ILIJA LEMEŠKIN

Институт литовского языка

Направления научных исследований: древняя письменность и литература балтов, сравнительная фольклористика, лексикография, история балтистики.

DOI: https://doi.org/10.35321/al181-01

ДРЕВНЕЙШИЙ БАЛТИЙСКИЙ ТЕКСТ И ЕГО АНТРОПОНИМЫ

Древнейший балтийский текст и его антропонимы

АННОТАЦИЯ

В 2013 г. Acta Linguistica Lituanica на страницах журнала была предложена (Lemeškin 2013: 11–29) новая лингвистическая и жанровая интерпретация Базельского следа (Dini 2004; 2014: 553–558), основанная на аналогии с песенными, речитативными произведениями, близкими к рождественским песнопениям. Новое прочтение подкрепляли и поощряли метаданные рукописи, а именно указание на датировку, которую писец решил особо подчеркнуть в колофоне: словосочетание in vigilia epiphanie он перенёс в начало, а фрагмент per manus illius qui scripsit eas, записанный первоначально, поместил позднее. Большинство словоформ, составляющих микротекст, с учётом их формальных признаков и предполагаемых жанровых особенностей текста получило логичное и убедительное объяснение; однако автор не был полностью удовлетворён интерпретацией словосочетания thoneaw labonache. Словоформа thoneaw была прочитана как сокращённая форма звательного падежа единственного числа личного имени «[Ан]тоний» (Lemeškin 2013: 19–20). Для слова labonache было предложено больше потенциально возможных, но искусственных гипотез, требующих серьёзных графических исправлений. В этой статье мы, придерживаясь ранее предложенной интерпретации текста, вернёмся к анализу этих слов.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: древнейший текст на балтийском языке, колофон 1369 г., прочтение Базельского следа, просьба о подарках, адресат рождественских песнопений, (итальянские) антропонимы.

АННОТАЦИЯ

In 2013, a new linguistic and genre-related interpretation of the Trace of Basel (Dini 2004; 2014: 553–558) based on analogy with singing, recitative, texts akin to Christmas carols was put forward in the pages of Acta Linguistica Lituanica (Lemeškin 2013: 11–29). The new reading was supported and encouraged by the manuscript’s metadata or, specifically, reference to time, which was intentionally emphasized by the scribe in the composition

Straipsniai / Articles

11

ILJA LEMEŠKIN

колофона: фраза in vigilia epiphanie была вынесена в начало, а отрывок per manus illius qui scripsit eas, написанный первым, был записан после неё. Принимая во внимание формальные особенности и жанровые свойства текста, большинство словоформ, составляющих микротекст, получили логичное и убедительное толкование; однако автор не был полностью удовлетворён интерпретацией фразы thoneaw labonache. Словоформа thoneaw была истолкована как сокращённая форма звательного падежа единственного числа личного имени «[Ан]тоний» (Lemeškin 2013: 19–20). Что касается слова labonache, были предложены более вероятные, но искусственные гипотезы, требующие серьёзных графических исправлений. В статье автор возвращается к анализу этих слов, придерживаясь прежней интерпретации текста.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: древнейший балтийский текст, колофон 1369 года, прочтение Базельского следа, просьба о дарах, адресат рождественских колядок, (итальянские) антропонимы.

1. Функционально-структурный анализ колофона 1369 года позволяет предположить, что запись древнейшего балтийского текста была обусловлена жанровыми закономерностями развития колофонов. В письменной традиции XIII–XIV веков засвидетельствованы колофоны особо сложной (развёрнутой) структуры, в которых обычную содержательную часть (с типичными метаданными) завершал гекзаметр Omnibus omnia non mea sompnia dicere possum «Не могу всем рассказывать все свои сны». Декларативный гекзаметр, прочитанный буквально, словно стеснял свободу выражения, поэтому писец продолжал его (гекзаметр и колофон) на непонятном, то есть искусственно сконструированном или малоизвестном, не употреблявшемся в письменности (широко или вовсе) языке. Непубличная часть такого специфического колофона раскрывала sornniurr писавшего — скрываемую от всех людей (за исключением узкого круга kai kurių образованных соплеменников) жажду (подробнее об этом типе колофонов см. Lemeškin 2019; 2000).

