говорят грамматически правильно, хотя никогда не изучали грамматику. Когда они начинают учить грамматику в школе, многим этот предмет кажется утомительным и скучным. Это хорошо известно и очевидно. Как при езде на велосипеде или вождении автомобиля часть действий мы выполняем автоматически, а другие — осознанно, так и при разговоре мы автоматически произносим слова и грамматически правильные предложения, а сознание наблюдает за осмысленным контекстом и направляет его. Слово — это окно, через которое сознание смотрит на значение, но значение погружено в человеческое подсознание, а границу между сознательным и бессознательным нелегко уловить...

Įžvalgos / Insights

235

ALGIRDAS SAUDARGAS

понятие. В следующем разделе я спрашиваю, чем могут помочь нам сегодня нейрофизиологические измерения мозговой деятельности. В заключительных разделах, посвящённых взглядам на метод, определяется фоносемантическая легенда — предмет исследования этой статьи.

Особенно важное измерение языка находится между однозначностью и двусмысленностью (англ. ambiguity². Казалось бы, однозначность должна быть идеалом языка. Так оно и есть, когда двусмысленность может быть опасна. Приказ офицера должен быть понят однозначно. Указания хирурга во время операции не могут быть двусмысленными. От этого зависит жизнь солдат или пациентов. В законотворчестве и многих других областях стремятся к тому, чтобы используемые термины понимались однозначно. Так почему же в языке есть двусмысленность? Двусмысленность в языке — эмпирический факт. На неё следует смотреть как на источник творчества в языке, как на залог жизнеспособности языка. В языке всегда были и термин, и поэтическое слово³.

В литовском языке колебание тонко отличается от сомнения: колебание подчёркивает неизбежность выбора между двумя возможностями, тогда как сомнение описывает и состояние, охватывающее обе возможности. Можно сказать, что колебание больше свойственно механическому выбору машины по заранее заданным критериям и обозначает точку ветвления алгоритма. Сомнение же описывает метод работы инструмента разума — человеческого мозга. Двусмысленность находится в центре внимания современных когнитивных исследований (Zeki 2004). Так проясняется место нашего метода исследования в системе наук: нас интересует язык как средство познания состояния разума. Сегодня эта область — когнитивная лингвистика в самом широком смысле (Cuyckens, Geeraerts 2007).

В языке мы сталкиваемся с двумя различными направлениями выбора. Простейший пример — омонимия и синонимия (см. рис. 2). Когда мы слышим многозначное слово (например, baras), мы оказываемся в точке сомнения. Чтобы принять решение, обычно приходится дождаться дополнительной информации из того или иного контекста. В противоположном направлении мы попадаем в точку сомнения, когда у нас есть несколько способов выразить один и тот же смысл: птица летит / птица мчится. И вновь мы принимаем решение, опираясь на дополнительную информацию.

В зависимости от направления мы будем различать ономасиологическую двусмысленность и семасиологическую двусмысленность⁴. Омонимия и синонимия не являются непосредственным предметом нашего исследования. Полисемичный корень представляет собой семасиологическую двусмысленность. Взаимодействие семасиологических и ономасиологических двусмысленностей лежит в самой сердцевине механизма языкового восприятия. Однозначность и двусмысленность — не два дискретных состояния, а крайние полюса важного измерения особенности деятельности человеческого разума. Разум человека

² Это понятие употребляется очень широко. Для нас важен подход, изложенный Семиром Зеки в его статье (Zeki 2004), а также в других работах.

³ Panašiai mano ir Skirmantas Valentas (2012: 12).

⁴ Ср. Geeraerts 2010: 281–284.

236

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Фоносемантические легенды в словаре литовского языка

РИС. 2. Омонимия и синонимия как семасиологическая и ономасиологическая двусмысленность

инструмент — мозг — не компьютер. Суть архитектуры современных компьютеров не менялась со времён Алана Тьюринга и Джона фон Неймана. Можно сказать, что архитектура компьютера отражает деятельность сознательного разума (Dehaene, Brannon 2011; Zylberberg et al. 2011). На этом полюсе однозначности человеческий мозг выглядит безнадёжно медленным по сравнению с современными компьютерами. Однако даже самые мощные компьютеры и самые интеллектуальные программы пока не способны надёжно решать даже простейшие задачи человеческого разума. Почему это так, предполагал ещё фон Нейман: самую большую работу разум человека выполняет бессознательно, используя параллельно действующие аналоговые механизмы мозга. Так Станислас Деан описывает результаты тщательных исследований психологов языка за последние три десятилетия:

«Итак, наш бессознательный разум достаточно умён, чтобы параллельно помещать в память и извлекать из неё все семантические ассоциации слова, даже если слово многозначно или если контексту подходит только одно его значение. Бессознательный разум предлагает, сознательный разум отбирает» (Dehaene 2014: 66).

В современных тщательных исследованиях психологи выясняют, как дети воспринимают слова. Известный психолог Джин Мандлер, обобщая эти исследования, отмечает, что двухлетний ребёнок сталкивается с двойной проблемой: в каких случаях употреблять выученное слово и какое слово употребить в конкретном случае (Mandler 2004: 131). В наших терминах ребёнок сталкивается с семасиологической и ономасиологической двусмысленностью. Слово то же самое, но для ребёнка оно означает не то, что для взрослого. Общаясь, ребёнок уменьшает двусмысленность, пока она не достигает того же уровня, что и у говорящего сообщества. Эти и

Įžvalgos / Insights

237

ALGIRDAS SAUDARGAS

Многие другие исследования показывают, что сомнение — противоположный однозначности полюс человеческого разума, погружённый в воды бессознательного⁵.

Как всегда, своеобразно и интересно отношения сознательного и бессознательного раскрывает Маршалл Маклюэн (вместе с канадским поэтом Уилфредом Уотсоном) в своей редко вспоминаемой книге От клише к архетипу (McLuhan 2011 (1970)). Чтобы изобразить этот переход — от однозначного застывшего клише через сомнение после архетипа и снова к новому клише, — он обращается к заключительным строкам стихотворения ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса «The Circus Animals’ Desertion»:

Те совершенные образы, ибо они завершённы, Возникли в чистом разуме, но из чего началось? Из кучи отбросов или уличного мусора, Старых чайников, старых бутылок и разбитой консервной банки, Старого железа, старых костей, старых тряпок, той безумной потаскухи, Что ведёт кассу. Теперь, когда моя лестница исчезла, Я должен лечь там, где начинаются все лестницы, В грязной лавке тряпья и костей сердца.

Ту область нашего разума, которая заполнена старыми клише и их обломками и которой управляют архетипы, порождая новые клише, он вслед за поэтом называет rag-and-bone shop of the heart. Это была английская лавка старьёвщика и отходов XIX века, где торговали тряпьём (rag) и даже костями животных (bones). Как объясняет нам редактор издания, даже кости животных были востребованным вторичным сырьём для производства удобрений, клея или фарфора (McLuhan 2011: vii). Эта область разума — источник новых форм и образов, мир архетипов (McLuhan 2011: 104). Там кипит поэтическое творчество; на неё опирается лестница Иакова, которую Йейтс упоминает в своих стихах. Анализ Маклюэна точен, но сама книга трудна для чтения и изощрённо построена. Здесь для нас важна лишь несомненная аналогия с тем, что основатели психоанализа называли бессознательным и архетипами, хотя последнее понятие весьма туманно и зависит от автора, который его использует. По-литовски лавку старьёвщика, находящуюся в сердце поэта, можно назвать аптекой разума. Диёнас Poška приглашает в свой музей Баубляй «людей с воображением», чтобы они повеселились, ведь «под этой крышей — аптека разума». Музей — источник воображения, где мастеровой «с воображением» может почерпнуть образы и идеи для своей работы. Можно немного поиграть словами: ведь váistas и vaistas — слова одного происхождения, омо́графы, различающиеся лишь интонацией. Слово váistas Войцех Смоциньский в Słownik etymologiczny języka litewskiego (далее SEJL) возводит к общему для балтов и славян корню *vaid- «знание (о заговоре от болезней)» (SEJL 2007: 713), тогда как форма vaistas имеет вторичный корень vais- глагола vysti (išvydo), который он возводит

⁵ Другая важная тема, связанная с дихотомией однозначности / сомнения, — асимметрия мозга (McGilchrist 2009).

238

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

iš prokalbės šaknies *ueid- (SEJL 2007: 762, 763). Vaistas (be kirčio) yra abeją, apimanti vaizdinę (vaistas) (LKŽ: Dievas kalbėjo Izraeliui vaiste) ir veikliąją (váistas) dalį, kuri tinka nurodyti į archetipinį informacijos pobūdį. Jungas tai vadino lotynišku žodžiu imago – pasąmonės turinių telkinio (komplekso) suvokimo schema. Imago apima įvairius pojūčius (kaip šiuolaikinėje psicholingvistinėje literatūroje vadina – modalumus): tai ir regimo vaizdinio schema, ir garsinė melodija ar ritmas, ir lytėjimo, kvapo ar skonio motyvas, bet taip pat ir ritualinio (schematiško) judesio pajautimas savame kūne. Tai ir vaistas, ir váistas. Proto vaistinė (vaištinė ir váistinė vienu metu) tai ta pati pranokėjų Patacko ir Žarskaus vydija (tos pačios šaknies naujadaras!), tai Freudo ir Jungo pasąmonė, tai XX a. pabaigoje psichologų eksperimentuose tiriama implicitinė atmintis (Mancia 2006), tai McLuhano poeto Yeatso kūryboje surasta „sendaičių krautuvėlė širdyje“, tai tie sąmonei tiesiogiai nepasiekiami atminties klodai, iš kurių James’as Joyce’as du dešimtmečius jam vienam težinomais būdais traukė Finegano budynių į kitas kalbas neišverčiamus sakinius. Daugelis žmogaus dvasios tyrinėtojų mėgina pasidairyti proto vaistinėje. Ten pat žvelgia ir Skirmantas Valentas (1997; 2007; 2012) savo trilogijoje, gilindamasis į Antano Baranausko, Vlado Braziūno, Sigito Gedos ir kitų poetų kūrybinę virtuvę.

Мастера «с воображением» были (и остаются) создателями мифов. То, что пишет Клод Леви-Стросс (1997) о мифическом мышлении, стало повседневностью современного междисциплинарного дискурса: «И в наше время мастеровой⁶ — это тот, кто всё делает сам, своими руками и пользуясь, в отличие от мастера (специалиста) в определённой области, всевозможными, часто случайными средствами. [...] Итак, мифическое мышление — это разновидность интеллектуального мастерства» (Lévi-Strauss 1997: 29). «[...] мифическое мышление, подобно мастерству на практическом уровне, создаёт структурные целостности, используя не непосредственно другие структурные целостности, а субстратные остатки и обломки событий [...] фрагменты и остатки — словно окаменелости, в которых отражается история индивида или общества» (Lévi-Strauss 1997: 34). «В уменьшенной модели, в отличие от попытки познать предмет или существо в натуральную величину, сначала познаётся целое и лишь затем отдельные части» (Lévi-Strauss 1997: 37).

Мы достаточно побродили по полям поэтического и мифопоэтического творчества. Мы хотели лишь убедиться, что в поисках «священного языка» мы далеко не одиноки. В аптеке разума старые клише и их обломки плавают в водах бессознательного в виде образов и их фрагментов. Это не только зрительные образы, но и сочетания звуков (слова, фразы или мелодии), запахи, ощущения, вкусы и впечатления самых разных эмоций. Эти образы то проступают, то угасают, соединяются всеми возможными

⁶ В литовском издании французское слово bricolage переведено как «мастерство».

Įžvalgos / Insights

239

ALGIRDAS SAUDARGAS

…комбинациями. Оттуда идеи черпают не только поэты, но и математики (Hadamard 1945). Кто упорядочивает эти образы, какова их грамматика?

Фоносемантические явления примечательны тем, что смысл вовлекается в бессознательные процессы. Эти явления изучаются уже более столетия. Один из основоположников психоанализа и создатель аналитической психологии Карл Густав Юнг (вместе с Францем Риклином) начал свою научную карьеру с экспериментов по словесным ассоциациям в клинике Бургхёльцли в Швейцарии в начале XX века. Он продолжил опыты Крепелина и Aschaffenburgo, показавшие, что испытуемые, будучи отдохнувшими, ассоциируют слова по смыслу, а уставшими — по звуковому созвучию. Юнг уточнил условия. Выяснилось, что звуковые, то есть фонологические, ассоциации преобладают, когда сознание заторможено и его внимание рассеяно, например сразу после пробуждения ото сна или когда эксперимент просто вызывает скуку. Юнг пришёл к выводу, что сосредоточенное внимание подавляет звуковые ассоциации, а при рассеивании внимания их становится всё больше, пока не остаются лишь звуковые ассоциации (Kugler 1980: 2–7). Поэтому Пауль Куглер (1980: 15) в своей диссертации задаётся вопросом: есть ли в нашем языке автономные группы ассоциаций, фонетически связанные и осмысленные в архетипическом образе?⁷? Большое внимание звуковым ассоциациям и оговоркам уделял и Фрейд. Часто упоминается описанный им в 1909 г. случай Rat Man (в котором ассоциируются немецкие слова: Ratten, Raten, Spielratte, Rita, Heiraten, Rathaus⁸.

1.3. Живой разум

«Ну, конечно, Гарри, это происходит у тебя в голове, но кто сказал тебе, что поэтому это неправда?» (Альбус Дамблдор)⁹

Исследования мозга, о которых пойдёт речь, тоже имеют тридцатилетнюю историю. Примерно в то же время, когда академик Славенас чертил свои схемы, в Калифорнийском университете в Сан-Диего, у ворот формирующейся знаменитой Кремниевой долины, американская учёная венгерского происхождения Марта Кутас хотела выяснить, как электрический потенциал мозга человека (ЭЭГ) отражает семантическую связь слова с контекстом предложения. Современная техника позволяет зарегистрировать реакцию мозга на произнесённое слово, хотя сигнал реакции на одно слово

⁷ Через пару лет Пауль Куглер развил свои рассуждения в книге «Алхимия дискурса», переизданной два десятилетия спустя (Kugler 2002).

⁸ Freudo aprašytus atvejus būtina vertinti kritiškai (žr. Sulloway 1991: 255).

⁹ J. K. Rowling. Haris Poteris ir Mirties Relikvijos. Vilnius: Alma littera, 2008, 572.

240

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

иногда в десять раз слабее, чем сама ЭЭГ. Учёные уже не одно десятилетие исследуют такие реакции, называемые потенциалами, связанными с событиями (англ. event related potential — ERP). ERP длится до секунды и успевает несколько раз колебаться, образуя характерные пики и впадины. Каждый максимум или минимум обладает своими свойствами; их описание заняло бы много страниц. Нас интересует один поворот в исследованиях, произошедший в конце 1970-х годов. Упомянутая учёная с коллегами хотела выяснить, как меняется ERP, например, в предложении Я сбрил усы и бороду, если заменить последнее слово: вместо бороду — город (Kutas, Hillyard 1980). Предложение становится семантически несогласованным. Исследователи заметили, что меняется второй пик, который с тех пор называют N400. За почти четверть века, прошедшую с момента этого открытия, N400 стал маркером семантической активности мозга (Münte и др. 2000). Выяснилось, что увеличение амплитуды этого маркера измеряет усилия, которые необходимо приложить, чтобы согласовать слово с контекстом предложения. Для таких исследований удобнее всего предъявлять предложения, подобные приведённому. Последнее слово может быть ожидаемым (как борода) или неожиданным (как город). Такой тест называется методом завершения (англ. cloze). Сразу выяснилось главное: N400 реагирует не только на неожиданность, но и на самые разные параметры, отражающие соответствие предложения и слова.

После трёх десятилетий тщательных исследований сложилось примерно такое общее представление. Услышав слово или прочитав его на экране, мы воспринимаем его с довольно точным временным ритмом. В течение первой четверти секунды анализируется ощущение, пока слово не будет распознано. Во второй четверти секунды, отражаемой маркером N400, происходит подгонка воспринятого слова к актуальному в данный момент контексту. Далее происходят процессы, которые можно назвать исправлениями. О первой четверти секунды важно отметить, что при распознавании слова вся уже поступившая через органы чувств информация используется сразу. Кроме того, психологические эксперименты и нейрофизиологические измерения доказали, что по мере развёртывания слова имеется постоянный непосредственный доступ к семантической информации — без ожидания момента, когда слово будет распознано. Вторая четверть секунды — это точное временное окно, в течение которого уже распознанное слово подгоняется прежде всего к контексту предложения, но также и к более общим знаниям, актуальным в данный момент. Временное окно, отведённое на подгонку, не зависит от свойств информации, содержащейся в слове и контексте. На осмысление слова в контексте дан определённый промежуток времени; когда он закончится, у нас будет результат, которого удалось достичь за это время. Кроме того, важно не забывать, что всё происходит бессознательно. Если разобраться не удалось, уточнять придётся уже при свете сознания. Что представляет собой этот контекст с точки зрения нейронной сети? Несомненно, это нейронные ансамбли слов, активированные услышанным или увиденным предложением, а также другие активированные нейронные сети, отражающие грамматическую, просодическую (связанную с ударением, интонационным контуром, длительностью, интонацией и т. п.) или выраженную невербально информацию, и вызванное из долговременной памяти содержание, породившее ассоциации. Важнее всего, что мозг активно подгоняет новое слово. Мозг

Įžvalgos / Insights

241

ALGIRDAS SAUDARGAS

механизмы постоянно прогнозируют, пытаются предугадать, какая информация их ожидает. Слово не механически включается в уже существующий контекст и не просто добавляется к нему. Слово попадает в сеть, которая уже его ожидает. Упомянутый выше пример лишь показывает, что слово barzdą было предсказано, ожидаемо, поэтому его даже не пришлось проверять. Это отражалось в малой амплитуде компонента N400. Неожиданное слово miestą, как и любое другое слово, не подходящее к контексту предложения, заставляет мозг работать, пытаясь найти хоть какую-нибудь связь с контекстом. Это отражается в максимальной амплитуде N400, показывающей, что мозг использовал всё отведённое ему на поиск смысла время. Конечно, контекст не всегда настолько ограничивает возможный выбор, чтобы оставался единственный и ясный прогноз. Контекст постоянно меняется, а его ограничивающие свойства меняются и пульсируют. Так и прогнозы мозга пульсируют от совершенно неопределённых до очень конкретных. Мозг прогнозирует на всех уровнях — от распознавания образов до восприятия речи и намерений собеседника.

В восприятии речи интереснее всего то, в какой форме предстаёт прогноз ожидаемого слова. Выяснилось, что реакции мозга не делятся на два типа — ожидаемое слово и неожиданное. Между ними существует целый спектр промежуточных реакций. Амплитуда N400 может быть не только максимальной или минимальной, но и занимать любое промежуточное положение. В действительности услышанное слово может быть не только ожидаемым или неожиданным, но и отчасти ожидаемым или отчасти непредсказуемым. Например, мозг предугадывает категорию слова и больше ожидает типичных представителей этой категории, чем нетипичных. Если контекст указывает на то, что слово должно быть названием какого-либо фрукта, яблоко будет более ожидаемым, чем груша, и тем более — чем какой-нибудь экзотический фрукт. Мозг больше ожидает часто встречающиеся слова, чем редкие, и так далее.