В развёрнутом колофоне между указанным гекзаметром и языковым следом, которые вместе составляют единое целое, заметна теснейшая взаимосвязь: если бы писец не использовал выразительную латинскую формулировку, ограничившую свободу его выражения, в рукопись никогда не был бы включён непонятный, загадочный (для широкой читающей публики) текст. Таким образом, с функциональной точки зрения можно утверждать, что без установки писца, ясно выраженной в гекзаметре, древнейший балтийский текст никогда не был бы записан. К той же категории неизвестных языков относится и находящийся рядом немецкий лозунг ihs ich leid. Это обстоятельство показывает, что след возник там, где немецкий и прусский языки были экзотическими, то есть географически где-то далеко от территорий проживания пруссов и немцев. Именно в таких условиях писавший после гекзаметра Omnibus omnia non mea sompnia dicere possum и мог «излить» на этих языках свою скрываемую жажду.

Сопоставление с другими письменными памятниками этого рода выявило старание писца: согласовать непонятную часть колофона с гекзаметром по метру. В Кёльнском следе (около 1300 года, копия папских декреталий Григория IX Decretales — Köln, Dombibliothek, Codex 130) датская молитва iac wet en frugha iwaeraeldet waere /

12

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Seniausias baltų tekstas ir jo antroponimai

haenna lif tha wil iac aer[e] «Если бы я был с Госпожой в этом мире, / то хотел бы почитать её жизнь» — по образцу гекзаметра Omnibus omnia non mea sompnia dicere possum был разделён на одну строку: iac wet en frugha iwaeraeldet waere haenna lif tha wil iac aera.

Рис. 1. Кёльнский след

Тот же механизм засвидетельствован и в Базельском следе, который был изложен с учётом структуры гекзаметра и далее исследователями также интерпретируется как гекзаметрический дистих:

Рис. 2. Базельский след

Я могу говорить обо всём, что снится, но это не мои сны

Песнь о Кейле · тонеав лабонаке — божественно · Эг · койте · пойте · никойте · пенега до ите ·

С учётом ритмического созвучия^¹, внутренней рифмы (rekyſe – thewelyſe; poyte – doyte; koyte – nykoyte), параллелизма частей речи, их форм и семантики, строфу целесообразно разделить (по образцу Кёльнского следа) и иначе — на три строки:

^¹ Без ассонанса <oy> в строках, по-видимому, можно обнаружить признаки аллитерации: Kayle rekyſe (thoneaw la-bonache) thewelyſe. / Eg · koyte · poyte · / nykoyte · pēnega doyte.

Straipsniai / Articles

13

ILJA LEMEŠKIN

a) Kayle rekyfė · thewelyfę «Хвали Бога, батюшка! b) Eg · koytė · poytė · если хочешь — поите (его / их), c) nykoytė · pėnega doyte · не хочешь — деньги дай»

Если устранить «диссонансный» фрагмент thoneaw labonache, который можно считать факультативным, след приобретает отшлифованный метрический облик и структурную цельность.

2. Более раннее «прочтение» Базельского следа было предложено в 1974–1975 гг.:

Кайле рекифе · thoneaw labonache теуэлифе · Эг · койте · пойте · никойте · пенега дойте ·

«Здравствуй, господин! если ты хочешь пить, [но]

Ты уже не добрый дядюшка, — не[желаешь] ты денег дать»

(Schmalstieg 1974; McCluskey, Schmalstieg, Zeps 1975; Mažiulis 1975).

В 1982 г. этот вариант традиционного «прочтения» модифицировал W. P. Schmid:

«Здравствуй, господин! если я хочу пить,

Ты и впрямь уже не [наш] отец, [но] совсем не хочешь дать денег»

(Schmid 1982).