Похоже, компонент N400 ещё не измеряли на литовских словах, но при желании это нетрудно сделать и проверить приведённые ниже рассуждения. Чтобы показать значение этих исследований для нашей проблемы, сформулируем аналогичный пример на литовском языке. Возьмём такое предложение: Kas rytą teka saulė. Начало предложения Kas rytą teka очень сильно ограничивает выбор. Если попросить закончить предложение, многие назовут saulę. Неожиданным окончанием предложения могло бы быть, например, такое: Kas rytą teka drambl ys. Оказывается, мозг ожидает не только слова, семантически похожие на наиболее вероятное, но и фонологически близкие к нему. Это доказали исследования последнего десятилетия, проведённые Карой Федермайер, ученицей Марты Кутас, и её докторанткой Сарой Ласло (Federmeier, Laszlo 2009). Я объясню их выводы на том же литовском примере. Ожидая наиболее вероятное завершение — saulė, — мозг человека активирует не только семантически близкие слова или слова, которые можно с ним связать, mėnuo, vanduo, mergina (если учесть полисемию глагола teka), но и фонологически близкие слова. Это могли бы быть рифмующиеся со словом saulė слова: sala, sula, siela, seilė или suolas. Облегчение распознавания таких слов объясняется тем, что прогнозируются не только связи семантического контекста, но и фонологический контекст, который вовсе не обязательно имеет какую-либо смысловую интерпретацию. Поэтому

242

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

вероятный результат эксперимента должен быть таким: saulė — минимальная амплитуда N400; dramblys — максимальная; suolas или mėnuo — средняя. Это факт об организации языковой системы в нашем мозге, доказанный экспериментально. Почему мозг активирует не только семантические, но и фонологические связи? Многое указывает на то, что слово распознаётся последовательно, фонема за фонемой. Мозг работает, широко охватывая одновременно протекающие параллельные потоки информации. Прогнозируются не только слова, но и фонемы, пока выбор ещё окончательно не определён. Таким образом, распознавание слова активирует целый пучок фонологически близких слов. К тому времени, когда слово уже распознано, нейронный ансамбль, соответствующий фонологически похожему ожидаемому слову, уже активирован. Считается, что такая стратегия распознавания повышает надёжность и эффективно использует преимущество мозга — принцип параллельной обработки информации.

Мы подробнее рассмотрели результат одного психологического эксперимента. Это область исследований, называемая нейролингвистикой, а в более широком контексте — когнитивной нейропсихологией. Специализация современного научного знания создала глубокие пропасти между разными дисциплинами, а мосты, возведённые над концептуальным ущельем благодаря тщательным экспериментам и внимательному теоретическому анализу, ненадёжны и часто обрушиваются безвозвратно. Может быть, это лишь вопрос времени и исследования мозга вместе с искусственным интеллектом в недалёком будущем заполнят все ущелья, и мы почувствуем под ногами прочную основу бесспорной науки? Останется ли место привычным нам языкознанию и психологии? В 2016 г. на Brain forum в Лозанне были представлены программы исследования мозга, осуществляемые в США, Европе, Китае и Японии и уже обеспеченные миллиардным финансированием. Некоторые из этих программ и другие подобные исследования рассматриваются в сборнике под редакцией Гэри Маркуса и Джереми Фримана Smegenų ateitis (Marcus, Freeman 2015; ср. Adolphs 2015). В заключении этого сборника Кристоф Кох и Гэри Маркус представили прогноз развития нейронаук на следующие пятьдесят лет (Koch, Marcus 2015). Предсказывая прогресс когнитивных наук, они утверждают, что и через пять десятилетий мышление, речь, социальные отношения и другие характерные для человеческого разума явления всё ещё не будут объяснены на основе нейронной активности мозга. По их мнению, по-прежнему будет непонятно, как мозг кодирует значение слова или смысл предложения, несмотря на то что нанороботы к тому времени уже смогут проникать вплоть до живого нейрона. Итак, в ближайшие полвека нам придётся полагаться на висячие мосты...

Такая трезвая перспектива призывает не отвергать никаких прозрений — независимо от того, когда и какими средствами они были достигнуты. Сравним выводы, которые можно сделать на основании исследования ERP в Кремниевой долине, с психологическими экспериментами, проведёнными столетие назад в клинике Бургхёльцли. Измерения компонента N400 показали, что человеческий мозг прогнозирует завершение предложения (например, saulė), которое активирует целый связанный с ним фрагмент семантической и фонологической сети (например, mėnuo или suolas). Эта информация сопоставляется со словом, предъявленным в эксперименте.

Įžvalgos / Insights

243

ALGIRDAS SAUDARGAS

Всё происходит бессознательно. Сознанию предъявляется лишь один окончательный вариант смысла предложения. Эксперименты Юнга и Риклина говорят нам кое-что ещё. Участникам эксперимента предлагают назвать свою ассоциацию с указанным словом. Результаты показывают, что ассоциации бывают и семантическими, и фонологическими. Это согласуется с выводами исследования ERP. Однако исследования, проведённые в клинике Бургхёльцли, показали, что характер ассоциаций зависит от состояния испытуемого в отношении сознания. Юнг пришёл к важному выводу, что сознательный ум ищет семантические ассоциации, подавляя фонологические. Фонологические ассоциации прорываются, когда сознание испытуемого подавлено. Аналогичные результаты были получены при исследовании больных амнезией, которые не могли вспомнить, что играли в визуальную компьютерную игру (например, Tetris) (нарушена эксплицитная память), но перед сном видели образы этой игры или видели её во сне (Stickgold и др. 2000). Психологи объясняют это проявлением имплицитной памяти.

Современные исследования сознания выделяют пять видов бессознательной деятельности мозга (Dehaene 2014: 190–197). Согласно гипотезе «глобального рабочего пространства», мысль, осознанно воспринимаемая сознанием, широко «ретранслируется» в мозге множеством нейронов. В поле внимания сознания могут попасть только сильные, так называемые надпороговые сигналы. Таких сигналов в мозге одновременно может быть много, но сознание отбирает лишь одну последовательную цепочку. Эти сигналы не исчезают, а ждут внимания сознания и могут быть усилены для глобальной ретрансляции. «Бессознательный ум предлагает, сознательный ум отбирает» (Dehaene 2014: 66). Эти сильные сигналы, всё ещё ожидающие внимания сознания, представляют собой бессознательные содержания мозга первого вида. Сигналы второго вида слишком слабы, чтобы привлечь внимание сознания. Это подпороговые сигналы, которые исчезают и остаются недоступными сознанию. Сами по себе эти сигналы не способны привлечь внимание сознания, однако за короткий период своего существования могут повлиять на информацию, которая впоследствии будет осознанно воспринята. Бессознательная деятельность мозга третьего вида охватывает весь автоматизм нашей нервной системы, например дыхание. Четвёртый вид включает всевозможное первичное кодирование ощущений, которое прежде, чем попасть в поле сознания, должно быть перекодировано. Нас больше всего интересует пятый вид бессознательного знания, который Деан называет дремлющим. Эта информация закодирована в синаптических связях. Её накопление начинается ещё до рождения. В первый год жизни, хотя большинство нейронов мозга человека уже находится на своих местах, синаптические связи формируются с огромной скоростью. За первые два года мозг достигает половины объёма мозга взрослого человека — от четверти до трёх четвертей своего объёма. Однако мы ничего не помним о первых трёх годах жизни (так называемая инфантильная амнезия). Куда исчезла эта информация? Всё это и есть дремлющая память. Информация всё ещё существует, но недоступна сознательной памяти. В ней заложена вся грамматика и фонология языка, и заложена так глубоко, что руководители миллиардных проектов по исследованию мозга не надеются добраться до неё в ближайшие пятьдесят лет.

244

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

Дремлющая память — это та же самая аптека нашего разума. Она непосредственно недоступна сознанию, но к ней можно обратиться интуитивным путём. К этому источнику творчества обращаются и поэты, и математики. Французский математик Жак Адамар (1945), опираясь на ставший уже классическим опыт одного из величайших математиков, Анри Пуанкаре, разделяет этот диалог на четыре этапа: подготовку, инкубацию, озарение и проверку. Математик не дождётся вдохновения без долгой, утомительной предварительной работы, которая часто не приводит к желаемому результату. Математик работает с осознанно воспринимаемыми формами мысли, приобретёнными в ходе долгих занятий и отточенными напряжёнными размышлениями. В период инкубации комбинации форм сознательной деятельности математика погружаются в океан первообразов, управляемый скрытыми в подсознании дремлющими, но реальными схематическими инструментами. Озарение (вдохновение) приходит, когда подсознание выводит на свет сознания неожиданное решение. Его форма соответствует описанному психоанализом образу — архетипу. Оно всегда несёт эмоциональный заряд. В математике эмоция проявляется эстетически: неожиданное решение всегда оказывается красивым.

1.4. Фоносемантические мифы

«Почти не тронутые пласты литовского языкознания — связь семантики с фонетическим строением корня»

Аудроне Каукиене (История литовского глагола, т. I)

«Ой, коты, котики, почему вы не вспахали пашню, почему не посеяли льна?»

Юозас Тумас Вайжгантас (LKŽ)

Аудроне Каукиене в исследовании История литовского глагола пишет: «Связь структуры и семантики давно замечена. Часто подчёркивается связь фономорфологической структуры с конкретной семантикой». Далее она констатирует: «Почти не тронутые пласты литовского языкознания — связь семантики с фонетическим строением корня» (Kaukienė 1994: 164, 165). Эти пласты языкознания (упомянутые в подзаголовке раздела) и есть та ещё не исследованная наукой территория, на которую вступают предшественники, упомянутые в первом разделе. Противоречий с известными языковыми фактами нет, однако проблема остаётся не сформулированной в приемлемой для науки форме. С другой стороны, эта территория остаётся целиной лишь в исследованиях литовского языка. Сегодня на ней трудятся большие группы учёных, применяя новейшие технологии, хотя до урожая льна, как предупреждает народная мудрость (а также руководители миллиардных проектов по исследованию мозга), ещё долгий и мучительный путь. Это территория на стыке наук,

Įžvalgos / Insights

245

ALGIRDAS SAUDARGAS

к которой пора обратиться и исследователям литовского языка (нужно лишь преодолеть вялость, свойственную коту Вайжгантаса...). Как мы могли убедиться, пока попасть на эту территорию можно только по подвесным мостам. Специалисты одной области, надежно удерживаясь на своем берегу, не достигнут другого. Нужен интеллектуальный риск. Подвесной мост не гарантирует безопасности. Гипотезы могут не подтвердиться, но наука не знает иного пути. Важно, чтобы мост, соединяющий две области, был надежно закреплен и на одном, и на другом берегу.

Возьмем конкретный пример — пару литовских глаголов lemti / limti. SEJL указывает праиндоевропейский корень *lemH– со знаком вопроса, который, по-видимому, относится к значению «ломать» (польск. łamać) (SEJL 2007: 344). Этот корень встречается и в MA, откуда мы узнаем, что в энциклопедической по охвату монографии о духовном мире индоевропейцев этот чрезвычайно продуктивный в балтийских и славянских языках корень сохранился лишь в облике ужасных ночных духов: лат. lemures и греч. lamia (MA 2006: 411). Несомненно, на уровне запугивания детей их можно сопоставить с нашими laumėmis. Сравнительное языкознание, подавляемое авторитетом классической триады (санскрит, греческий, латинский), склонно забывать балтийские слова, хотя исследователи индоевропейской поэтики их помнят (ср. West 2007: 384, 386).

Посмотрим на эту простую диаграмму (см. рис. 3), которую мы сотни раз видели в текстах экономических и социологических исследований.

3 РИС. Схема части и целого

Ее обычно окружали другими подобными диаграммами и засыпали цифрами. Это схема образа, указывающая на отношение целого к его части. Схема образа (англ. image schema) — один из основных инструментов когнитивной лингвистики¹⁰. Здесь нам важно лишь помнить, что схема образа — не картинка и не чертеж (они могут быть совершенно иными), а первообраз мысли, на который лишь указывает картинка (Cuyckens, Geeraerts 2007).

В LKŽ для части целого до сих пор есть название:

¹⁰ Terminą „vaizdinys“ vartoju pagal Jakaitienės vadovėlį (Jakaitienė 2010: 45).

246

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

4 РИС. Концептуальная метафора

1 lãmas 1. ‘часть чего-либо, кусок, ломоть’¹¹ I Как же ты проглотил такой кусок пирога так быстро! Ms.

Глаголы с корнем L/M в значении «ломать», похоже, уже не употребляются (например, lamėti «ломаться», ср. слав. lomati). Существительных много: lãmas «часть чего-либо, кусок, участок земли, надел», lamatà «сильное ломание (во время бури)», lomà «впадина, низина, кусок, глыба, участок земли, надел». Слово luomas переносит нас в социальную сферу. В LKŽ приводятся такие значения: «общественная группа, сложившаяся по происхождению, имущественному положению или занятию»; «семейное положение»; «вид, происхождение»; «участок, надел, кусок»; «класс чисел». Соответствующее существительное женского рода luoma наряду с первым значением слова luomo имеет и другие: «счастье, судьба»; «раз, очередь»; «временная граница, срок».

Всем понятно, что означает слово laimė. Мы знаем о его связях со словами lemti, likimas. Здесь нужно остановиться и указать на вторую главу подробного исследования Альгирдаса Юлюса Греймаса — «Аушрине и Лайма» (Greimas 2005b). В ней раскрыты

¹¹ В этой статье элементарными объектами являются лексемы из LKŽ (лишь несколько примеров взято из DLKŽ). Леммы набраны полужирным шрифтом и снабжены нумерацией. Термины «лексема» и «лемма» я употребляю в соответствии с определением Якайтене (2005; 2010), но в узком смысле — как структурные объекты LKŽ.

Įžvalgos / Insights

247

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 5. Круг Реды

связи между счастьем и долей, счастьем и судьбой, Лаймой и Лауме в широком контексте литовского фольклора. Семантическое содержание литовской лексики и мифологии в самом общем виде представлено на рис. 4. Стрелки приписывают схематическую структуру каждой области (фрейму) или переносят её из одной области в другую. Сравнительное языкознание, не интересуясь когнитивным устройством значений слов, обедняет духовный мир индоевропейцев до уровня (в данном случае) детских страшилок. Это лишь один пример, показывающий, что сравнительному языкознанию следовало бы взять на себя хотя бы часть ответственности за упомянутую «ложку дёгтя».

Рассмотрим другой пример, который формальная лингвистика автоматически отвергает. Патацкас и Жарскас располагают превращения по кругу Реды (см. рис. 5) (Patackas, Žarskus 2013: 10; Patackas 2014: 87).

248

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 6. Схема глагола 2 nókti

Ничто не мешает использовать для обозначения отношений превращений похожие по звучанию (nokti – nykti) или инвертированные (migti – gimti) слова. Традиционная лингвистика отвергает какую бы то ни было связь таких пар слов с наукой о языке. Возьмём пару слов nokti / nykti. Сравнительное языкознание реконструирует такие праязыковые корни: *neh₂k- / *nik- (SEJL 2007: 427, 425). Это разные корни и разные этимологические гнёзда. На этом интерес заканчивается¹². Как мы видели, когнитивное содержание семантики лингвистов мало интересует. И всё же стоило бы им заинтересоваться.

Прежде всего необходимо отметить, что семантическая оппозиция, приписываемая в круге Реды паре слов nokti / nykti, заключена в самом глаголе nokti: 1 nókti 1. «созревать (о плодах, зерновых)» 1 nókti 4. «слабеть, убывать»

Вспомним также выходящий из употребления глагол: 2 nókti 1. intr. «идти, следовать позади» 2 nókti 2. tr. «преследовать, гнать»

Структуру этого набора значений можно представить как две концептуальные метафоры (Cuyckens, Geeraerts 2007). Содержание глагола 2 nókti «идти, следовать позади; преследовать, гнать» отражено на схеме на рис. 6.

В точке P преследовавший panoko «догнал» и pranoko «обогнал». Первая метафора {2 nókti → 1 nókti 1. «созревать»} переносит структуру схемы из пространства движения

¹² Ср. Karaliūnas 1995: 8.

Įžvalgos / Insights

249

ALGIRDAS SAUDARGAS

из пространственной области в область природы, где точка P обозначает вершину зрелости. Та же метафора отражена и в глаголе prieiti:

1 prinókti 1. ‘созреть, прийти’

prieiti 1. ‘приблизиться, идя (к чему-либо)’ Дошёл до конца моста.

prieiti 13. ‘созреть, поспеть’ В этом году рожь поспела раньше.

Другая метафора предполагает ценностную инверсию:

{2 nókti → 1 nókti 4. ‘слабеть, чахнуть’}

Точка кульминации соответствует не позитиву, а негативу (Nōks nōks i nu-nōks (numirs)). Глагол nykti избавляет от неудобной инверсии. Поэтому полную когнитивную структуру обоих глаголов описывают две такие метафоры:

{2 nókti → 1 nókti 1. ‘созревать’} + {1 nókti 4. ‘слабеть, чахнуть’ ← 1 nýkti}

Первый пример был лишь мягким упрёком лингвистам, работающим на ниве сравнительного языкознания, в том, что они (по всей видимости) мало углубляются в современную семантику, однако этот пример вызывает вопросы. Представленная структура — когнитивное устройство на уровне употребления лексики, отражённой в LKŽ (синхронном в масштабе нескольких столетий и с точностью до ареального распространения диалектов). По своему значению она естественным образом охватывает не только слова одного этимологического гнезда, но и фонологические «соседи»¹³. Вопрос о том, как возникают такие структуры, и адресован лингвистам. Развитие концептуальных метафор — предмет широких дискуссий (Fusaroli, Morgagni 2009). Лингвистика когнитивного направления признаёт важность метафоры для изменения языка. Какое развитие отражает семантическая структура nokti / nykti — вопрос, требующий тщательного исследования. Глагол 2 nókti, служащий пространственно-временной основой концептуальной метафоры, уже вышел из употребления, хотя обозначающее событие действие 2 pranókti по-прежнему остаётся продуктивным источником новых метафор (в этом можно убедиться, введя это слово в программу Google). К представленной схеме следовало бы добавить ещё и точку превращения, которую наглядно демонстрируют оба фольклорных примера с глаголом noko:

Цвела рута, цвела мята, цвела лилеечка, цвели мои молодые дни, как зелёная рута (песня) Gs. В саду цветёт роза, цветёт лилеечка, цветёт моя юность у озорного парня LTR (Mrk).