Рассматривая и проверяя очерченные до сих пор направления грамматического и семантического понимания Базельского следа (как пародии и модели рождественских песен), можно усомниться в употреблении понятия прочтение. Уместно спросить: каково определение этого понятия?

Прочтение — это «семантическое осмысление записанного (имеющегося) текста и понимание смыслов, содержащихся в тексте». В этом смысле вряд ли предложенные W. R. Schmalstieg, V. Mažiulis и W. P. Schmid попытки интерпретации являются прочтениями, поскольку упомянутые исследователи Базельский след не читают, а радикально преобразуют его. Накопление предлагаемых поправок в итоге и дает желаемую (заранее предопределенную) семантику. Понимание следа, сформулированное в 1974–1975 гг., основывалось на модели: обращение — отрицательная характеристика адресата — обоснование этой характеристики. Такое «прочтение», основанное на пародиях, потребовало от исследователей совокупности

^² На F. 63r изображен колядующий или колядующие.

14

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Seniausias baltų tekstas ir jo antroponimai

исправлений. В качестве примера приведём предлагаемые В. Мажюлисом исправления, при которых нетронутой остаётся лишь одна форма — conį. Eg «если»:

Формы оригинала:

По В. Мажюлису, следует исправить на:

Kayle

прил. им. п. ед. ч. Kayls либо Kayles «здоровый»

reky̨e

сущ. им. п. ед. ч. rekys «господин»

thoneaw

мест. 2-го л. ед. ч. thu «ты» + нареч. neaw «неужели»

labonache

прил. им. п. ед. ч. labanats «добрый малый»

thewely̨e

сущ. им. п. ед. ч. thewelys «дядюшка»

Eg

–

koyte

наст. вр. 2-го л. ед. ч. koy-tu «ты хочешь» (с энклитическим мест. tu «ты»)

poyte

инф. pot «пить»

nykoyte

nykoy-tu см. koyte

pēnega

сущ. вин. п. ед. ч. penigas «деньгу»

doyte

инф. dot «давать»

Различные по своему характеру исправления и мотивирующие их многочисленность предположения, обеспечивавшие «гладкость» так называемого чтения, показывают масштаб «вписывания» в якобы «читаемый» текст; это демонстрирует следующий пример, где последовательно выделены все так или иначе улучшенные места:

Кайле реки̨е. tho-neaw labonache теуэли̨е. Эг · koy-te · poyte · nykoy-te · pēnega doyte ·

Ситуация, когда из одиннадцати форм «неповреждённой» остаётся лишь одна, а большинство форм несколько раз исправляется по-разному в разных местах, абсурдна: таким образом семантика текста не реконструируется, а конструируется, как конструируется и сам такой «читаемый» текст.

Филолог, если в тексте нет признаков ошибок переписчика, должен стремиться к неинвазивному чтению текста, что ведёт к принципиально иной стратегии его прочтения: приветствие — вежливое обращение по имени (колядующего к хозяину) и, с учётом социального статуса, выраженное императивом приказание-просьба.

3. Неинвазивное прочтение Базельского следа позволяет устранить проблемы, возникающие при интерпретации thoneaw и labonache. Форма thoneaw считается особенно проблематичной: «Only ‘thoneaw’, in spite of the numerous interpretative hypotheses surrounding it, has remained rather obscure» (Ardoino 2016: 13). До сих пор мало востребованным остаётся объяснение, высказанное Ch. Stang в переписке с W. R. Schmalstieg, согласно которому thoneaw обозначает конкретное лицо — (Ан)тония