LKŽ и DLKŽ приводят эти предложения при значении ‘терять свежесть, увядать’ (DLKŽ приводит только первую часть предложения). Интересно, что в обоих случаях профессор Смоциньский замечает эту двойственность, переводя предложение двумя способами: «Dojrzewała (= созревала) рута, созревала мята, созревала лилия, как зелёная рута, увядали (= вяли) дни моей молодости». Перевод или замена глаголов в обоих случаях выявляют и фиксируют конкретную интерпретацию. Неповторимая красота фольклора заключена в этой двойственности: повсюду один и тот же глагол nokti, но в первой части предложения он тяготеет к значению ‘созревать’, а в заключительной фразе предложения возникает угроза ‘терять свежесть,’

¹³ Plg. Federmeier, Laszlo 2009.

250

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

«увядать». Это точка превращения, заключённая в самой сути свадебных обычаев и праздника Раса. К сожалению, языкознание в Литве по-прежнему безразлично к этой загадке.

Значения слова находятся между собой в парадигматических отношениях. В предложениях Gėlė noksta или Obuolys noksta смысл зависит от того, какое значение слова noksta мы выбираем: 1 nókti 1 «созревать» или 1 nókti 3 «терять свежесть, увядать». Однако в предложении Nóko rūta, nóko mėta, nóko lelijėlė, nóko mano jaunos dienos kap žalia rūtelė, согласно интерпретации SEJL, те же значения находятся в синтагматических отношениях: сначала noksta, затем vyksta. Эта синтагма относится не к уровню синтаксиса предложения, а к уровню структуры повествования. Сравним три варианта этого предложения:

Nóko rūta, nóko mėta, nóko lelijėlė, nóko mano jaunos dienos kap žalia rūtelė = загадка в фольклоре;

Vyto rūta, vyto mėta, vyto lelijėlė, vyto mano jaunos dienos kap žalia rūtelė = интерпретация LKŽ и DLKŽ;

Brendo rūta, brendo mėta, brendo lelijėlė, vyto mano jaunos dienos kap žalia rūtelė = интерпретация SEJL.

Первое предложение, как уже упоминалось, представляет собой загадку, которая придаёт фольклору открытость для интерпретаций. Во втором предложении слово nóko заменено предложенным в LKŽ синонимом. Третье предложение — это обратный перевод с польского языка.

С формальной точки зрения интерпретация LKŽ верна. Словарь отражает мировоззрение земледельца, формировавшееся не одно тысячелетие. Язык очень чутко и точно отражает важные черты окружающей среды. Основное значение глагола 1 nókti — «созревать (о плодах, зерновых)». О цветке так не скажешь. Это ясно из следующего предложения:

Мак, цветя, как роза, получает отверстия, раскрывается, созрев, высыпается, когда его встряхнет ветер B.

Сначала мак цветёт (как роза), а затем зреет. Цветок не зреет, а цветёт, пока не увянет. Зреют плод, зерно, семя (высыпается, когда его встряхнет ветер). Но молодость и цветёт, и созревает, и увядает:

Петнюнас не доверял женихам и не решался взять зятя в дом, хотя дочь зрела-зрела, пока не перезрела и не утратила очарования молодости rš. (LKŽ).

Это предложение, помеченное в LKŽ как переносное значение, то есть концептуальная метафора, переносит схему из растительного мира в биологическую природу человека. Молодость можно сравнить и с цветком лилии, и со зреющим яблоком, и (к сожалению) с перезревшим плодом или увядшим цветком. Эта точка превращения красиво и концептуально точно описана в схеме круга Реды, однако нас интересуют аспекты языкового выражения. Формально точно заменив в предложении nóko на vyto, мы теряем всю поэтическую сущность фольклора. Глагол vyto не заключает в себе загадки и поэтому не открывает читателю (и слушателю — ведь это песня!) доступа к точке превращения (так сформулировали бы когнитивные

Įžvalgos / Insights

251

ALGIRDAS SAUDARGAS

психолингвистика). Интерпретация SEJL, жертвуя точностью¹⁴, пытается выстроить этот подход. Точка перехода раскрывается на сознательном рациональном уровне как развертывание дискурса (зрела лилейка > увядали мои молодые дни). Фольклор использует двусмысленность, заключённую в глаголе nokti, чтобы открыть бессознательный доступ к точке перехода. В этом различие между прозой и поэзией.

Это, несомненно, долговечное содержание не находит места в сравнительном языкознании, хотя SEJL, реконструируя форму *neh₂k-, не сомневается в индоевропейском происхождении корня. Пришло ли это основополагающее для мировоззрения земледельца содержание из праязыка или возникло в балтийских языках, подобно постпозиционным местным падежам, а теперь уже исчезает — таковы вопросы, которые ставит когнитивный анализ. DLKŽ показывает, как растрескивается это широкое и глубокое семантическое поле. Язык неизбежно меняется. Что следует сохранить, а что несущественно — вот главный вопрос. Я не стану комментировать или ставить под сомнение важность устойчивости выражения (и орфографии). Язык усваивается бессознательно, поэтому механизмы бессознательного восприятия имеют решающее значение для жизнеспособности языка. Чтобы знать, что и как сохранять, его необходимо тщательно изучить.

Теперь рассмотрим четвёртый вариант предложения, в котором последний глагол nokti заменён глаголом nykti.

Исчезла рута, исчезла мята, исчезла лилейка, исчезли мои молодые дни, как зелёная рутка.

Он приведён не для того, чтобы заменить текст песни. К сказанному о двусмысленности больше нечего добавить. Выражение в этом предложении (nokti / nykti) сохраняет двусмысленность в первой части предложения (nóko lelijėlė), но обнаруживает для сознания угрозу во второй части (nyko mano jaunos dienos). В фольклоре точка перехода глубоко скрыта в полисемии глагола nokti. Это предложение выводит точку перехода на уровень сознания (как и интерпретация SEJL), но благодаря фонологическому сходству она остаётся погружённой в подсознание. Это не какой-то новый лингвистический факт, противоречащий выводам сравнительного языкознания. Это указание на семантически связанное скопление, охватывающее обе формы праязыковых корней. Семантическое целое (гештальт) существует в языке и объединяет оба этимологических гнезда, находящихся с фонологической точки зрения «на аблаутном расстоянии». Nokti / nykti — пример, мотивирующий название фоносемантические сказания. Сказание — термин нарративного уровня. Эта статья посвящена методике поиска и описания таких структур. В этом примере фоносемантическое сказание охватывает весь континуум выражений в LKŽ: nokti, nykti, neikti, niūkti, [...] niekas, naktis [...] и т. д. Основу семантического гештальта составляет упомянутая пара метафор и точка перехода. С точки зрения «алхимии дискурса» Пола Куглера, это скопление фонетически близких слов, объединённых эмоционально сильно мотивированным смысловым

¹⁴ Dojrzewala в словаре переводится как «созревает, спеет». Как мы видели, LKŽ не приписывает эти значения цветам. Не возьмусь судить, можно ли употреблять польское слово dojrzewala не только о плодах, но и о цветах.

252

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

целого — imago. Кстати, угроза точки перехода, связываемой с nokti / nykti, подробно описанная в Книге превращений, та же, о которой говорит главный пример из исследования психоаналитика (утрата девственности; Kugler 1980: 11). Однако комплексу содержаний бессознательного, описываемому психоаналитиками, недостаёт структурного устройства. Архетипы коллективного бессознательного Юнга обнаруживают лишь весьма общие черты. Здесь нужно перекинуть мост к более прочной опоре — математике. Швейцарский психолог чилийского происхождения Рафаэль Нуньес (ныне работающий в Калифорнийском университете в Сан-Диего), анализируя переписку Юнга с известным физиком Вольфгангом Паули, отмечает концептуальное соответствие между архетипами коллективного бессознательного и образ-схемами, используемыми в когнитивной лингвистике (Núñez 2008: 9). В конце тысячелетия Нуньес вместе с одним из основателей когнитивной лингвистики Джорджем Лакоффом раскрыл когнитивную структуру математического мышления (Núñez, Lakoff 1998; Lakoff, Núñez 2001). Это первые шаги к уже упомянутому нами научному исследованию математического творчества, выполненному Адамаром ещё полвека назад (см. 1.3). Сегодня исследователи, работающие в этом направлении, используют как методы когнитивной лингвистики и психологии, так и нейрофизиологические измерения мозговой активности (см. Núñez, Marghetis 2014; Marghetis, Edwards, Núñez 2014; Dehaene, Brannon 2011; Dehaene 2014).

1.5. Создание фоносемантических сказаний

«И в наше время ремесленник — это тот, кто всё делает сам, собственными руками и, в отличие от мастера [специалиста] в определённой области, используя всяческие, зачастую случайные средства».

Claude Levi-Strauss

Подводя итог, можно сказать, что фоносемантическое сказание — это скопление фонетически близких слов, семантическое содержание которого образуют пространства значений слов, динамика времени и сил (ELD), составляя целое, часто приобретающее эмоциональную окраску. Где искать такие сказания? Ответ: в LKŽ. Куглер интересуется проявлениями бессознательного в человеческой психике и исследует случаи, когда скопления фонетически близких слов можно обнаружить в сновидениях или видениях. В болезненной психике (описанный Фрейдом случай Rat Man) или в оговорках проявляется состояние индивидуальной психики. Непосредственно в языке сказания можно искать в созданных текстах или в самой структуре словаря. Фольклор, как мы видели, скрывает когнитивную структуру в многозначности слова — ėbėja. Синтагматически созвучия развиваются через парадигмы словоизменения и словообразования (LKŽ: Aš keleivis keleivėlis, keleliu keliavęs KlpD20). Текстов

Įžvalgos / Insights

253

ALGIRDAS SAUDARGAS

Фольклор, по-видимому, не создает последовательностей фонетически близких, но неродственных слов (ср. nóko lelijėlė / nyko mano jaunos dienos). Такие тексты были бы замечены и изучены. Проблему можно проиллюстрировать искусственным текстом. Сравним три истории о воронах:

I. Ждут три вороны. Одна улетела, другая осталась, третья всё ещё ждёт.

II. В клетке ждали три ворона. Время летело мимо. «Уже время», — сказал один ворон и вылетел наружу. Второй ворон остался. Он держал в клюве сыр и думал: «я голоден, меня не согнуть». Третий ворон всё ещё ждал. Его томила тоска по родным местам. «Больше никогда», — прокаркал он.

III. В клетке сидели три ворона. Жизнь проходила мимо. «Пора», — сказал один ворон и вылетел из клетки. Второй ворон не улетел. Он держал в клюве сыр и думал: «я не ел, меня не заставить». Третий ворон задержался. Его тянула тоска по родным местам. «Больше никогда», — прокаркал он.

Субъекты первой истории — три вороны, а все глаголы имеют одинаковую согласную структуру корней L/K, хотя и не обязательно являются родственными, поскольку принадлежат к разным этимологическим гнёздам (laukti < *leuk; lėkėti < *lek; likti / laikyti < *leiku / *liku). Во второй истории приведены и другие слова с такой же структурой корней L/K (laikyti, lenkti, alkti, laukan, laikas). Вороны заменены воронами-чёрными, с которыми в фольклоре связано множество ассоциаций; сыр отсылает к известному сюжету басни, а фраза «больше никогда» напоминает поклонникам поэзии Эдгара По знаменитое стихотворение «Ворон» (англ. The Raven). В третьей истории уже нет ни одного слова с корнями типа L/K, но её сюжет почти не изменился.

Никто не создает тексты первого типа и не говорит так. Вторая история развивает семантическое ядро глаголов первой истории, используя корни того же типа (за исключением последнего предложения). Третья история сохраняет когнитивную структуру дискурса, хотя все фонологические связи удалены. Таковы языковые тексты. Но устройство языка никуда не исчезло. Как мы видели, психологические эксперименты и даже точные измерения электрической активности мозга свидетельствуют о том, что в бессознательных механизмах слова связаны как семантически, так и фонетически. Таким образом, фоносемантические комплексы проявляются и влияют на мышление и речь. Психоаналитики замечают их в своих исследованиях. В языке они закреплены в морфонологических парадигмах. Но в грамматиках зафиксировано не всё. Поэтому ответ таков: фоносемантические сказания заложены в когнитивной структуре значений слов LKŽ.

Фоносемантическое сказание не найти в текстах. Его нужно поставить. Начнём с фонологической части, выбрав совокупность слов с корнями одинаковой структуры. Затем, используя когнитивно-лингвистическую

254

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

технику, выстроим структуру семантического содержания слов совокупности в пространстве, времени и динамике.

Обратимся к рисунку 7, который поможет показать, что метод, применяемый в этом исследовании, не противоречит известным языковым фактам, а дополняет их. На один и тот же столбец словоформ можно смотреть с лингвистической точки зрения (слева) или экстралингвистически (справа)¹⁵. Рассмотрим внимательнее оба способа. Словоформы расположены вертикально в соответствии с гласной корня (включая отсутствие гласной — ø). Корни всех слов имеют одинаковый согласный скелет (который мы будем обозначать K/L, а различая вокализованные и невокализованные: K-L и KL-). Слева указаны реконструированные формы корней праиндоевропейского языка; здесь и в других местах (если не указано иное) я взял их из Smoczyńskiego Słownik etymologiczny języka litewskiego. Таким образом, вокализованные корни принадлежат к двум разным этимологическим гнёздам, а глаголы kloti, klėsti и klysti также не являются родственными между собой.

Глаголы kelti / kilti, kalti / kulti, kloti, klėsti, klysti фонологически близки. Можно утверждать, что их фонологическая близость такая же, как при чередовании гласных корня (апофонии). Kelti / kilti — родственные слова, поэтому различие их структуры относят к апофонии. Kelti / kalti не являются родственными, и их фонологическое сходство не относят к чередованию гласных корня, хотя гласные корня различаются так же, как в kelti / kalnas. Соотношение гласных корня в kelti / kloti в литовском языке вообще не относят к апофонии, но такое сочетание согласных встречается в родственных словах других языков (Smoczyński 2006). Корни можно сгруппировать по их согласному составу (см. рис. 8). Схема составлена путём отбора из SEJL всех этимологических гнёзд с соответствующим литовским согласным скелетом. Множество корней, расположенных от узла вниз по направлению стрелок, будем называть пучком корней (ŠP). Например, ШП K-L составляют корни со следующими скелетами: K-L; K-LB; K-LP¹⁶. Числами обозначено количество этимологических гнёзд. Таких гнёзд в ШП L/K мы обнаружили семь, а в K/L — девятнадцать. Суть нашего исследования не зависит от точности этого распределения. Иная методика или возможные ошибки при интерпретации данных источника не меняют главного вывода — многочисленности отдельных групп значений, не связанных между собой.

¹⁵ Claude’as Vandeloise’as (Vandeloise 2010: 171) savo erdvinių žodžių genezės sistemoje lingvistinį požiūrį vadina vidiniu (an. internal lexical formation), o ekstralingvistinį – išoriniu (external lexical formation) kalbos sistemos atžvilgiu. Jo sistema remiasi ekstralingvistiniu erdvės sąvokų genezės mechanizmu (plg. skirsnyje 2.1 minimą Herberto Clarko P- erdvės ir L- erdvės skirtį).

¹⁶ Такая нотация двусмысленна: она одинаково обозначает и сам согласный скелет, и начинающийся с него пучок корней. Это не вызывает путаницы, поскольку из контекста ясно, о чём идёт речь.

Įžvalgos / Insights

255

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 7. Корни с согласными K/L

Это лишь упорядочение информации — ШП не приписывается никакого лингвистического содержания. Однако ШП составлена не на основе фонетики, а на основе сравнительного языкознания (например, lizdas относилось бы к ШП S–D)¹⁷.

¹⁷ Этим составление ШП отличается от схемы Паулюса Славенаса, основанной на фонетике (см. первый раздел).

256

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sąkmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 8. Этимологические гнёзда с согласными K/L

В LKŽ находим следующие основные значения глаголов: kélti 1. «поднимать наверх что-либо тяжёлое» 1 kálti 1. «бить молотом, ударами вгонять, вбивать» klóti 1. «стелить, класть, укладывать что-либо на поверхность» 1 klė́sti 1. «подметать, мести, разметать» klýsti 1. «идти не той дорогой, незаметно сбиться с правильного пути»

Непосредственное сопоставление этих значений кажется произвольным. С точки зрения традиционной или структурной семантики эти значения не дают оснований связывать неродственные глаголы. Методика Греймаса позволяет различать линейное (kelti, kalti) и нелинейное (kloti) движение (см. Greimas 2005a: 64; Nastopka 2010: 144)¹⁸. Структуралистская методика, основанная на противопоставлении оппозиций, здесь останавливается. Когнитивное устройство пространства ей не раскрывается. Когнитивная лингвистика изучает значения слов не в замкнутой языковой системе, а опирается на общие закономерности мышле-

¹⁸ Строго говоря, значение глагола kloti, согласно анализу Греймаса, относится не только к семантическим осям пространственности, но и горизонтальности (латеральности). Для дальнейшего рассуждения это несущественно.

Įžvalgos / Insights

257

ALGIRDAS SAUDARGAS

тельности, то есть на нашей схеме подходит к слову с экстралингвистической (правой) стороны. Такой подход не противоречит фактам сравнительного языкознания, а дополняет их. То, что вокализованные корни обозначают линейное движение (kelti — поднять с поверхности; kalti — вернуть обратно на поверхность), а корни с сочетанием KL- — нелинейное движение, является эмпирическим фактом. Для языковой системы литовского языка этот факт экстрасистемен и потому кажется произвольным. Когнитивный метод находит для этого факта место в экстралингвистической системе восприятия пространства.

Левый конец рисунка 7 надёжно закреплён на берегу сравнительной лингвистики. Только специалист с большим опытом может предложить, что там можно надёжно исправить. Чтобы соорудить «подвесной мост», мы должны надёжно закрепить и правую (экстралингвистическую) часть. Как уже упоминалось, методы структурной лингвистики здесь больше не работают. Мы остаёмся в поле дискретных этимологических гнёзд, семантически не связанных друг с другом. Внутри этимологического гнезда семантическая связь обязательна (если только она не стёрлась в ходе развития языка), тогда как между гнёздами семантические связи произвольны по отношению к фонологии. ШП нетрудно спроецировать на множество значений LKŽ. Элементарными объектами нашего исследования являются лексемы из LKŽ. Мы не ставим под сомнение описания каких-либо значений. Экстралингвистический подход существенно меняет взаимное соотношение лексем там, где корни имеют глубокую и богатую структуру ELD. Это не означает, что словарь следует переписать, изменив порядок лексем. ELD перестраивает лексемы нелинейным образом — это уже не фрагмент словаря, а эпизод семантической сети.