Straipsniai / Articles

15

ILJA LEMEŠKIN

имён: «[T]honeaw мне совершенно неясно. Может ли это быть формой звательного падежа единственного числа именной u-основы, возможно, собственным именем?» (по Dini 2000: 201); «Stang (личное сообщение) считает, что thoneaw может быть собственным именем. Если так, то двустишие, возможно, посвящено самому писцу, например: „За ваше здоровье, господин! Энтони — славный малый […]“» (McCluskey, Schmalstieg, Zeps 1975: 162). Помимо Ch. Stang и W. R. Schmalstieg, эту возможность рассматривают A. Bammesberger (Bammesberger 1998: 125–126), P. U. Dini (Dini 2000: 398), I. Lemeškin (Lemeškin 2013: 21; 2017: 96), но F. Kortlandt отвергает её как теоретическую и неубедительную (Kortlandt 1998: 128). Нельзя согласиться с F. Kortlandt, который не привёл никаких аргументов в обоснование своего утверждения.

Идентификация личного имени определяется позицией и функционально-структурным анализом текста. Форма thoneaw следует за этикетным междометием *kaileis rīkis «Благослови, Боже» и предшествует обращению в звательном падеже, словно к отцу, thewelyłe; антропоним естественным образом «притягивает» её к себе. Благоприятная для личного имени позиция — между междометием Kayle rekyłe и формой звательного падежа единственного числа thewelyłe — находит соответствие в литовской параллели Buk sweykas ku-mey ^{(VUB, f. 102–JR4: 63), на которую, учитывая след из Базеля, указал A. Nepokupnas (Непокупный 1979: 167)³}. Прусская конструкция отличается лишь тем, что в неё добавлено имя конкретного «собеседника».

Лингвистическое прочтение следа из Базеля (пока единственное; другие попытки, на наш взгляд, нельзя считать прочтением, поскольку это искусственные лингвистические переинтерпретации), его дальнейшую конкретизацию определяет итальянский контекст возникновения базельского следа^⁴. Древнейший текст на балтийских языках, датируемый 1369 годом, происходит из окружения литовского князя Бутовта в Праге, а запись самого следа связывают с путешествием императора Карла IV, королевы и их свиты в Рим в 1368–1369 годах. Переписывание сочинения Н. Орема должно быть связано с академической средой Пражского университета в 1368–1369 годах. Создатель следа из Базеля также был связан с той же историко-культурной средой, однако сам след (как часть колофона), вероятно, был внесён в завершаемую или уже завершённую копию в другом месте — в Тоскане (подробнее о возможных обстоятельствах и контексте возникновения текста см. Lemeškin 2017; 2019).

³ Случайно найденная украинским балтистом запись также связана с обстоятельствами создания книг: Jokingas tev buwa zmogus, kuris szta kniga raszie. Buk sweykas kumey. Так другой человек отозвался о священнике, написавшем книгу актов метрической регистрации.

⁴ Здесь особенно важно подчеркнуть, что итальянский контекст возникновения следа не был подобран искусственно, то есть специально «обнаружен», чтобы «объяснить» происхождение загадочных thoneaw labonache. Исторический контекст был установлен независимо и значительно позднее (2013 → 2017); при более внимательном рассмотрении оригинала (позиции, благоприятной для реализации онимов) была предложена соответствующая лингвистическая интерпретация этих слов.

16

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Seniausias baltų tekstas ir jo antroponimai

Широко распространённое крестильное имя Antonio в Тоскане регулярно сокращалось до Tonio /'tonjo/. Об этом свидетельствуют, в частности, и следующие близкие по времени примеры, взятые из корпуса Corpus OVI dell’ Italiano antico:

1 Simintendi, a. 1333 (tosc.) L. 12 3, 74.25

giacea (questo sa tuo padre), mandai lo coltello per gli fianchi di colui che spogliava. Tonio e Teleboas giacciono morti per la mia spada. Quelli avea prima portato lo ramo con

2 Cronaca sen. (1202–1362), c. 1362 123.6

schale e introro per una finestra e rupeno due uscia per volere amazare Mino e Tonio e ’l Porina figliuoli di miser Meio Talomei. E quando chostoro sentiro el busso del

3 Cronaca sen. (1202–1362), c. 1362 127.41

finì e nondimeno vi morì IIII persone: e uno el quale aveva nome Sano di Tonio, ligritiere, mise fuocho in santo Pavolo da lato di verso el Chanpo, e none ardendo

4 Doc. imol., 1350–1367 Debitori 16.1.1360 355.11

per 2 ciroli da le lode, pexò l. 1½: s. 9 a f. 124 r. Tonio Tartagno di avere per 468 fasadelli de legne de salexe, a s. 40.C.: monta

5 Doc. imol., 1383–1385 Spese 21.11.1384 345.2

per fare pontelare la stazone ch’è cho gle fradi de Penitenzia che la tene Tonio da le Sele per traue e per una cholona e per murare Gostolo in somo

6 Doc. imol., 1383–1385 Spese 21.11.1384 345.

una cholona e per murare Gostolo in somo L. VIIII e chasì pa el dito Tonio a maistri tochomene per la mitade L. IIII, s. X.

Окончание -eaw в таком случае соответствовало бы форме вокатива. Те же обстоятельства возникновения Базельского следа — Сиена, 1369 г., канун Богоявления — позволяют элегантно (т. е. без каких-либо исправлений) разгадать в спектре онимов проблемную форму labonache, поскольку в ней «прорывается» другой итальянский антропоним — особенно популярная в Тоскане (вплоть до наших дней) фамилия Bonacci /boˈnatʃ:i/, которая в XIII–XIV вв. записывалась с диграфом <ch> для обозначения аффрикаты (Larson 1988), например, согласно Corpus OVI dell’ Italiano antico:

Doc. sen., 1277–1282 – pag. 280, riga 30

a ssere Ristoro del Seta per factura d’ una charta di mille libre da Gulielmo Bonachi. Ancho III lib. et XIIII sol. et IIII den. nel dì ai signori de la

Вопросы вызывает только элемент la-, который предполагает определённый артикль женского рода. Похоже, что пишущий опирался на широко употребительные, то есть известные ему понаслышке,

Straipsniai / Articles

17

ILJA LEMEŠKIN

антропонимы, но не сумел справиться с итальянскими артиклями: вместо debonachi (dē [dei < di + i] Bonacci «из рода Боначчи»; об искажении этого антропонима ср. также Guglielmo dei Bonacci > Leonardus fi [т. е. filius] Bonacci > Leonardo Fibonacci), ради метра (чтобы получить трёхсложную стопу) опустив предлог, он вписал артикль la.

С другой стороны, происхождение фамилии Bonachi (производной от личных имён типа Bono, Bonito, Ottobono, Omobono, Giambono...) была всем ясна: bon- < bonus (ср. итал. bonaccia, ср.-лат. bonacia «штиль» — по аналогии с malus переосмысленное malacia «спокойное море»). Учитывая, что Базельский след игриво продолжает колофон (ludere scriptor eat), здесь можно усмотреть и остроумное удвоение корня: labonache = lab-bon-ache «лаб-Бониец, добрый Добруня». Такое чтение, то есть чрезмерно смиренное обращение, как будто разъясняющее значение другой прусской формы bonache, подходит для ситуации колядования, поскольку адресата, чтобы получить хорошие подарки, следует почтить: thoneaw labonache thewelyje «Антоний Лаб-добруня, батюшка».

Итак, загадочное сочетание слов thoneaw labonache можно трактовать как thoneaw la bonache arba thoneaw la(b)bonache «[Ан]тонию [из рода] Боначчи / [Ан]тонию Лаб-добруне». Проблемный диграф <ch> непременно требует исправления только с точки зрения балтийских языков, однако к Базельскому следу нет редакционного примечания о том, что все приведённые здесь слова относятся к лексическим ресурсам прусского языка. Ненормальный с точки зрения балтистики диграф, расположенный между этикетным междометием *kailes rīkis «Благослови, Боже» и выраженным вокативом обращением thewelyje, служит серьёзным аргументом в пользу того, чтобы именно в этой позиции усматривать вкрапление из чужого языка, то есть итальянский антропоним, записанный в соответствии с собственной орфографией. А как ещё прусс XIV века должен был записывать онимы других языков? Стремление литуанизировать иноязычный элемент датируется значительно более поздним временем. В рассматриваемый период о каком-либо стремлении «опруссить» не могло быть и речи.