В правой части рисунка 7 изображены наиболее общие схемы ELD, соответствующие различным группам слов. Поднимая предмет, мы извлекаем его с поверхности и помещаем над ней. Забивая, мы поступаем наоборот — возвращаем предмет на поверхность. Оба движения линейны, то есть одномерны. Укладывая, мы совмещаем двумерные поверхности. Такое рассуждение будет осмысленным, если мы укажем совокупность этих схем, некий гештальт, относительно устройства которого значения слов связаны или различаются. Эту совокупность порождают основные глаголы kelti и laikyti в своих основных значениях. Концептуальное содержание глагола kelti указывает на земное притяжение, или гравитацию. Опыт гравитации вызывает пространственный референциальный фрейм (AF) определённого устройства и ограничивает характер динамики сил. Существенная особенность — разделение изотропного трёхмерного пространства на двумерную поверхность, которая остаётся изотропной, и одномерное вертикальное направление. Предметы имеют вес, и мы поднимаем их вертикально вверх, однако вес предметов одинаков во всех точках земной поверхности. Задача второй главы — показать, что значения слов ШП K/L мотивированы согласно AF_K-L, в котором двумерная поверхность не ограничена, а L/K — согласно AF_L-K, в котором двумерная поверхность ограничена и замкнута. Все наблюдения, сделанные в нашем исследовании, как упоминалось выше, ограничены принципами языковой системы (мы отбираем только слова балтийского происхождения, отбрасывая звукоподражания и заимствования), но не скованы ею. Иными словами, исследование не противоречит известным лингвистическим фактам,

258

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

но дополняют их. Откуда берётся эта дополнительная информация? Лексикология отделяет свой объект исследования от грамматики. Она изучает только имена и их семантическое содержание, инвариантное в отношении словоизменения. Однако структуры ELD чаще всего выражаются в грамматической информации. Иерархические системы, порождающие понятия пространства, иллюстрируются предлогами различных языков. Классификацию форм динамики сил Talmy прежде всего обосновывает синтаксическими структурами. Грамматическая система литовского языка также располагает аналогичными, более или менее систематизированными средствами выражения. В нашем исследовании источником информации служит распределение семантического содержания фонологически близких корней (включая полисемию). Иными словами, информацию ELD, обычно заключённую в грамматических формах выражения, мы ищем в лексике слов. Грамматическая информация обычно создаётся посредством сочетания значимых морфем. В нашем случае информация ELD заключена в самом корне. Слово namas членится на морфемы — корень nam- и окончание -as. Информация, передаваемая морфемой nam- (понятие дома) и -as (именительный падеж), суммируется посредством композиции в информацию, передаваемую словом namas. Такой подход характерен для традиций структурной и генеративной лингвистики. Сегодня его уже недостаточно. Это не означает, что данный подход ошибочен, но означает, что он ограничен. Он раскрывает лишь один аспект явления. Традиция когнитивной лингвистики смотрит на это иначе. Прежде всего, хотя лексическая информация (передаваемая корнем) и грамматическая информация (передаваемая окончанием) по своей природе существенно различаются, обе они значимы (Talmy 2000: 21; Langacker 2008: 18). Грамматика — это не правила, но она обладает семантическим содержанием. Корень (nam-) открывает доступ к энциклопедической памяти через фрейм, на который указывает конкретный контекст. Окончание (-as) открывает доступ к грамматической парадигме: сети форм словоизменения или словообразования, в которой nam- является фонологическим инвариантом. Корень не имеет значения. Значения есть только у слов. Каждое значение слова — это инвариант употребления. Именно таким образом составлен LKŽ. Каждая лексема представляет лемму (репрезентирующую словоизменительную парадигму), её описание (семантический инвариант употребления) и примеры употребления. SEJL представляет последовательность фонологических трансформаций от реконструированного индоевропейского или балтийского корня до корня слова. Строго говоря, значение имеет только лексема (описываемая в LKŽ посредством определения), а семантическое содержание слова (за исключением достаточно редких и не представляющих интереса исключений) образует совокупность входящих в него лексем. Эта совокупность — не просто пронумерованный список лексем: она включает семантическую мотивацию связи между содержаниями (описаниями) лексем. Таким образом, значение слова, приводимое как основное, лишь представляет всю мотивированную систему значений слова. Семантическое содержание этимологического гнезда охватывает мотивированную систему всех значений всех родственных слов. Выбор основного значения слова ставит перед лексикографами множество синхронных и диахронных проблем (Jakaitienė 2005: 2010). Тем более «основное значение», приписываемое реконструированному корню, редко адекватно представляет семантическую

Įžvalgos / Insights

259

ALGIRDAS SAUDARGAS

структуру. Особенно это заметно, когда мы рассматриваем семантическое содержание этимологического гнезда только литовских (или балтийских) слов, а «основное значение» навязывается авторитетом классических языков¹⁹. Богатое семантическое содержание литовского гнезда, представленное в LKŽ как на ладони, просто игнорируется. Укореняется порочная привычка рассматривать корень (слова или реконструированный в праязыке) как обладающий значением, причём этим значением часто манипулируют. Такой подход к семантике необходимо изменить. Более точное мышление (в смысле науки о семантике) должно рассматривать семантическое содержание последовательности {лексема < слово < корень < реконструированный корень} как последовательное раскрытие обеих неопределённостей. Лексема выражает предельное стремление к однозначности в сознательном языке. Реконструированный корень обладает наибольшей неопределённостью. Именно в такой перспективе можно говорить о значимости пары согласных. Это тем более не значение, а мотивированная совокупность всех слов, всех значений. Фоносемантическая сага и есть смысл СП — её мотивированное семантическое содержание. Последовательность можно продолжить: {лексема < слово < корень < реконструированный корень < фоносемантическая сага}.

На связь между структурами СП и ELD указывают и упоминаемые Patackas симметрия и так называемые законы nokti / nykti, и сеть корней Slavenas. Эти прозрения предшественников не были признаны наукой о языке, поскольку, как уже упоминалось, фонологические связи являются экстра-системными, а семантические — экстралингвистическими. Тем не менее для них можно найти место, например, в параллельной архитектуре Ray Jackendoff (Jackendoff 2003).

Генеративная структура морфологии и синтаксиса, опирающаяся на фонологическую систему, составляет основной принцип систематизации языковых фактов. Автономная система знаний, описывающих язык, основы которой заложил Ferdinand de Saussure, а формальную строгость которой придало поколение генеративистов во главе с Noam Chomsky, обосновала стремление к превращению языкознания в точную науку и породила иллюзию полной формализации языка. Попытки генеративной лингвистики формализовать язык называли когнитивной революцией на фоне поисков искусственного интеллекта. Направление когнитивной лингвистики возникло как реакция на утративший плодотворность формализм генеративных методов. Заняв промежуточную, своего рода примирительную позицию, Jackendoff предложил параллельную архитектуру, отметив, что в языке существует не одна особая независимая генеративная система. Подход параллельной архитектуры призывает после описания отдельных генеративных структур исследовать их взаимосвязи. Основными являются генеративные структуры фонологии, синтаксиса (включающего также морфологию) и семантики. Помимо них, Jackendoff упоминает также пространственную структуру (см. рис. 9). Сам автор признаёт, что пространственная структура охватывает также восприятие времени и формы динамики сил (Jackendoff 2003). Пространственные,

¹⁹ Pgl. MA 2006: 396, 404, kur prokalbės šaknys *h₁enek- ir *bher- indoeuropiečių kalbų spektre apima reikšmes ‘imti’, ‘nešti’ ir ‘duoti’ plačiame freime, bet „pagrindinė reikšmė“ parenkama pagal „autoriteta“.

260

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 9. Параллельная архитектура по Jackendoff

фоносемантическая

РИС. 10. Фоносемантическая сага в параллельной архитектуре

Įžvalgos / Insights

261

ALGIRDAS SAUDARGAS

Взаимодействие (динамика) времени и сил, его восприятие и выражение в языке в последние десятилетия изучаются всё интенсивнее. В своей параллельной архитектуре Джекендофф предлагает описывать порождающие фонологические, синтаксические и семантические структуры и исследовать их взаимосвязи.

Для пространственной структуры он указывает связь только с концептуальной структурой. Это распространение содержания понятий через различные человеческие чувства (модальности). Связей структур ELD с синтаксисом или фонологией он не предусматривает. Прямая связь ELD со звуковым строем языка и есть та область, где лежат упомянутые нетронутые целинные земли литовского языкознания. Наш подход предлагает непосредственное выражение структур ELD в фонологии. Иными словами, такой подход постулирует, что связь концептуальной структуры с фонологическим выражением сопровождается не только связью через синтаксис (включая морфологию), но и связью через ELD. Помня о постоянно подчёркиваемой последователями когнитивной лингвистики осмысленности грамматики (включая синтаксис) и о преобладании информации ELD в грамматическом содержании, мы можем дополнить треугольник параллельной архитектуры Джекендоффа до тетраэдра (см. рис. 10).

2. ПРИТЧА О ПУТИ И ВРЕМЕНИ

2.1. Восприятие пространства, времени и динамики и их выражение в языке

«Итак, исходный образ пространства — это априорное созерцание, а не понятие»

Imanuelis Kantas (Kantas 1982: 77)

Спросим, что изображено на рисунке 11 — цветок в руке или на руке? Очевидно, что выбор местного падежа или предлога ant зависит от того, как, глядя на рисунок, мы разделим пространство: будет ли рука восприниматься как вместилище (закрытая поверхность) или как опора (открытая поверхность).

Эта ситуация не случайно в последнее время привлекает особое внимание²⁰. В ней пересекаются выражение силовой динамики и восприятия пространства. Подробно изучалось как употребление английских предлогов on / in, так и системы предлогов различных языков. В исследованиях языка контекст, относительно которого говорится о размещённых предметах, называется системой отсчёта. Психология изучает, как воспринимаемое органами чувств

²⁰ См. Evans, Chilton 2010 и многочисленные ссылки там.

262

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 11. Цветок в руке или на руке?

Образ интерпретируется в том или ином фрейме отсчёта. С точки зрения семантики здесь сталкиваются ономасиологическая перспектива (как можно по-разному назвать одно и то же переживание) и семасиологическое исследование (к каким ситуациям применяется тот или иной многозначный предлог). И то и другое обнаруживается при выборе разделения трёхмерного пространства двумерной поверхностью.

Пространство трёхмерно и изотропно. Поместить что-либо в пространстве мы можем только относительно чего-либо другого. В математике и использующих её точных науках предметы размещаются относительно системы координат. Языки располагают собственными средствами выражения отношений декартовой системы координат: вверх / вниз; вперёд / назад; влево / вправо (Landau, Jackendoff 1993). Пространственные отношения выражаются как лексическими, так и грамматическими средствами. Фреймы отсчёта могут быть разными, и языки используют их по-своему.

Анализ Герберта Кларка, представленный ещё в 1970-е годы, предлагает подход, непосредственно ставящий вопрос о том, как мы воспринимаем пространство (Clark 1973). Кратко рассмотрю этот подход. Ребёнок рождается в мире, где ходит прямо по ровной земле и повсюду ощущает действие гравитации. Это формирует у него структуру восприятия пространства, которую автор называет перцептивным пространством — П-пространством. Начиная говорить, ребёнок использует для описания этого опыта пространственные языковые термины, образующие систему, которую автор называет Я-пространством (языковым пространством). Кларк рассматривает две гипотезы: гипотезу корреляции и гипотезу сложности. Гипотеза корреляции утверждает, что по своей структуре Я-пространство должно соответствовать П-пространству. Гипотеза сложности предполагает, что ребёнок сначала усваивает более простые термины, а затем более сложные (см. Clark 1973: 28).

Разумеется, со времени упомянутой статьи Кларка прошло не одно десятилетие междисциплинарных исследований. Я упомянул эту статью, поскольку сформулированные в ней две гипотезы задают общий контекст этой главы. Литературу о восприятии пространства и его выражении в языке трудно охватить целиком. Общий обзор и анализ два десятилетия назад представил Стивен К. Левинсон (Levinson 1996), а сборник более поздних работ отредактировали Эванс и Чилтон (Evans, Chilton 2010). Там можно

Įžvalgos / Insights

263

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 12. Разделение трёхмерного пространства бесконечной плоскостью или ограниченной поверхностью

найти и множество ссылок по соответствующим темам. К ним можно добавить обзор восприятия пространства, времени и чисел мозгом (Dehaene, Brannon 2011), а также недавно вышедшую монографию Чилтона (Chilton 2014).

Декартова система координат вводит по одной оси для каждого измерения трёхмерного пространства. Нас интересует самый первый шаг, уменьшающий изотропность пространства. Мы рассмотрим исходный шаг, при котором три измерения разделяются на двумерную поверхность и одномерную линию. На этом начальном этапе разделения двумерная поверхность остаётся изотропной. Перед нами два фундаментальных и простейших варианта — бесконечная плоскость или замкнутая поверхность. Если разделить трёхмерное пространство плоскостью, оставшимся измерением будет вертикальное направление, пересекающее поверхность. Плоскость остаётся изотропной. В случае замкнутой сферы оставшимся измерением будет радиус, идущий из центра. Сфера также остаётся изотропной (см. рис. 12).

В структуре литовских корней этому соответствует отображение инверсии K/L >< L/K в фреймы отсчёта AF_K-L и AF_L-K. Структуры восприятия пространства чаще всего изучаются на уровне синтаксиса. Рассматриваются системы предлогов различных языков. Пока не удалось найти исследований о том, как исходное разделение пространства проявляется в языке. В каждом случае фрейму отсчёта можно приписать тот или иной характер разделения. Такое разделение тесно связано с классификацией фреймов отсчёта на эгоцентрические и аллоцентрические, но не совпадает с ней. В качестве основы для изучения литовских корней мы возьмём это исходное уменьшение изотропности пространства.

Разделение пространства взаимодействует с восприятием времени и динамики сил. Во фрейме AF_K-L время воспринимается как одномерное или иное движение в пространстве. Между тем во фрейме AF_L-K время обладает собственной уникальной природой, не сводимой к пространственной форме, это

264

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

gražiai parodo lietuviški veiksmažodžiai laukti ir likti (plg. Galton 2011). Toks erdvės padalijimas glaudžiai susietas su dvejopų jėgų santykiu. Jei perkeliant vieną daiktą judesys perduodamas kitam, tai gali vykti dviem būdais: judesį valdantis daiktas kito atžvilgiu yra atrama arba talpykla. Tai aišku iš mūsų pradinio pavyzdžio. Bet, pereidami nuo sintaksės lygmens prie šaknies sandaros, lietuviškų šaknų semantikoje atveriame gilesnę erdvės, laiko ir jėgų dinamikos santykį. Neurofiziologiniai erdvės suvokimo tyrimai parodė, kad smegenys taip pat linkusios trimatę erdvę dalyti į paviršių ir vertikalią kryptį.²¹

Сказанное можно обобщить в таблице:

AF_K-L

AF_L-K

открытая

закрытая

путь

время

пространство

плоскость + вертикаль

сфера + радиус + точка

время

траектория в пространстве

длительность в точке

сила

распределённая по поверхности, действующая вдоль линии

сосредоточенная в точке

2.2. Динамика сил в полисемии глаголов kelti и laikyti

Pasigilinkime į jėgos dinamiką pagal Leonardo Talmy (Talmy 2000: 409; De Mulder 2007). Kadangi šis, kognityvinėje lingvistikoje jau senokai tapęs klasika, metodas lietuviškuose semantikos tyrimuose dar labai retai sutinkamas, išdėstysiu jo esmę smulkiau. Jėgos dinamika nusako santykį tarp dviejų sąveikaujančių jėgų: agonisto ir antagonisto. Agonistas tai tas objektas, į kurį nukreiptas sakinio dėmesys ir kuris arba pasižymi polinkiu išlaikyti esamą stacionarią būseną, arba pats turi potenciją judėti ar kitaip veikti. Antagonistas veikia priešingai agonistui. Susidaro keturios situacijos. Dvi situacijos yra, kai antagonistas nugali agonistą:

JDa — агонист стремится сохранить стационарное состояние, но антагонист приводит его в движение;

JDd — агонист обладает потенцией к движению, но антагонист удерживает его.

Две другие ситуации аналогичны, однако антагонисту не удаётся одолеть агониста, и тот сохраняет неподвижное состояние или движение. Они обозначены соответственно JDb и JDc. В своей монографии Talmy (2000: 412) преимущественно исследует динамику сил, проявляющуюся в синтаксисе предложения. Если мяч (баскетбольный, футбольный или для гольфа) лежит

²¹ Žr. trimatės erdvės neurofiziologinių tyrimų apžvalgą (Jeffery et al. 2012).

Įžvalgos / Insights

265

ALGIRDAS SAUDARGAS

на земле, он там и останется, если только кто-нибудь не пнёт его, не возьмёт или иным образом не сдвинет с места. Допустим, дует достаточно сильный ветер, который приводит мяч в движение. Тогда ситуацию JDa описывает такое предложение: При сильном ветре мяч катится по полю. Если положить мяч на склон, он будет стремиться скатиться вниз, если только кто-нибудь не удержит его: Мяч не скатывается со склона, потому что его удерживает густая трава. Здесь имеем случай JDd. В обоих случаях мяч — агонист, на котором сосредоточено внимание высказывания. Ветер и густая трава — антагонисты, которые, вступая в ситуацию, изменяют (или стремятся изменить) состояние агониста. Talmy считает эти две схемы основными, поскольку они вводят в язык действие и его причину. Он символически обозначает их союзами поскольку / потому что: Мяч катится, потому что / поскольку дует сильный ветер; Мяч не катится, потому что / поскольку его удерживает густая трава. Ещё две ситуации описывают неудачное воздействие антагониста; Talmy символически обозначает их словом несмотря на (англ. despite): Мяч лежит неподвижно, несмотря на сильный ветер; Мяч катится, несмотря на густую траву.

Нас интересуют те случаи, когда динамика сил заложена в самой глагольной основе. Иными словами, мы будем исследовать содержимое динамики сил в значении глагола. Перейдя к примерам из литовской лексики, мы можем представить их в виде, показанном на рисунке 13. Здесь мы сопоставляем основные значения kelti и laikyti и их отрицания:

kelti I.1. «поднимать наверх что-либо тяжёлое» Подними копну. Сможешь поднять её с земли?

kelti I.10. «пахать, вспахивать» Ой, коты, котёнок, почему не вспахал поле, почему льна не посеял?

laikyti 1. «держать, чтобы не упало, не вырвалось» Стоит девица у его сторонки, держит в ручке шёлковый платочек; Хорошо ты сделала, сестрица, что не держала в поводу коней.

На этом рисунке круг обозначает агониста, а полумесяц — антагониста. Стрелка или точка в центре круга указывает на тенденцию агониста (двигаться или оставаться на месте), а плюс в полумесяце или круге показывает, кто побеждает — антагонист или агонист. Внизу пунктирная линия изображает конечный результат: движение или неподвижность. В предложениях из LKŽ глагол, передающий JD, выделен полужирным шрифтом, а агонист подчёркнут.

JDa и JDd раскрывают семантику динамики сил основных значений kelti I.1. «поднимать наверх что-либо тяжёлое» и laikyti 1. «держать, чтобы не упало, не вырвалось». Как отмечалось ранее, это две основные схемы, поскольку они указывают на возможные изменения ситуации: антагонист побеждает, приводя агониста в движение (JDa) или останавливая его (JDd). В обоих случаях плюсом обозначен полумесяц антагониста. Неудивительно, что эти схемы выражают значения основных значений (kelti I.1 и laikyti 1). Две другие схемы указывают на случаи, когда побеждает агонист и ситуация остаётся неизменной. Схемы JDb и JDc можно получить из схем JDa и JDd, применив логическое преобразование — отрицание. Рассмотрев схемы JDa и JDb, видим, что они различаются только переносом знака плюса из полумесяца (антагониста) в круг (агониста). Такова семантика отрицания: усилия антагониста отменяются, и побеждает агонист (сохраняет свою тенденцию): не поднял (не поднимал) копну (поле). Аналогично, перенося

266

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

13 РИС. Динамика сил с отрицанием

плюс, переходим от JDd к JDc (не удержал, не сохранил, не удержал жеребят пёстрых лошадей (шёлковые платочки)).