Итак, идентификацию итальянских онимов в древнейшем балтийском тексте определяют следующие аргументы:

a. Написание диграфа <ch> нельзя объяснить ошибкой переписчика, поскольку след не обладает признаками переписанного текста. В глазах и ушах пишущего этот диграф должен был иметь определённое фонетическое значение.

b. Базельский колофон 1369 г. географически не привязан к конкретному месту, то есть география возможного возникновения Базельского следа широка — следовательно, в нём могли учитывать какой-либо чужой местный язык.

c. Идентификацию личного имени определяет позиция, которая побуждает к употреблению антропонимов: после этикетного междометия *kailes rīkis «Благослови, Боже» и перед выраженным вокативом обращением как бы к отцу thewelyje.

d. Проблемная с точки зрения балтийских языков форма labonache стоит рядом с загадочным словом thoneaw. Если рядом с одной неясной формой (с точки зрения прусского языка),

18

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Seniausias baltų tekstas ir jo antroponimai

сопоставляясь (уже Ch. Stango) с крестильным именем Антоний, при использовании другой неясной формы необходимо прежде всего проверить, не является ли она именем иностранного происхождения, поскольку употребление двух или нескольких имён подряд (имя + фамилия; имя + отчество; имя + катойконим) — закономерное и очень частое явление. Это объясняет, почему именно в этом месте, то есть между междометием и обращением, выраженным вокативом, стоят две неясные (с точки зрения прусского языка) формы вместе:

Кайле рекисе · thoneaw labonache тэвэлисе · Эг · койте · пойте · ныкойте · пе̇нега до йте ·

e. Невмешивающееся прочтение смешанных форм — с точки зрения итальянских имён — хорошо соотносится с ранее установленным историческим контекстом возникновения Базельского следа: двор Бутовта в Праге (1365–1380) и длительное пребывание этого двора в Тоскане, а именно в 1368–1369 гг.

f. Написание указанных имён находит точные соответствия в базе данных Corpus OVI dell’Italiano antico.

g. На существование личных имён указывает жанровый аспект. В рождественских песнях личные имена были обычным явлением (Lemeškin 2013). Обнаруживается большое их разнообразие: Arlaus­kas, Arlauskienė, Barisa, Bielinis, Čelna, Ignotas, Janulevičienė, Kaspara­vičius, Kašėta, Saikauskas, Kabaras, Valatka, Valatkienė, Velička, Adelė, Gabriū­kas, Juozas, Petrutis (KL 357, 345 A); Baltramiejus, Grinkevičienė, Tamošius, Žukauskas, Žukauskienė (KL 357, 345 B).

LITERATŪRA

Ardoino Diego 2016: Interpreting and translating Old Prussian micro­texts: the Trace of Basel. – Vertimo Studijos 9, 7–20.

Bammesberger Alfred 1998: Anmerkungen zum Baseler Epigramm. – Baltistik: Aufgaben und Methoden. Heidelberg: C. Winter, 121–126.

Corpus OVI dell’Italiano antico. Prieiga internete: http://gattoweb.ovi.cnr.it/(S(jr3myz­f3h3slmh453zzwor45))/CatForm01.aspx.

Dini Pietro Umberto 2000: Sul ‘Frammento di Basilea’ e altri inediti nel carteggio fra Chr. Stang e W. R. Schmalstieg. – Res Balticae 6, 195–209.

Dini Pietro Umberto 2004: Nota terminologica: come chiamare la scritta in prus­siano antico di Basilea? – Res Balticae 10, 243–246.