Схема Talmy раскрывает четыре возможных отношения между агонистом и антагонистом. Нас интересует её связь с восприятием пространства. Я покажу, что при разделении четвёрки схем вертикальной чертой расположенные слева JDa и JDc воспринимаются во фрейме AF_K-L, а оставшиеся справа JDb и JDd — соответственно во фрейме AF_L-K (см. рис. 14).

Чтобы выявить восприятие пространства, предложения JDb и JDc с отрицанием я заменил употреблением непереходных глаголов подниматься и оставаться. Рассмотрим непереходную форму глагола подниматься. Она обозначает состояние предмета. Когда предмет поднимаем, он поднимается. Однако примеры, приведённые в LKŽ, и само описание свидетельствуют о другом:

подниматься 1. «двигаться вверх» За клёном поднимается месяц.

Įžvalgos / Insights

267

ALGIRDAS SAUDARGAS

14 РИС. Динамика сил и разделение пространства

Месяц поднимается не потому, что его кто-то поднимает. Ни в повседневном мировосприятии, ни опираясь на знания астрономии мы не сможем указать силу, которая поднимает его согласно схеме JDa. И сам месяц не поднимается. Месяц просто поднимается. Предложение выражает наблюдаемое движение месяца относительно клёна. Иными словами, в предложении о динамике сил её больше нет. И всё же пара слов поднимать / подниматься не допускает полного отсутствия. Динамика сил не исчезла, но отодвинута на периферию восприятия — на задний план. На переднем плане — чистое пространственное движение. Существенный различительный признак семантики поднимать / подниматься — перенос JD с переднего плана (профиля) на задний план, оставляя профиль

268

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

пространству-времени. Поэтому это предложение мы ещё условно можем поместить в схему JDc. Сравним эту ситуацию со схемами основных значений поднимать (JDa) и держать (JDd). Месяц поднимается не потому, что его кто-то поднимает, а потому (согласно исходной интерпретации Talmy), что он поднимается, несмотря на гравитацию. Таковы все прямые (без метафорического переноса) предложения из LKŽ, описывающие явления:

Вверх поднялись гигантские облака пыли.

Весной с твоих лугов поднимается тёплый туман.

Полумесяц, утративший в схеме знак «плюс», с одной стороны, пришёл из JDd (гравитация не способна удержать в поле зрения поднимающийся месяц). С другой стороны, он отражает одну из двух взаимодействующих сил JDa (гравитация — не сила, которая поднимает, а сила, которая мешает поднимать). Побеждающая сила антагониста, как мы видели, больше не участвует вовсе, а в проигравшей схеме JDc сила антагониста — это гравитация, которую в схеме JDa побеждает поднимающая сила. Итак, семантика глагола подниматься — это вертикальное движение на фоне гравитации. Именно таков фрейм отсчёта AF_K-L, вызываемый глаголом поднимать. Следует отметить, что замена глагола подниматься возвратной формой подниматься в некоторых случаях уместна, но меняет смысл. Возвратный глагол остаётся в схеме JDa, если отождествить агониста с антагонистом. В других языках вместо литовского подниматься (или аналогичных глаголов) чаще всего употребляются именно возвратные формы. В литовском языке такая замена, если она не выражает когнитивную структуру, разрушает глубинную ткань нашего языка. Аналогичным образом можно рассмотреть и держать / оставаться. Для нас важно, что после ухода JD на задний план подниматься и оставаться оказываются в разных фреймах отсчёта. Глагол подниматься переводит к выражению одномерного движения, которое прекрасно символизирует существительное путь. Фрейм AF_L-K, после устранения сил, замыкает в ограниченном внутреннем пространстве без пространственного движения. Остаётся только время.

Пример из поэзии наглядно показывает, что глагол подниматься содержит в своём смысловом фоне JD. В LKŽ есть два предложения, иллюстрирующих лексему подняться 2 «двигаться вверх»:

Взмыли в небо пёстрые соколы V.Myk-Put.

Стая птиц поднялась Kl121.

В поэзии пёстрые соколы не могут подниматься вверх, как туман или просто стая птиц. Поэтому следующие строки стихотворения Винцаса Миколайтиса-Путинаса «Пёстрые соколы» раскрывают JD, отодвинутую на задний план:

Провожая угасающий жар поздно

Взмыли в небо пёстрые соколы.

Отринув обманчивые сны земли,

Распростёрли крылья свои в поднебесье.

Выясняется, что пёстрые соколы не просто взлетают, а разрывают связь с землёй, которая удерживала их, заманивая обманчивыми снами, а их поднимают расправленные крылья.

Įžvalgos / Insights

269

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 15. Глагол pakelti в разных точках отсчёта

Утверждение о том, что при переходе от глагола kelti к laikyti и наоборот мы воспринимаем их пространственное значение, заменяя одну точку отсчёта другой, требует более точного анализа. Поэтому мы найдём точку пересечения восприятия глаголов kelti и laikyti в полисемии (семасиологическая перспектива), где оба глагола выступают как синонимы, и покажем, что восприятие совпадающих значений различается только точкой отсчёта (ономасиологическая перспектива). Что означает популярная пословица Много рук большую ношу поднимают, нужно объяснять разве что младшеклассникам. Однако составители словарей понимают её по-разному. В LKŽ она приводится при значении

pakėlti I.1. «быть в состоянии поднять что-либо тяжёлое».

Между тем составители DLKŽ относят её к значению

pakelti 9. «быть в состоянии выдержать».

Последнее значение соответствует значению LKŽ

pakelti I.2. «быть в состоянии выдержать, вынести, перенести, осилить; стерпеть».

Значения в LKŽ соседние, так неужели они лишь немного различаются? Обратимся к рисунку 15.

В левой части рисунка — Атлант, на плечи которого возложен небесный свод. Глядя на изображение и слыша фразу Атлант поднял ношу, мы выберем значение DLKŽ, поскольку настроение изображения побуждает думать о статичном варианте, что подтверждает другое предложение из той же статьи: Я положу мешок на плечи — поднимешь? Динамичный рисунок справа не оставляет сомнений в том, что глагол поднимает в пословице Много рук большую ношу поднимают воспринимается согласно основному значению глагола в LKŽ.

270

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

DLKŽ — словарь современного языка, и такое смещение смысла указывало бы на изменение интерпретации. Однако изображение справа еще современнее, поскольку взято из учебных материалов для младших школьников²². Детям легче усвоить динамическую интерпретацию пословицы. Так, в рабочей тетради по истории для пятиклассников есть такое задание: на картинке изображены люди, расчищающие лес, а нужно сказать, с какой формой земледелия это связано и как изображение соотносится с нашей пословицей (Много рук поднимают большую ношу)²³. Ученики, читавшие о подсечно-огневом земледелии, без труда узнают его и объяснят, что одному человеку слишком трудно раскорчевать в лесу поле под пашню, но все вместе могут достичь цели. Пословица противопоставляет усилия одного человека совместному труду группы людей (много рук). Глагол поднимают в этой пословице второстепенен. Много рук могут выполнить и другие работы: откатить большой камень, построить высокую крепость или срубить деревья в лесу. Народная мудрость выбрала простую, но наглядную работу — поднять большую ношу. Глагол поднять привнес в пословицу свою двойственную природу. Контексты, в которых может употребляться пословица, различаются даже эмоционально, но ее поучительное содержание не меняется. Смысл пословицы инвариантен и не зависит от интерпретации значения глагола поднимают. Поэтому нет смысла спрашивать, какой словарь прав: обе интерпретации уместны. Это редко замечают, поскольку механизмы, обусловливающие различие, не доходят до сознания.

Наша цель — выразить с помощью схем JD переход от основных значений kelti и laikyti к совпадающим. Чтобы описать когнитивные свойства значений, нам нужно проникнуть глубже, до элементарного движения разума. Рассмотрим предложения:

Сосны выдержат бури.

Волны бушевали, пенилась вода, извивались змеи, и казалось, что корабль не выдержит бури.

Какой схеме JD соответствует содержание этих предложений? Вспоминая описание Talmy (Мяч лежит неподвижно, несмотря на сильный ветер), можно утверждать, что это JDb. Сосны (корабль) остаются в исходном состоянии (не сломаны), несмотря на бурю: сосны (корабль) выдержали (перенесли) бури. Вспомним, что схему JDb мы получили, отрицая JDa. Когда действие антагониста не удается или, как в случае с тем котом, антагонист отказывается действовать, агонист остается в неподвижном состоянии: кот лежит на земле, залежь не поднята. В данном случае отрицания нет, а преобразование схемы иное. Можно было бы употребить отрицание, чтобы описать ту же ситуацию, но глагол будет другим: бури не сломали сосен (корабль). Чтобы сблизить оба предложения с синтаксической точки зрения, нужно поменять местами подлежащее и сказуемое, то есть перейти к пассивной конструкции: сосны

²² Kašubienė 2012: 15 skaidrė.

²³ IPU 2014: 7.

Įžvalgos / Insights

271

ALGIRDAS SAUDARGAS

(корабль) не был сломлен бурями. Все употребления этих глаголов передают одно и то же содержание:

выдержать (бури);

перенести (бури);

не быть (бурями) сломленным.

Есть одно существенное различие. Сосны или корабль из агониста превращаются в антагониста. «Не быть сломленным бурями» и «выдержать (перенести) бури» различаются распределением внимания. Можно задаться вопросом, не сами ли сосны являются причиной бури (вызывают бури):

Сосны вызовут бури.

Сосны не вызовут бурь.

Все эти значения обобщает схема, в которой для нас важнее всего смена агониста (подчеркнут) антагонистом (см. рис. 16). Для наглядности, использовав вместо основного значения значение, полученное посредством концептуальной метафоры (pakelti VII. 2. ’сделать, вызвать’), мы получаем предложение о соснах, которые сами по себе не вызывают бурь, и можем сравнить его с предложением, полученным заменой atlaikys на pakels:

Сосны не вызовут бурь.

Сосны вызовут бури.

Формально предложения являются логическим отрицанием друг друга, но их схемы JD совпадают. Однако совпадает лишь тип схемы (JDb), а применение схемы различается: агонист и антагонист меняются местами. Подобно тому как кот совершенно не собирается поднимать целину и целина остается нетронутой, так и сосны сами по себе не способны вызвать бури, поэтому между соснами и возникновением бури нет причинной связи. Интерпретируя то же предложение с тем же глаголом поднимут / не поднимут, но отводя роль агониста не бурям, а соснам, мы получаем совершенно иной смысл, хотя схема остается прежней. Это не просто формальное перераспределение, а психологическое действие. Распределение ролей агониста и антагониста связано с порядком направления внимания. Агонист — не столько главный участник действия, сколько тот, на кого прежде всего обращают внимание. Антагонист вводится в уже известную ситуацию, и его воздействие оценивается относительно агониста. В предложении Сосны не поднимут бурь мы сначала обращаем внимание на бури, а затем включаем сосны в поле внимания, констатируя, что они не имеют причинной связи с возникновением бурь (не поднимут = не вызовут). В предложении Сосны поднимут бури распределение внимания противоположно. Сначала внимание обращается на сосны, а затем констатируется, что бури не смогут сломить сосны. Такое распределение внимания (в литовском языке) не зависит от порядка слов в предложении, но отражается в синтаксисе. В JDa или JDb с отрицанием антагонист выступает в роли подлежащего. Перенаправляя внимание, мы превращаем подлежащее в агониста.

Это своеобразная ситуация пассива, хотя грамматически это не пассивная форма. То же можно сказать о глаголе держать. В этом случае лучше подходит форма с другой приставкой: Сосны удержат бури. Отрицание этого предложения относится к JDb, а утвердительное

272

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

ĮDa

Сосны вызовут бури.

ĮDb

Сосны не вызовут бурь.

Сосны поднимут бури.

Сосны выдержат бури.

Сосны не удержат бурь.

ĮDc

ĮDd

Сосны удержат бури.

Рис. 16. Динамика сил глаголов поднимать и держать

Предложение переходит в схему ĮDd. Такая алхимия позволяет выделить искомое бессознательное движение разума. Это результат изменения порядка направления внимания. Оно преобразует значения основных значений (ĮDa и ĮDd) в совпадающее значение (ĮDb). Для нашего исследования существенно, что в значениях глаголов поднимать и держать трансформируется только схема ELD, но концептуальное содержание не меняется. В семасиологической перспективе основные значения одним-единственным движением разума преобразуются в одно из периферийных значений в расположении LKŽ или DLKŽ. Является ли эмпирический факт того, что эти значения синонимичны, произвольным? Это главный вопрос. Опровергнуть произвольность можно, выявив мотивацию. Семасиологическая перспектива должна показать, каков мотив такого расширения значения. В ономасиологической перспективе необходимо ответить на вопрос, почему одно и то же обозначается разными словами. В нашем случае мы имеем синонимы, полученные путем расширения

Įžvalgos / Insights

273

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 17. Схема полисемии глагола kelti

основные значения. Семасиологическая мотивация должна служить основой для ономасиологической мотивации.

Откуда возникает потребность в этом периферийном значении? Прежде всего рассмотрим действие, выражаемое глаголом kelti. Предмет, который нужно поднять, мы должны взять с поверхности земли в точке L1 и, преодолевая силу притяжения, переместить его на более высокое место L2 (см. рис. 17). Грамматические средства и контекст предложения могут выражать движение на разных этапах. Внимание может быть сосредоточено на начале движения (pakelti, atkelti – Ar pakelsi nuo žemės?), его завершении (užkelti – Kelk maišą į ratus) или охватывать всю траекторию (perkelti). В любом случае описываемое движение ограничено двумя стационарными состояниями, как сказали бы физики. Движение можно продолжать, перемещая груз всё выше, неограниченное число раз. Исследуемое нами периферийное значение возникает, когда мы хотим понять соотношение сил после остановки подъёма в промежуточном положении. Здесь мы сталкиваемся с упомянутым обращением внимания. Чтобы поднять предмет с земли, мы выступаем в роли антагониста (Kelk pūrą. Ar pakelsi nuo žemės?). Когда мы поднимаем груз, его нужно удерживать в руках, и тяжёлый предмет становится антагонистом, стремящимся сломить наше сопротивление (Uždėsiu maišą ant pečių, ar pakėlsi?). Почему литовский язык сохранил один и тот же глагол для обозначения этих ситуаций? Мы не сможем ответить на вопрос «почему» — это интересная проблема для будущих исследований. Наше исследование лишь показывает, что литовский язык тщательно и точно фиксировал эту ключевую точку динамики сил, в которой взаимодействие сил пересекается с важнейшими поворотами в восприятии пространства и времени. Чтобы выразить состояние JDb в точке L2, мы выбираем AF (см. рис. 18).

Если мы говорим laiko, то выбираем AF_L/K, и образ в пространстве статичен, меняется лишь время. Если мы говорим kelia, то выбираем AF_K/L, и образ динамичен, очерчивая путь движения в пространстве. Выбирая AF, мы раскрываем ономасиологическую идею

274

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 18. Наложение схем полисемии глаголов kelti ir laikyti

(ср. рис. 19). Это чрезвычайно важная информация для понимания архитектуры генеративной схемы ELD.

Язык концептуализирует основные, часто повторяющиеся черты наблюдаемого мира. Однако язык должен оставаться открытым меняющемуся миру. Поэтому значения слов становятся открытыми для интерпретации. Обратимся к фольклору. Какие значения имеет глагол kelti в этих строфах:

Земля поднимала траву, Конь поднимал седло, Трава поднимала росу, Седло поднимало всадника, Роса поднимала подковку, Всадник поднимал шапочку Подковка — коня. Старенькой матушке.

В LKŽ приведены первые две строки этих строф: kelti I.2. «удерживать, выдерживать какую-либо тяжесть (когда что-либо давит вниз); нести на себе, на своей поверхности» Земля держит траву, трава держит росу J.Jabl (Rm); Поверхность лужи выдерживает только человека (на лошадях не проехать).

В словаре приводится двойное описание. Первая часть — «удерживать, выдерживать какую-либо тяжесть (когда что-либо давит вниз)» — очевидно выражает соотношение сил JDb. Второе предложение о покрытой льдом поверхности лужи, которая выдерживает человека

Įžvalgos / Insights

275

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 19. Семасиологическая и ономасиологическая неоднозначность глаголов kelti и laikyti

(kelia), но уже не лошади, полностью соответствует этому описанию. Ему соответствуют и все остальные примеры, приведённые в статье kelti I.2., за исключением фрагмента нашего куплета. Вторая часть описания «нести на себе, на своей поверхности» явно предназначена только для него, поскольку для всех остальных примеров такое толкование избыточно. Первая часть описания «удерживать, выдерживать какую-либо тяжесть (когда что-либо давит вниз)» не очень подходит к первому предложению. Действительно, неубедительно звучало бы объяснение значения глагола kelia в предложении Žemė kelia žolę тем, что земля выдерживает тяжесть травы, давящей на неё вниз. Странно выглядело бы и давление росы на траву. По сути, вторая часть описания позволяет заменить глагол kelia глаголом laiko: Žemė laiko žolę. Поскольку мы отвергли JDb как неподходящее, что же тогда обусловливает синонимию глаголов? Посмотрим, как будет выглядеть куплет, если везде поменять глаголы местами:

Земля держала траву, Седло держало всадника, Трава держала росу, Всадник держал шапочку, Роса держала подковку Для старой матушки. Подковка — коня (Всадник поднял шапочку, Конь держал седло Для старой матушки)

Везде, кроме последней фразы, глагол laikyti употреблён правильно — в прямом или переносном значении. Глагол laikyti точнее, чем kelti, отражает

276

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 20. Куб Канижи

описываемый образ. Однако образ остаётся статичным. Глагол laikyti употреблён согласно схеме]Dd. Однако вся поэтика песенки исчезает, потому что слово laikė вызывает в нашем сознании статичный фрейм AF_L/K. Народное творчество выбирает глагол kėlė, а вместе с ним и динамичный фрейм AF_K/L, используя несвойственную ему схему]Dd («нести на себе, на своей поверхности»). Более того, глагол kėlė привносит всю свою полисемию (с]Da и]Db) в виде неоднозначности (вспомним пословицу!): Rasa kėlė pasagėlę — понимай как хочешь, то есть всеми способами сразу. Это прекрасный пример неоднозначности в народной поэзии, настоящая улыбка Джоконды, спрятанная в звуках речи, аналогичная произведениям Микеланджело или Вермеера в изобразительном искусстве, упоминаемым Зеки (Zeki 2004:).

Вернёмся к пословице (Много рук поднимают большую ношу). Слыша пословицу вне конкретного контекста, мы без труда понимаем её наставление, не углубляясь в конкретную интерпретацию глагола pakelia. Интерпретацию мы выбираем, сталкиваясь с конкретной ситуацией. Пословица, в зависимости от ситуации, вызывает три существенно различных образа. Это изменение внутреннего образа полностью аналогично хорошо известным зрительным иллюзиям, например так называемому кубу Канижи (или кубу Неккера) (см. рис. 20).

Если спросить, что изображено на верхнем рисунке, мы получим однозначный ответ: это куб. Восприятие образа на этом рисунке аналогично пословице

Įžvalgos / Insights

277

ALGIRDAS SAUDARGAS

без конкретной интерпретации для понимания смысла. Начав вникать в конкретное значение глагола pakelia, мы оказываемся в неоднозначной ситуации, аналогичной изображённой на нижних рисунках пунктирными линиями. Когда мы спрашиваем, как изображён куб на рисунке — если смотреть сверху или снизу, — выясняется, что верхний рисунок неоднозначен. Эти две интерпретации несовместимы друг с другом. Нейрофизиологическая основа иллюзии заключается в том, что механизмы нашего мозга не располагают чёткими критериями для интерпретации этого двусмысленного изображения, и картинка непроизвольно переворачивается. Следует отметить, что этот анализ происходит бессознательно. Куб Канижи соответствует абстрактному поучительному значению пословицы, а отмеченные пунктиром закрытые линии облегчают ту или иную интерпретацию. Подобным образом конкретное значение глагола pakelia, не меняя смысла пословицы, привносит свойственный ему образ. Несомненно, механизмы мозга, отвечающие за восприятие зрительных и языковых образов, аналогичны.

2.3. Структура ELD в полисемии глагола kelti

LKŽ приводит 45 значений kelti, 16 значений kilti и 33 значения laikyti. Ещё около 300 значений можно найти у глаголов с приставками. Структура ELD позволяет значительно упростить это разнообразие, систематизируя взаимосвязи между значениями. В этом разделе мы рассмотрим полисемию глагола kelti. За основу возьмём основные значения несовершенного вида. Значения совершенного вида (с приставками) в сущности повторяют структуру несовершенного вида. Семантика основных значений глагола kilti с точки зрения JD рассматривалась в разделе 2.2. LKŽ приводит следующую группировку значений kelti:

I. «брать, толкать что-либо вверх; помещать что-либо на более высокое место»

II. «возвышать, увеличивать, усиливать»

III. «строить»

IV. «пробуждать, будить, побуждать; начинать двигаться»

V. «появляться, прорастать, расти; дуть; распространять»

VI. «перемещать из одного места в другое; нанизывать, делать»

VII. «готовить, организовывать что-либо».

Прежде всего следует отметить, что большинство этих значений (31) представляют собой концептуальные метафоры:

I. 3, 9, 10; II. 2–8; III. 3–6; IV. 1–6; V. 1–9; VII. 1–2.

Разумеется, концептуальная метафора проецирует структуру ELD на какую-либо другую область (см. рисунок 4). Сама метафора не является предметом нашего рассмотрения. Нас интересует выражение структуры ELD в корне в чистом виде. Соответствующие значения LKŽ классифицируются по концептуальному аспекту области, на которую проецируется метафора. По правде говоря, для словаря это довольно безнадёжное занятие. Создателям будущей семантической сети литовского языка (если в Литве уже есть стимулы к созданию такой сети

278

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

можно всерьёз оценивать — это серьёзная задача. Исследования структуры и развития метафор чрезвычайно многочисленны (Cuyckens, Geeraerts 2007; Fusaroli, Morgagni 2009). В неисчерпаемости источника метафор можно убедиться, вспомнив задание для пятиклассников из раздела 2.2. Ученикам, интерпретируя пословицу Daug rankų didžią naštą pãkelia, в действительности предстоит сконструировать источник схемы ИПЦ (источник > путь > цель) как дикий лес, цель — как пашню, а путь заполнить примерами разнообразной деятельности из запаса имеющихся у них знаний. Структура ELD остаётся скрытой от сознания. Это схема ИПЦ значения глагола pakelia, проиллюстрированная на рисунке 21. Меняя дисциплины и учитывая уровень подготовки учеников, можно генерировать неограниченное количество таких заданий для одной-единственной пословицы. В LKŽ, разумеется, представлены так называемые мёртвые метафоры либо метафоры различной степени конвенционализации, часто ставшие языковыми клише (Lakoff 1987; Lakoff 1993; Allan 2009). Это широкая область исследований, и в данной статье мы углубляемся в неё лишь тогда, когда это необходимо для достижения поставленных основных целей.

Рассмотрим ещё 14 значений. Самое первое значение I.1 ‘то, что трудно взять вверх’ мы уже исследовали с точки зрения JD. Непосредственное следствие JD для пространства-времени — топологическое событие²⁴. Действительно, чтобы что-либо pakelti, нужно преодолеть силу тяжести поднимаемого объекта. В предложениях Kelk pūrą. Ar pakelsi nuo žemės? глаголы имеют как процессный, так и событийный вид. В побуждении kelk pūrą ещё нет информации о том, будет ли действительно поднят pūras. Процессный вид такой информации не сообщает. Высказывание kelia pūrą открыто для обоих логических следствий, которые событийный вид уже непременно раскрывает: pūrą pakėlė или pūro nepakėlė. Однако эта открытость несимметрична, поскольку глагол kelti однозначно предвосхищает ту информацию, которая заключена в событийном виде, поскольку противоположный (неудачный) результат попытки поднять требует отрицания с соответствующими ему морфологическими показателями (приставкой ne-). Вместе с тем глагол kelti однозначно обозначает пространственно-временные следствия JD, актуализируемые в событийном виде: pakeltas объект отделяется от поверхности, с которой он был связан (Ar pakelsi nuo žemės?), и движется вверх. Если pūras не утратил контакта с землёй, никакая комиссия наблюдателей не признает, что он был pakeltas, разве что pajudintas, patrauktas или paslinktas. В пространстве-времени содержание глагола kelti описывают три образные схемы: вертикаль, ИПЦ и JD. Самые общие черты их взаимосвязи изображены на рисунке 21. Лексемы переносят внимание с одной схемы на другую. I.1 сосредоточивает внимание на начале движения — топологическом событии (обведено кругом на рисунке 21; оно аналогично схеме извлечения с поверхности на рисунке 7). Это источник схемы ИПЦ. Перейдём к лексеме:

I.4. ‘класть, нести что-либо в место повыше или в другое место’ Kelk maišą į ratus.

²⁴ «Топология» — математический термин, употребление которого в лингвистике пока недостаточно ясно (Talmy 2000: 25; Petitot, Doursat 1998).

Įžvalgos / Insights

279

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 21. Схемы полисемии глагола kelti

Здесь на переднем плане цель схемы ИПЦ. Сама схема ИПЦ также связана с вертикалью. Следующая лексема вновь возвращает к источнику, а JD приобретает форму причинной связи (топологической природы):

I.7. ‘снимать’ Kels nu galvelės rūtų vainikelį, maus nu pirštelio sidabro žiedelį.

Лексема I.8. ‘навешивать, снимать с петель (дверь, окно, ворота...)’ представляет собой лишь применение той же ELD к конкретной ситуации.

Здесь стоило бы вспомнить Казимераса Бугу, который подчёркивал, что литовский глагол kelti, в отличие от славянских соответствий, может употребляться в процессном виде (без приставки) в значениях pakelti и nukelti (Būga 1958: 477). Безусловно, приставки распределяют внимание между составными частями схемы ИПЦ (источник > путь > цель), привычным для себя образом модифицируя значение. Процессный вид вытесняется из употребления. Он имеет gilesnę abeĵą, и потому ему труднее выживать в поверхностных

280

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sankmės lietuvių kalbos žodyne

в речи, перегруженной деталями. То тут, то там оно всё ещё живо. Вот ещё четыре лексемы:

VI.1. «перевозить, перемещать что-либо в другое место» Осенью уже придётся и дома перевозить в колхоз Ktk.

VI.2. «переправлять на лодке через воду на другой берег» Перевези меня на лодке через реку J.

VI.3. «перепривязать на другое место (скот на пастбище)» Отец пошёл перепривязать коров Dgl.

VI.4. «делать, устанавливать (ворота)» Не устанавливай ворота до конца KlvD92.

У всех них одна и та же структура ELD. На переднем плане (в профиле) осталась почти одна лишь схема ШТТ — без JD и вертикали (отодвинутых на задний план). Когда коров перепривязывают, никто не поднимает их вверх. Это чисто пространственно-временная структура топологической природы. Отделить от исходной области и связать с целевой областью. Может показаться, что контексты совершенно устарели и сегодня такие схемы никому уже не нужны. Вовсе нет. Контексты меняются, схемы остаются. Сегодня по такой схеме переносим файлы с одного умного устройства на другое. Это не метафора. Информация не имеет веса. Мы отвязываем её, как ту коровку, от одного носителя и привязываем к другому.

Когда источник и цель соотносятся с двумя обычными, но противоположными положениями человеческого тела — лежачим и стоячим, мы получаем не только ещё две лексемы, но и целый ряд метафор. Обе эти лексемы:

III.1. перех. «помогать кому-либо встать, делать так, чтобы кто-либо стоял, ставить»

III.2. неперех. «вставать (упав, посидев)»

также можно интерпретировать как метафоры, но это уже другая тема.

Две другие лексемы:

I.5. «давать кому-либо более высокое положение, делать так, чтобы кто-либо поднимался»

II.1. «делать что-либо более высоким, возвышенным»

занимают промежуточное положение. Следует напомнить, что

I.2. «удерживать, выдерживать какую-либо тяжесть (когда что-либо давит вниз)»

I.2. «нести на себе, на своей поверхности» Земля поднимает траву, трава поднимает росу

мы уже обсудили в разделе 2.2. Осталась одна возвратная форма:

I.6. возвратн. «ползти, подниматься вверх» Из лугов поднимался туман.

Здесь нужно вспомнить глагол kilti, JD которого мы уже рассмотрели в разделе 2.2:

kìlti 1. «подниматься вверх» За клёном восходит луна; Весной с твоих лугов поднимается тёплый туман.

Teks dar kartą pažvelgti į Būgos raštus (Būga 1959: 113). Jo žodžiai skamba kiek senoviškai, bet jų prasmė labai šiuolaikiška: „Svetimoji kalbos dvasia dau-gio inteligentų smageninėje nustelbė ne tiktai tą dalyvį, bet ir ištisą savaiminų veiksmažodžių (neutra, media) rūšį. Vietoje sakyti kyla, pakilo; [...] daug kas da-bar ima sakyti ir rašyti keliasi, pasikėlė; [...]“. Be abejo, lema I.6 refl. LKŽ yra visai teisėtai. Galima sakyti abe-jopai:

Из лугов поднимался туман;

Из лугов поднимался туман.

Įžvalgos / Insights

281

ALGIRDAS SAUDARGAS

Однако их когнитивное содержание различается. Как мы видели в разделе 2.2, глагол kilo соответствует схеме]Dc, в которой гравитация остаётся на заднем плане и видимо лишь пространственное движение (схема вертикали). В то же время возвратная форма может интерпретироваться как своеобразный вариант схемы]Da, в котором агонист совпадает с антагонистом. Сравним предложения:

Взметнётся из моря облачко — высохнет моё сено.

Восходит из моря облачко — высохнет моё сено.

Поднимается из моря облачко — высохнет моё сено.

Первое предложение взято из песни и приведено при статье LKŽ kilti 1. В нём встречается вторая из форм настоящего времени, указанных в LKŽ: kȳla, kilsta, kȳlna. Во втором предложении для сравнения использована первая форма (kȳla), а в третьем предложении использована возвратная форма по примеру из леммы:

kelti 6. возвратн. «ползти, подниматься вверх» Поднимается чёрное облачко, и высохнет на лугу сено.

Облачко с формой kȳla пассивно по причинам, которые мы обсудили в разделе 2.2. Возвратная форма активизирует облачко и тем самым придаёт ему живость (включается рефлексивная форма]D). Форма глагола kilsta, приведённая в LKŽ, омонимична этой лемме:

kilst межд. [для обозначения резкого приподнимания]

Что же использовано в песне: междометие kilst или усечённая форма kilti 1 — kilsta?

Как бы то ни было, в наших «мозговых» делах задействованы очень тонкие и глубокие вещи. Может быть, уже пора назвать их по-настоящему строгим (не формальным!) научным языком?

2.4. Структура корневых пучков K-L и KL-

Я путник, путничек, в путь отправившийся KlpD20 (LKŽ)

Шёлк листьев устилает землю S.Nėr (LKŽ)

Рос клёник выше всех, раскинул листочки шире всех (LKŽ)

Рассмотрим значения глагола kalti. И здесь мы имеем пучок метафор:

1 kalti 4, 5, 8, 11–13. Остаются следующие лексемы:

1 kalti 1. перех., неперех. ‘бить молотом, гнать ударами, вбивать’

1 kalti 2. перех., неперех. ‘бить, колотить, стучать’

1 kalti 6. перех., неперех. ‘рубить, резать’

1 kalti 7. перех. ‘точить, молоть (жернова)’

1 kalti 10. перех., неперех. ‘обрабатывать металл ударами молота’

1 kalti 14. перех. ‘бить, отбивать (косу), точить’

1 kalti 3. перех., неперех. ‘стучать, постукивать; тикать’

282

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 22. Схемы глаголов поднимать и бить молотком

Мы видим существенное отличие от полисемии глагола поднимать. Все значения имеют одинаковую структуру ELD, а различия между ними концептуальны (с метафорой или без неё). Нас интересует только связь между структурами ELD глаголов поднимать и бить молотком (см. рис. 22). Пространственно-временные и JD-свойства глагола бить молотком соответствуют структуре фрейма AF_K/L и даже заполняют её. Преодолев силу притяжения, подняв предмет с более низкого места L1 и поместив его на более высокое место L2, мы имеем несколько возможностей (см. рис. 17). В разделе 2.2 мы исследовали пересечение статического состояния (время) и последующего подъёма (путь) (ср. рис. 18). В состоянии L2 предмет можно выпустить из рук или бросить на землю. Однако, сохраняя контакт с предметом и контроль над ним, мы можем вернуть его на двумерную поверхность, с которой он был поднят, только одним естественным способом — ударить молотком.

Įžvalgos / Insights

283

ALGIRDAS SAUDARGAS

L-K(T) лететь

L-(J)K оставаться, держать, время

L-(V)K поле I,II

L-(V)K ждать

L-(N)K гнуть, клониться

LK локоть

LK голодать, иссякать I,II

K-L поднимать, подниматься

K-L бить молотком

K-L заключать в тюрьму

(S)K-LB говорить

K-L путь

K-L поднятое

K-L кость

K-LP петля

K-L шея

KL стелить

KL расти, множиться I,II

KL-JD бредить, быть в бреду

KL-V полагаться, мешать

KL спрашивать, слушать

KL-B липнуть

KL-VB становиться на колени

KL-N склон

KL-V клён

KLŠ черпак

AFL/K

трёхмерное пространство

AFK/L

Рис. 23. Восприятие пространства в пучке корней K/L <> L/K

SEJL выделяет глагол kalėti в отдельное этимологическое гнездо. Рассматривая этот набор лексем LKŽ с экстралингвистической и экстра-системной точек зрения, мы не должны испытывать затруднений при их интерпретации в рамках ELD параллельно с kalti:

3 kálti, kãli (kãla), kãlė [см. 1 kalėti 3] Большое дерево гнет маленькое деревце, или заслоняет его.

1 kalėti, kãli, -ėjo 1. неперех. ‘находиться в тюрьме’

1 kalėti 3. перех. ‘угнетать, подавлять, заглушать (растения)’

284

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

1 kalėti 4. неперех. ‘чахнуть, находясь в одном месте, будучи придавленным’ Возможно, другие, ощутившие покой небес, в одиночестве больше не зачахнут Б. Сруог. возв.: Я весь день сижу взаперти и тоскую].

2 kàiti, kãlia, kõlė перех. ‘что-либо к чему-либо подбрасывать, прятать, подпирать’.

Теперь рассмотрим пять существительных, которые SEJL распределяет по отдельным этимологическим гнёздам (см. рис. 23). Для их описания я воспользуюсь термином «реификация» примерно в смысле Рональда Лангакера (Langacker 2008: 95, 107, 119), чтобы наш подход оставался независимым от словообразования. Для ясности возьмём пример. При описании полисемии глагола kelti мы использовали схему ИСТОЧНИК > ПУТЬ > ЦЕЛЬ. В развёрнутой форме схемы глагол kelti сосредоточивает внимание на начале и конце, игнорируя сам ход движения. Глагол kilti, как мы видели, выражает схему ВЕРТИКАЛЬ. Итак, существительное kelias представляет собой опредмечивание, или реификацию, одномерной части фрейма AF_K/L — совершенно независимо от словообразования или этимологии этого слова.

По отношению к глаголу kelti kelias является реификацией средней части схемы ИСТОЧНИК — ПУТЬ — ЦЕЛЬ. В свою очередь, эта схема используется как прототип в концептуальных метафорах, связанных с употреблением существительного kelias.

Основное употребление — конкретное:

1 kelias 1. ‘полоса земли, по которой ходят или ездят’ По этой дороге теперь (люди) уже не ездят Я.]абл.

В других употреблениях той же лексемы путь понимается иначе: Этот путь проходит через Свирюс. Это фиктивное движение (Talmy 2000: 99). Рядом с дорогой, просёлочной дорогой рос зелёный дубок. Здесь путь является частью ландшафта.

1 kelias 3. ‘линия в пространстве (в воздухе, воде), по которой происходит движение’ Я поведу её звёздными путями Майр.

Это концептуальная метафора. Описание в LKŽ указывает на прототип.

Этот список можно продолжить, но схема везде будет одной и той же. То же можно сказать и о других этимологических гнёздах, добавив некоторые комментарии. Kaulas очевидно, — уже вполне состоявшийся одномерный объект, хотя его употребление опирается на механические свойства кости. Kilpa — это одномерная замкнутая линия. Шеей мы пользуемся не только для кивков в вертикальной оси, но и можем оглядываться по сторонам в горизонтальной плоскости. Примечательно, что здесь на помощь приходит сравнительное языкознание: kaklas < *kal-klas (SEJL 2007: 245). Можно понимать по-разному, но согласно фрейму AF_K/L так и должно быть.

Остаётся древнее слово kėlta (именно такая форма приведена в SEJL). В LKŽ находим:

1 kėlta 1. см. 1 keltas

1 паром ‘деревянный плавучий мост, по которому переправляются на другой берег реки, когда моста нет; плот’

2 kėlta см. keltava 1

kėltava 1. см. keltuva 1

kėltuva ‘крупный рогатый скот, животное’.

Įžvalgos / Insights

285

ALGIRDAS SAUDARGAS

Как это слово подходит к AF_K/L? С одним keltuvėlė мы уже сталкивались:

1 keltuvė ‘корова’.

Вспомним:

kélti VI.3. ‘перегонять на другое место (скот на пастбище)’ Tėvas karovių kelt nuejo.

Это ныне уже забываемое действие со времён неолитической революции было наиболее характерной особенностью пасущегося скота, то есть keltuvų. Очевидно: keltuvos — это те, которых нужно постоянно kelti (безусловно: kélti VI.3). Что говорит сравнительное языкознание? SEJL выводит слово kelias из формы *kelas и исчезнувшего глагола *kelti (значение ‘привести в движение, вызвать толчок или вращение’), которые связываются с праязыковым корнем *kʷelh₁-o- (SEJL 2007: 271). Связующим звеном для такого объяснения и является слово kélta. Итак, согласно (SEJL 2007: 272), kelias — это «путь, по которому гонят скот на пастбище». Как-то всё вверх ногами. Но ведь мы и смотрим с разных точек зрения...

Подводя итог, можно утверждать, что структура ШП K-L ELD везде сохраняет ограничение одномерной части пространственного членения. Разнообразие ELD сосредоточено в полисемии основного глагола kelti. Дальнейшее изменение структуры ELD связывает между собой неродственные слова (kelti / kalti), тогда как внутри этимологического гнезда изменение ELD обычным образом сопровождает словообразование и словоизменение.

Перейдём к ШП KL– и рассмотрим оставшуюся часть пространственного деления — двумерную поверхность. Разумеется, внимание привлекает глагол kloti:

klóti 1. перех. ‘стелить, класть, укладывать что-либо на поверхность’ Kloja žemę lapų šilkas S.Nėr. Остальные значения имеют ту же структуру ELD. Возможно, стоит упомянуть лишь две характерные метафоры:

22. возв. ‘идти успешно’ Kelionėje man klojosi gerai.

išklóti 7. перен. ‘выговориться, изложить, объяснить’ Reikia toksai žmogus surasti, kurs mokėtų... į akis stoti ir visa kaip reikant iškloti LzP.

kaip lapų klóti ‘говорить гладко’.

Однако у нас есть десять этимологических гнёзд (см. рис. 23). Что связывает их с двумерной поверхностью? Мы изучаем эмпирический материал, поэтому не обязаны ничего ему навязывать, но должны выяснить, как его можно интерпретировать в принятой теоретической схеме. Вспомним, что глагол kelti, оставаясь в пределах одномерной части членения, развил свою полисемию в абстрактной схеме ШТТ, полностью отдалившись и от вертикального движения, и от самой JD (всё та же коровка или современная информация). То же обнаруживаем и в ШП KL-. Язык развил противопоставление {одномерная линия <> двумерная поверхность} в противопоставление абстрактно одномерного целенаправленного движения (ШТТ) его противоположности. Kloti — лишь непосредственно пространственная интерпретация. В действительности мы обнаруживаем два существенных обобщения, мотивирующих весь пучок лексики KL-. Первое обобщение — распространение движения с двумерной плоскости на трёхмерное пространство (klėsti) с соответствующими метафорами (klėstėti). Второе обобщение — отрицание целенаправленного движения (klysti):

286

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

блуждать 1. неперех., перех. ‘идти не той дорогой, незаметно свернуть с верного пути’.

Можно часами просиживать над LKŽ и убеждаться, что все обильно разросшиеся как по фонологическому выражению, так и по оттенкам значений лексемы пучка с точки зрения ELD мотивируются тем или иным упомянутым способом. Ниже приведу лишь некоторые примеры.

1 клестить, клестя (–ча, клёча, клёча), -ть (клете, клешо)

1. перех. ‘подметать, мести, klastyti’

3. перех. ‘окутывать, покрывать’

4. перех. ‘прятать, беречь, защищать’

6. неперех. ‘двигаться, колыхаться’

и т. д.

Комментарии излишни. Klesčia (1 klėsti 9. ‘распространять, расширять’), то есть распространяется и развивается как выражение, так и смысловыми оттенками самых разных контекстов. Среди примеров употребления находим:

Рос клён высокий-превысокий, раскидывал листочки широко-прешироко.

С точки зрения ELD уже незачем спрашивать, что такое клён.

klejóti 1. ‘бредить, грезить’

klejóti 3. ‘ходить, заблудившись, блуждать, не находить дороги’

В качестве заглавного слова SEJL выбрал klejóti. Изменения фонологии имеют свои критерии. С точки зрения структуры ELD klejóti 1 — метафора, исходным образом которой служит klejóti 3. Итак, типичное значение — уже упомянутое блуждать 1. Противопоставление горы / долины повторяет говорить / слушать. Этот список можно продолжить. Интерпретацию не удалось найти лишь для принадлежащей к пучку K–L свиньи. Я не включил её в список, поскольку SEJL считает этимологию свиньи неясной. Мы могли бы утверждать, что соответствие стопроцентное, если бы какая-нибудь свинья не подвела. Но и свинья мечтает об облаках (вертикаль!).

3. СКАЗАНИЕ О НАРНИИ

Герои детских книг Клайва Стейплза Льюиса не раз попадают в таинственную страну Нарнию и возвращаются оттуда, совершив различные подвиги. В каждом приключении дети попадают туда разными путями, но всех их объединяет одно: в Нарнию попадают ныряя. Не всегда ныряют в воду. Однажды им нужно пройти (нырнуть) сквозь заднюю стенку старого платяного шкафа, в другой раз — пересечь какую-нибудь иную реальную (в том числе водную) или воображаемую поверхность. Герои Льюиса всегда попадают не только в другое пространство, но и в другое пространство-время. Нередко они возвращаются домой не через те же ворота, через которые туда попали, а другими путями, сюжетными поворотами связывая посещённые миры со своим в единую картину мира.

Įžvalgos / Insights

287

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 24. Пучок корней N-R

Рассказывают, что писатель выбрал название сказочной страны случайно. Перелистывая старинную карту Италии, он заметил городок Narnia (ныне — Narni) в Умбрии, на полпути между Римом и Ассизи. Ему понравилось звучание названия. Это случайность, однако связь Нарнии с литовским глаголом nerti не произвольна. Через городок Narni протекает умбрийская река Nera, впадающая в Тибр, а корень ner по-умбрийски означает «воин». В Литве также течёт река Neris, а вместо воина под водой ныряет nirà или neróvė. Это индоевропейское наследие. Греческий бог моря — Нерей, а его дочери — нимфы нереиды. В скандинавской мифологии бог Njord и его пара Nertus связаны с водой. Не забудем и об отношении Нарцисса к водной глади, отражавшей его лицо (MNM 1992: 212, 231, 201). Уже не следует удивляться, что когнитивную структуру мы обнаружим только в литовском языке, поскольку глагол nerti сохранил своё основное значение 1 nérti 1. «резко бросаться, погружаться (например, в воду)» только в балтийских и славянских языках (MA 2006: 293).

Фонологическая схема согласных изображена на рисунке 24. В SEJL мы находим восемь статей, которые объединяются в четыре этимологических гнезда:

N-R nerti I, nerti II, narys, niuras

N-R norėti, norint

N-RŠ neršti

N-RT nertėti

288

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

С точки зрения семантики этимология сводит ШП N-R к пяти прототипическим значениям:

1 nėrti 1. «резко нырять, погружаться (обычно в воду)»

2 nėrti 1. «делать кружево, сеть; вязать»

norėti 1. «испытывать желание, хотеть»

1 neršti «метать икру, нереститься (обычно о рыбах, лягушках)»

nertėti 1. «очень сердиться, гневаться, злиться, негодовать»

LKŽ приводит глагол nerti в двух отдельных статьях: 1 nerti «резко погружаться в воду» и 2 nerti «вязать». Лингвисты расходятся во мнениях, являются ли это разными значениями одного слова или омонимами, то есть словами, значения которых настолько разошлись, что их следует приводить в отдельных статьях. В учебнике Йонаса Паляониса (1999: 185) напоминается, что в первом издании DLKŽ (1954) был выбран первый вариант, а в последующих изданиях, как и в LKŽ, — уже второй. В учебнике поясняется: «до сих пор не установлены более строгие критерии, позволяющие сказать, имеем ли мы в том или ином конкретном случае одно полисемичное (многозначное) слово с разошедшимися значениями или два слова — омонима» (там же). Иными словами, пока неясно, что подразумевается под понятием «разошедшиеся (или близкие) значения слова».

Сравнительное языкознание и в данном конкретном случае объясняет не намного больше. SEJL предлагает следующую этимологию:

1 нырять I, 2 нырять, niuras, narys < *nerH-

norėti < noras < *nārā- < *nā-ra < *neh₂-ro-

neršti < *nerḱ-

SEJL утверждает, что 2 нырять «вероятно, этимологически связано» с 1 нырять, однако аргументов не приводит (SEJL 2007: 421, 422). В MA 1 нырять приводится в качестве примера глагольной формы, сохранившейся в литовском языке и соответствующей праиндоевропейскому предлогу *ner (после). Этот предлог необычным образом породил германское слово north — север (поскольку индоевропейцы связывали север с низом). Между тем 2 нырять в том же труде приводится в качестве примера корня *(s)ner- (значение ‘скреплять нитью или верёвкой’) (MA 2006: 234, 293). На самом деле проблема та же: реконструированные корни имеют значения, сходные со значениями литовских слов, и приходится отвечать на тот же вопрос о близости или отдалённости значений.

Пространственно-временная структура ныряния в воду (1 nerti) изображена на рисунке 25. Для вязания (2 nerti) такого рисунка уже недостаточно. В чём сходство и различие пространственно-временных структур обеих групп значений? Они представлены вместе на рисунке 26. Представим поверхность P, натянутую на замкнутую линию L. Движение начинается в точке A и в точке B пересекает поверхность P. Далее отмечена точка C, в которой можно выбрать один из двух вариантов продолжения движения. Если поверхность P — это поверхность водоёма, а линия L — линия его берега, движение может продолжиться под поверхностью, но, чтобы вернуться в исходную точку A, нам придётся ещё раз пересечь (водную)

Įžvalgos / Insights

289

ALGIRDAS SAUDARGAS

РИС. 25. Пространственно-временная структура глагола 1 nerti

поверхности в точке D. Если P — (воображаемая) поверхность на замкнутой линии, мы можем повернуть в другую сторону и, обойдя границу L, не пересекая поверхность, вернёмся в исходную точку A. Именно в точке C происходит выбор между 1 nerti и 2 nerti. Эта точка выбора и является предметом нашего исследования. Что это за объект и какие науки изучают подобные объекты? Рисунок нетрудно интерпретировать в математике. Он изображает важное свойство двумерной ограниченной поверхности: пройдя сквозь такую поверхность, мы имеем два пути, чтобы вернуться в исходную точку. Эту ситуацию можно сформулировать как факт одной из отраслей математики — топологии. Однако математиков совершенно не интересует, что эти две возможности выражаются одним и тем же литовским корнем. Для семантического исследования математика тоже не нужна. Пространственные отношения очевидны, и сложная область математики здесь ничего не добавит.

Все видят одни и те же значения глагола, подробно описанные в LKŽ, но замечают лишь то, что парадигма конкретной науки способна и желает увидеть. Значения глагола nerti явно распадаются на две группы понятий, принципиально различающиеся между собой: 1 nerti (стремительно погружаться в воду) и 2 nerti (вязать). Погружение в воду не имеет ничего общего с вязанием. Чего не замечает такой подход? Он не замечает того, что служит главным методологическим инструментом нашего исследования: части содержания значения слова,

290

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sąkmės lietuvių kalbos žodyne

РИС. 26. Совмещённая пространственно-временная структура глаголов 1 nerti ir 2 nerti

которая выражает отношения пространства, времени и динамики сил (ELD). Поместим свернувшегося клубком кота в точку C, чтобы он увидел целостность структуры ELD. Предметом нашего исследования является не столько сама точка, сколько состояние разума перед выбором. В разделе 1.2 мы назвали такое состояние «абея». Глядя таким образом на наш пример, мы не только видим совокупность значений слова, но и можем заметить уникальный факт литовского языка. Корень ner в литовском языке сохранил состояние абеи. В этом нетрудно убедиться, последовательно разворачивая, например, такое предложение:

Neriu… Neriu tinklą… Neriu tinklą į vandenį.

Можно было бы с помощью несложных психологических тестов, которые ежедневно проводят тысячами по всему миру, проверить, как меняется восприятие предложения. Весьма вероятно, что оно менялось бы в такой последовательности: 1 nérti > 2 nérti > 1 nérti. Пока психологи в Литве не заинтересуются уникальными свойствами собственного языка, нам ничего не остаётся, кроме как продолжать исследование собственными средствами. В точке C мы выбираем пространственный контекст,

Įžvalgos / Insights

291

ALGIRDAS SAUDARGAS

так называемый фрейм отсчёта (AF). Выбор, к которому приводят этот и другие литовские примеры, незаслуженно игнорируется в современных исследованиях восприятия пространства. Напомним, что пространство трёхмерно и изотропно. Семантика глагола nerti приводит к тому же первому шагу, уменьшающему изотропность пространства, который мы рассматривали в разделе 2.1. Два возможных простейших выбора разграничивают значения 1 nérti ir 2 nérti. Значение 1 nérti осмысляется во фрейме AF_K-L, поскольку поверхность воды, сквозь которую ныряют, ни в одном случае употребления не ограничена. В отличие от семантики K/L, где всё происходит над поверхностью земли, здесь описывается состояние под (водной) поверхностью. Значение 2 nérti уже не связано с водой, но поверхность, сквозь которую ныряют, ограничена. Мы перемещаемся не во фрейм AF_L-K, как в случае L/K, а в пересечение фреймов AF_K-L и AF_L-K. Здесь термин «пересечение» следовало бы взять в кавычки, поскольку он непосредственно описывает лишь геометрический факт: контур L образуется как сечение открытой и закрытой поверхностей. Для сочетания самих фреймов отсчёта, вероятно, следовало бы применить технику концептуальной интеграции (англ. blending). В этой статье это заняло бы слишком много места.

4. СКАЗАНИЕ О ЛЮБВИ И СЧАСТЬЕ

Структура пучка корней L-M/M-L представлена на рисунке 27. Заглавные слова SEJL объединяются в 11 этимологических гнёзд:

L-M предопределять, счастье

M-L любимый, ласковый, любить

M-L молоть

M-L толочь, мельница, дятел, мелмуо, мука, глина, голубой, мука грубого помола, песок

M-L ложь

M-LD молиться

M-LD полено

M-LK дрова

M-LK дрова

M-LŠ молотить

M-LŽ доить, великан

ШП L-M охватывает только одно этимологическое гнездо, семантику которого, выражающую отношение части и целого, мы рассмотрели в разделе 1.4. Здесь мы подробнее рассмотрим ШП M-L, которое состоит из десяти этимологических гнёзд. Я рассмотрю семантику только четырёх основных гнёзд (без дополнительных согласных). В названии сказания есть намёк на симметрию любовь / счастье. Однако когнитивная природа симметрии заключена не в этих популярных словах, а в обращении отношения между целым и частью. Обращая структуру ELD lemti / limti, то есть отделение части (ламо) от целого (лемим), мы должны ожидать противоположного действия — составления целого из частей.

292

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

27 РИС. Пучок корней L-M / M-L

Когнитивная структура M-L говорит о другом. Как мы увидим, семантика слов M-L приводит к соотношению ограниченного / неограниченного и дискретного / непрерывного. Глаголы пучка M-L выражают превращение из дискретного ограниченного в дискретное неограниченное, а затем трансформацию в непрерывное ограниченное. В самом деле, отламывая кусок пирога или хлеба, мы не извлекаем составную часть из механизма, а отделяем часть ограниченного непрерывного объекта (отламываем). Было бы интересно углубиться в этот вопрос с такой точки зрения и переосмыслить мифологический анализ Греймаса. В этой статье я ограничусь анализом ШП M-L, к которому теперь и перехожу.

Семантика M-L / L-M имеет форму концептуальной метафоры (в понимании когнитивной лингвистики). Это проекция из конкретной области (производство и потребление хлеба) в абстрактную (отношения в сообществе), которые объединяет одна и та же структура ELD.

Производство (и потребление) хлеба состоит из трёх этапов:

a) зерно перемалывают в муку,

b) муку замешивают (с водой),

c) хлеб выпекают (в огне),

d) хлеб нарезают для употребления.

Эти этапы не выдуманы, а взяты из языка. Они соответствуют трём этимологическим гнёздам, в основе которых лежат глаголы: молоть, милеть и определять. Все остальные гнёзда основаны либо на существительных (например, мылас), либо содержат сочетания согласных (например, мельсти) и являются производными с когнитивной и фонологической точек зрения. Эти

Įžvalgos / Insights

293

ALGIRDAS SAUDARGAS

Три этапа в сфере отношений внутри сообщества неочевидны, поэтому сначала представлю ELD.

Когнитивная семантика делит воспринимаемые явления на ограниченные / неограниченные и дискретные / непрерывные (Talmy 2000: 59). Полученные четыре комбинации изображены на рис. 28. Стрелками показана последовательность преобразований: переход от ограниченного дискретного к неограниченному дискретному, трансформация дискретного в непрерывное и, наконец, превращение непрерывного неограниченного в непрерывное ограниченное. Наша цель — убедиться, что структура ELD семантики глаголов с корнем M-L соответствует именно этим преобразованиям. Кроме того, эти преобразования параллельно происходят как в конкретной области (производстве хлеба), так и в абстрактной (отношениях внутри сообщества), чего требует схема концептуальной метафоры.

На первый взгляд неочевидно, что глагол malti связан с преобразованием ограниченного дискретного в неограниченное дискретное: malti 1. «перемалывать зерно в муку». Это значение явно указывает на простой механизм получения муки из зерна. Употребление в более широком контексте — «измельчать, растирать, дробить что-либо в муку, на мелкие частицы» — еще яснее. Malti означает превращать более крупные материальные объекты в более мелкие, мельче или (в случае муки) даже едва различимые. В этом смысле глагол malti является синонимом глаголов grūsti, trinti, smulkinti, skaldyti и подобных, которые выражают одно и то же действие в разных аспектах и степенях.

Обратимся к более широкому контексту, который дает нам LKŽ. То, что miltai — это «продукт перемолотого зерна», тоже не сообщает ничего нового. Однако форма единственного числа этого слова многое меняет: miltas — «мучнистая часть зерна». Поскольку для нашего исследования это имеет решающее значение, стоит взглянуть на ряд примеров, приведенных в LKŽ:

Avižų mažas miltas, o didelė sėlina. Grūdą parkandus, miltas matyti. Ar pupelė, ar žirnis – turia tokį pat miltą. Mažųjų linų sėmuo y[ra] juo pripurpęs, didelį miltą turia. Grūdai sudžiūvo, bet nebuvo dar milte, iš to badas [1868 m.].

Эти примеры демонстрируют строение зерна, которое было очень отчетливо понятно земледельческому сообществу. Из этого следует, что miltus мы получаем не путем «измельчения зерна в муку», а каким-то иным способом, поскольку miltas уже есть в зерне. Говорили даже: «grūdas yra / nėra milte», в зависимости от того, велико или мало miltas. Зерна уже содержат в себе miltus. Каждое зерно имеет miltą, а все они вместе при malant образуют miltus. Miltas находится в зерне как в вместилище, называемом sėlena. При помоле miltas отделяется от sėlenos и высвобождается из вместилища.

Обратимся к когнитивным структурам, чтобы стало ясно, чем различаются значения глагола malti — «перемалывать зерно в муку» и «измельчать, растирать, дробить что-либо в муку, на мелкие частицы», хотя LKŽ приводит их как одно и то же значение

294

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

maltį:

дискретное ограниченное

превращается

в дискретное неограниченное

2 milti:

дискретное неограниченное

превращается

в непрерывное неограниченное

1 milti:

непрерывное неограниченное

превращается

непрерывным ограниченным

РИС. 28. Изменение структуры сказки M/L ELD

варианты. Камни можно раздробить на щебень, ещё мельче будет гравий, затем песок и, наконец, пыль. Так воспринимая помол зерна, мы остаёмся на более грубом уровне когнитивной структуры, который подходит для камня, но не учитывает более глубокое понимание, строение зерна. Если размалываем камень, непрерывное ограниченное превращается в дискретное неограниченное. Точнее, это другая схема, когда единичный объект превращается во множество. Если размалываем зерно и учитываем его строение, дискретное ограниченное превращается в дискретное неограниченное. Такие превращения воспринимаются по-разному. Камень (непрерывное ограниченное), размолотый в пыль (дискретное неограниченное), не является вместилищем этой пыли. У зерна есть отруби, в которых содержится мука, и, размалывая зерно, мы высвобождаем из этого вместилища муку. Это принципиально разные когнитивные структуры. Язык очень точно их выражает. Высвобождая из вместилища дискретное или непрерывное содержимое, мы используем разные слова. Воду (непрерывное) из сосуда выливаем, а зерно (дискретное) из мешка высыпаем. Мы не можем высыпать воду или вылить зерно. Муку, как и пыль, нельзя ни высыпать, ни вылить. Она занимает промежуточное, переходное положение, поэтому

Įžvalgos / Insights

295

ALGIRDAS SAUDARGAS

нам приходится употреблять универсальное слово: муку высыпаем (но высыпаем и воду, и зерно). Итак, когнитивная структура семантики молоть включает в себя и более грубый, и более глубокий уровни строения. Является ли молоть синонимом сыпать или измельчать, зависит от глубины понимания. Язык бывает и предельно точным, и поэтически свободным. Как мы уже упоминали, воду нельзя сыпать, а зерно лить. Перенося ту же схему метафорически в социальную сферу, в LKŽ находим, что люди могут и литься, и сыпаться, и хлынуть. Так мы обосновываем упомянутый выше этап приготовления хлеба a.

Структура этапов b и c совершенно очевидна, поскольку хлеб делают из муки (дискретное неограниченное), которая при замешивании и выпекании превращается в непрерывный объект. Кстати, слово duona употребляется и как ограниченное (буханка хлеба), и как неограниченное (дай мне хлеба). Этот этап включает два превращения: из дискретного в непрерывное и из неограниченного в ограниченное. Мы рассмотрим их вместе, поскольку семантика слов интересным образом пересекается. Связь с глаголом milti не очевидна. В LKŽ находим два значения (и две фонологические формы): 1 milti, milia, mylė ‘опускать раскалённые камни (в холодную воду в бане)’ Пойдём в баню — я уже видел, камни опускает. 2 milti, milsta, milo ‘начинать любить’ Живя в согласии, люди начинают любить друг друга.

Второе значение 2 milti раскрывает когнитивный слой. Значение ‘начинать любить’, приведённое в LKŽ, остаётся на поверхности, тогда как пример указывает на более глубокий слой. Люди milsta, если живут в согласии. Это можно понять так, что люди начинают любить друг друга. Но глагол milsta употреблён непереходно, то есть он показывает не то, что люди делают, а то, что с ними происходит: люди milsta. Люди, становясь ближе, переходят от сосуществования отдельных индивидов (дискретное неограниченное) к сообществу (непрерывное ограниченное). Это такое же превращение, как при изготовлении хлеба из муки. В LKŽ мы не находим значения, согласно которому мука, превращаясь в хлеб, milsta. И снова: совершенно неважно, существовало ли когда-либо такое значение или имело ли оно какое-то иное фонологическое выражение. Консервативна сама когнитивная структура, о чём свидетельствует значение глагола. Самое удивительное, что первое значение слова 1 milti непосредственно связано с изготовлением хлеба. Мука уже лишена индивидуальности, но без неё хлеба не испечь. Однако, чтобы стать хлебом, мука должна пройти исполненную символизма процедуру огня и воды. Начинается мистерия огня и воды, и только благодаря ей у нас будет ароматный хлеб. Итак, мука — не просто следствие помола, но и причина последующего процесса (milti). Она соединяет составляющие элементы в единое целое — хлеб. Остаётся вспомнить, что в древности хлеб пекли в бане...

О когнитивной структуре этапов b и c свидетельствуют и другие слова. SEJL приводит слово mylas как заглавное для всех значений и форм, связанных с любовью, включая 2 milti. Отдельно приведено только 1 milti, происхождение которого оставлено невыясненным. Между тем когнитивный взгляд расставляет всё по местам. Существительные группируются вокруг: mylas, mielas, mielės. Нетрудно увидеть общий знаменатель этих значений — объединяющий в

296

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

в единое целое (хлеб, сообщество, здание) — «фермент», — означало бы это дрожжи, гипс или милого человека. Это переход от дискретного к непрерывному.

Последний этап d связан с фонологическим преобразованием M-L > L-M. ФП L-M, как уже упоминалось, мы рассмотрели в разделе 1.4. Интересно, что в LKŽ есть и фонологическая метатеза milinys / liminys. Понятно, что её природа совершенно иная.

ŠALTINIAI

DLKŽ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, trečiasis elektroninis leid., vyr. red. Stasys Keinys. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

IPU 2014–2015 – Istorija. Pilietinis ugdymas. Mokymosi priemonių katalogas. Kaunas: Šviesa, Vilnius: Alma littera.

LKŽe – Lietuvių kalbos žodynas 1–20, 1941–2002; elektroninis variantas. Redaktorių kolegija: Gertrūda Naktinienė (vyr. redaktorė), Jonas Paulauskas, Rიტutė Petrokienė, Vytautas Vitkauskas, Jolanta Zabarskaitė. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Prieiga internete www.lkz.lt.

MA 2006 – Mallory J. P., Adams D. Q. The Oxford Introduction to Proto-Indo-European and the Proto-Indo-European World. Oxford University Press.

MNM 1997 – Mify Narodov Mira. Olimp.

SEJL 2007 – Smoczyński Wojciech. Słownik etymologiczny języka litewskiego, Vilnius: Vilniaus universitetas.

LITERATŪRA

Adolphs Ralph 2015: The unsolved problems of neuroscience. – Trends Cogn Sci 19(4), 173–175.

Allan Kathryn 2009: An Inquest into Metaphor Death: Exploring the Loss of Literal Senses of Conceptual Metaphors. – Conceptual Metaphor Theory: Thirty Years After. Journal of Cognitive Semiotics 5(1–2), ed. by Riccardo Fusaroli, Simone Morgagni, 291–311.

Būga Kazimieras 1958–1962: Rinktiniai raštai 1–3. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

Chilton Paul 2014: Language, space and mind: the conceptual geometry of linguistic meaning. Cambridge: Cambridge University Press.

Clark Herbert 1973: Space, time, semantics, and the child. – Cognitive development and the acquisition of language, ed. by T. Moore. New York: Academic Press, 27–63.

Įžvalgos / Insights

297

ALGIRDAS SAUDARGAS

Cuyckens Hubert, Geeraerts Dirk 2007: Handbook of Cognitive Linguistics. Oxford University Press.

Dehaene Stanislas 2014: Consciousness and the Brain: Deciphering How the Brain Codes Our Thoughts. Viking Press.

Dehaene Stanislas, Brannon Elizabeth, ed. 2011: Space, Time and Number in the Brain. Searching for the Foundations of Mathematical Thought. Academic Press.

De Mulder Walter 2007: Force dynamics. – Cuyckens, Geeraerts Handbook of Cognitive Linguistics. Oxford University Press, 294–317.

Ellenberger Henri F. 1970: The Discovery of the Unconscious: The History and Evolution of Dynamic Psychiatry. New York: Basic Books.

Evans Vyvyan, Chilton Paul, ed. 2010: Language, Cognition and Space: The State of the Art and New Directions. Equinox Publishing Ltd.

Federmeier Kara, Laszlo Sarah 2009: A beautiful day in the neighborhood: An event-related potential study of lexical relationships and prediction in context. – Journal of Memory and Language 61, 326–338.

Fusaroli Riccardo, Morgagni Simone, ed. 2009: Conceptual Metaphor Theory: Thirty Years After. Journal of Cognitive Semiotics 5(1–2).

Galton Antony 2011: Time flies but space does not: Limits to the spatialisation of time. – Journal of Pragmatics 43(3), 695–703.

Geeraerts Dirk 2010: Theories of Lexical Semantics. New York: Oxford University Press Inc.

Greimas Algirdas Julius 2005a: Struktūrinė semantika. Metodo ieškojimas. Vilnius: Baltos lankos.

Greimas Algirdas Julius 2005b: Lietuvių mitologijos studijos. Vilnius: Baltos lankos.

Hadamard Jacques 1945: The Psychology of Invention in the Mathematical Field. New York: Princeton University Press.

Jackendoff Ray 2003: Foundations of Language: Brain, Meaning, Grammar, Evolution. USA: Oxford University Press.

Jakaitienė Evalda 2005: Leksikografija. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

Jakaitienė Evalda 2010: Leksikologija: studijų knyga. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla.

298

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

Jeffery et al. 2012: Navigating in a 3D world. – Behavioral and Brain Sciences. Cambridge University Press.

Kantas Imanuelis 1982: Grynojo proto kritika. Vilnius: Mintis.

Karaliūnas Simas 1995: Etnokultūra, kalba ir krikščionybė. – Liaudies kultūra 3, 8–10.

Kaukienė Audronė 1994: Lietuvių kalbos veiksmažodžio istorija 1. Klaipėda: Klaipėdos universitetas.

Kašubienė Laima 2012: Marijampolės „Smalsučio“ pradinė mokykla. Lietuvių kalba. Skaitymas. Literatūros bei kultūros pažinimo pradmenys. Patarlės ir priežodžiai. 3 klasė. Prieiga internete: http://peliukai.lt/lietuviu-kalba/3-klase

Koch Christof, Marcus Gary 2015: Neuroscience in 2064: a look at the last century. – The Future of the Brain, ed. by Marcus G., Freeman J. Princeton University Press, 255–269.

Kugler Paul 1980: Archetypal linguistics: an inquiry into the relation between phonetics and the imagination. Thesis/dissertation. State University of New York at Buffalo.

Kugler Paul 2002 (1982): The Alchemy of Discourse: Image, Sound and Psyche. Daimon.

Kutas Marta, Hillyard Steven 1980: Reading senseless sentences: Brain potentials reflect semantic incongruity. – Science: 207, 203–205.

Lakoff George 1987: The Death of Dead Metaphor. – Metaphor and Symbolic Activity 2(2).

Lakoff George 1993: The Contemporary Theory of Metaphor. – Metaphor and Thought, ed. by Andrew Ortony. Cambridge: At the University Press.

Lakoff George, Johnson Mark 1999: Philosophy In the Flesh: The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought. New York: Basic Books.

Lakoff George, Nuñez Rafael E. 2001: Where Mathematics Comes From: How the Embodied Mind Brings Mathematics into Being. New York: Basic Books.

Landau Barbara, Jackendoff Ray 1993: “What” and “Where” in Spatial Language and Spatial Cognition. – Behavioral and Brain Sciences 16, 217–38.

Langacker Ronald 2008: Cognitive Grammar. A Basic Introduction. Oxford University Press.

Levinson Stephen C. 1996: Language and space. – Annu. Rev. Anthropol. 25, 353–82.

Lévi-Strauss Claude 1997 (1962): Laukinis mąstymas. Vilnius: Baltos lankos.

Įžvalgos / Insights

299

ALGIRDAS SAUDARGAS

Maceina Antanas 1994 (1978): Filosofijos kilmė ir prasmė. Raštai 6. Vilnius: Mintis.

Mancia Mauro 2006: Implicit memory and early unrepressed unconscious: Their role in the therapeutic process (How the neurosciences can contribute to psychoanalysis). – Int J Psychoanal 87, 83–103.

Mandler Jean 2004: The foundations of mind. Origins of conceptual thought. Oxford university press.

Marcus Gary, Freeman Jeremy 2015: The Future of the Brain: Essays by the world’s leading neuroscientists. Princeton University Press.

Marghetis T., Edwards L., Núñez Rafael R. 2014: More than mere handwaving: Gesture and embodiment in expert mathematical proof. – Emerging Perspectives on Gesture and Embodiment in Mathematics, ed. by L. Edwards, F. Ferrara, D. Moore-Russo. Charlotte, NC: IAP-Information Age Publishing.

McGilchrist Iain 2009: B001KE101Y Master and His Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World. Yale University Press.

McLuhan Marshall, Watson Wilfred 2011 (1970): From Cliche to Archetype. Gingko Press.

Münte Thomas F., Urbach Thomas P., Düzel Emrah, Kutas Marta 2000: Event-related brain potentials in the study of human cognition and neuropsychology. – Handbook of Neuropsychology 1, ed. by F. Boller, J. Grafman, G. Rizzolatti.

Nastopka Kęstutis 2010: Literatūros semiotika. Vilnius: Baltos lankos.

Núñez Rafael 2008: What is Mathematics? Pauli, Jung, and Contemporary Cognitive Science. – Recasting Reality: Wolfgang Pauli’s Philosophical Ideas and Contemporary Science, ed. by H. Altman-spacher, H. Primas. New York: Springer.

Núñez Rafael, Lakoff G. 1998: What did Weierstrass really define? The cognitive structure of natural and epsilon-delta continuity. – Mathematical Cognition 4(2), 85–101.

Núñez Rafael, Marghetis K. 2014: Cognitive Linguistics and the concept(s) of Number. – The Oxford Handbook of Numerical Cognition, ed. by R. Cohen Kadosh, A. Dowker.

Palionis Jonas 1999: Kalbos mokslo pradmenys. Vilnius: Jandrija.

Patackas Algirdas 1983 (1979): Saulė ir kryžius. Kaunas: savilaida.

Patackas Algirdas ir kt. 1984: Ethos. Baltų kultūra ir lietuviškoji savimonė. Kaunas: savilaida.

300

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV

Fonosemantinės sakmės lietuvių kalbos žodyne

Patackas Algirdas 2014: LITUA. Lituanistika, publicistika, beletristika. Vilnius: Versmė.

Patackas Algirdas ir kt. 2014: Lietuva yra vydija. Kaunas.

Patackas Algirdas, Žarskus Aleksandras 2013 (2002): Virsmų knyga. Kaunas.

Petitot Jean, Doursat René 1998: Modèles dynamiques et linguistique cognitive: vers une sémantique morphologique active. – Rapport du CREA 9809, Ecole Polytechnique.

Rзzauskas Dainius 1997: Lingvistinė beprotybė ir šventoji kalba. – Liaudies kultūra 1, 10–18.

Rзzauskas Dainius 2006: „Etnosofai“A. Patackas ir A. Žarskus. – Liaudies kultūra 2, 45–47.

Saudargas Algirdas 1986: Žodžio duris pravėrus. Kaunas: savilaida.

Slavėnas Paulius 1984: Gamtamokslinis žvilgsnis į prokalbes. – Mokslas ir gyvenimas 7, 34–35.

Slavėnas Paulius 2001 (1985): Prokalbės prasmingumas. Akademikas Paulius Slavėnas. Vilnius: Vilniaus universitetas, 259–278.

Smoczyński Wojciech 2006: Laringalų teorija ir lietuvių kalba. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

Stickgold Robert, Malia April, Maguire Denise, Roddenberry David, O’Connor Margaret 2000: Replaying the Game: Hypnagogic Images in Normals and Amnesics. – Science 290, 350–353.

Sulloway Frank J. 1991: Reassessing Freud‘s Case Histories. The social construction of psychoanalysis. – ISIS 82, 245–275.

Talmy Leonard 2000: Toward a Cognitive Semantics 1. Concept structuring systems. Cambridge, MA: MIT Press.

Valentas Skirmantas 1997: Lingvistinis pasaulis poezijoje. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

Valentas Skirmantas 2007: Mė(lynojo)nulio lingvistika Vlado Braziūno ir Sigito Gedos poezijoje. Vilnius: Baltos lankos.

Valentas Skirmantas 2012: Kalbos stigmos poezijoje: (prō)nōmen. Šiauliai: Šiaulių universiteto leidykla.

Vandeloise Claude 2010: Genesis of spatial terms. – Language, Cognition and Space, ed. by Evans Vyvyan, Chilton Paul. Equinox Publishing Ltd., 171–192.

Įžvalgos / Insights

301

ALGIRDAS SAUDARGAS

West M.L. 2007: Indo-European Poetry and Myth. Oxford University Press.

Zeki Semir 2004: The neurology of ambiguity. Consciousness and Cognition 13(1), March, 173–196.

Zylberberg Ariel, Dehaene Stanislas, Roelfsema Pieter R, Sigman Mariano 2011: The human Turing machine: a neural framework for mental programs. – Trends Cogn Sci 15(7), July, 293—300.

Fonosemantic Sagas in the Dictionary of the Lithuanian Language

SUMMARY

Several decades ago fonosemantic phenomena have been noticed in the Lithuanian language. It was observed that the senses of certain words with interchanged consonants remain related. Those observations were not supported by the scholars of the Lithuanian language.

In this article an account explaining fonosemantic phenomena in the Lithuanian language is presented. This account partitions the content of the word sense into the conceptual part and the content which expresses space, time and force dynamic (STD) aspects. The conceptual part of the word sense provides access to encyclopaedic knowledge and is processed consciously. STD part remains unconscious. The fonosemantic phenomena under this account are explained as the extension of the cognitive topology of the network of word senses to phonologically similar though not genetically related words.

Several examples are investigated. The network of senses of the Lithuanian verb kelti (to rise, to lift) is studied and expanded. It is demonstrated that STD content of verbs with consonants K/L in the root corresponds to the frame of reference which partitions isotropic 3D space into unbounded 2D manifold plus verticality of one dimension. On the other hand, STD content of senses of the verb laikyti (to keep, to hold) corresponds to the frame of reference which partitions isotropic 3D space by bounded 2D manifold.

Words with consonants N/R; M/L <> L/M are analysed in a similar manner.

Įteikta 2016 m. gegužės 5 d.

ALGIRDAS SAUDARGAS

Europos parlamento nario Algirdo Saudargo biuras

Teatro g. 8, LT-03107 Vilnius, Lietuva

[email protected]

302

Acta Linguistica Lithuanica LXXIV