Dini Pietro Umberto 2014: Foundations of Baltic Languages. Vilnius: Eugrimas.

Straipsniai / Articles

19

ILJA LEMEŠKIN

Kortlandt Frederik 1998: Who is who in the Old Prussian Epigram. – Baltistík: Aufgaben und Methoden. Heidelberg: C. Winter, 127–128.

Larson Pär 1988: Italiano <ch>, <gh>: lingua germana in aure romana? – Studi linguistici italiani, 38–49.

Lemeškin Ilja 2013: Bazelio ketureilis / dvieilis – dovanų prašymo pavyzdys. – Acta Linguistica Lituanica 69, 11–29.

Lemeškin Ilja 2017: Bazelio kolofonas: tarp Prahos ir Sienos? – Incontri baltistici in Pisa. Studi e saggi (Studia baltica pisana 2). Novi Ligure: Joker Edizioni, 95–110.

Lemeškin Ilja 2019: Lithuanica aliter. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

Lemeškin Ilja 2020: Bazelio pėdsako pateikimo pozicija ir jos motyvacija pagal Kölno pėdsako (danų kalbos) analogiją. – Incontri baltistici in Pisa. Studi e saggi (Studia baltica pisana 3). Novi Ligure: Joker Edizioni (spaudoje).

Mažiulis Vytautas 1975: Seniausias baltų rašto paminklas. – Baltistica 11(2), 125–131.

McCluskey Stephen C., Schmalstieg William R., Zeps Valdis J. 1975: The Basel epigram: A new minor text in Old Prussian. – General Linguistics 15, 159–165.

Schmalstieg Williams R. 1974: An Old Prussian Grammar: The Phonology and Morphology of the Three Catechisms. University Park.

Schmid Wolfgang P. 1982: Jesus, ich leid. – Innsbrucker Beiträge zur Kulturwissenschaft, Sonderheft 50. Innsbruck: Institut für Sprachwissenschaft der Universität Innsbruck, 205–208.

Непокупный Анатолий Павлович 1979: Балтійські родичі слов’ян. Київ: Наукова думка.

The Oldest Baltic Text and Its Anthroponyms

SUMMARY

The identification of Italian onyms in the composition of the oldest Baltic text is determined by the following arguments:

a. The insertion of the digraph <ch> cannot be explained as a transcription error, because the trace does not have the features of a transcribed text. In the eyes and ears of the scribe it must have had a certain phonetic meaning.

20

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Seniausias baltų tekstas ir jo antroponimai

b. The colophon of Basel of 1369 is not geographically linked with a specific location, i.e. the potential geography of the origin the Trace of Basel is broad; when the trace was being inscribed, some foreign local language could have been taken into account.

c. The identification of an anthroponym is determined by the position, which naturally supports the use of anthroponyms: it comes after the etiquette-based interjection *kaileis rūkis “good day” and before the address expressed in the vocative form thewelyfe as if addressing one’s father.

d. The word form problematic from the perspective of Baltic languages, labonache, comes next to the mysterious word thoneaw. If one confusing form (from the perspective of the Prussian language), which was compared (by Christian Stang already) to the first name Antony, comes next to another confusing word form, we must first check whether it is not an onym of foreign origin, because the use of two or more onyms next to one another (name + surname/nickname; name + patronymic; name + katoikonym) is a regular and very frequent phenomenon. It explains why two confusing forms (in terms of the Prussian language) stand together in this particular place, i.e. between the interjection and the address expressed in the vocative form:

Kayle rekyfe thoneaw labonache thewelyfe Eg koyte poyte nykoyte pėnega doyte

e. The non-invasive reading of mysterious forms – from the perspective of Italian onyms – well correlates with the historical context of the origin of the Trace of Basel discussed before: the manor of Butautas in Prague (1365–1380) and the long-term existence of this manor in Tuscany (1368–1369).

f. The inscription of the above onyms finds exact equivalents in the database Corpus OVI dell’Italiano antico.

g. The aspect of genre also invites us to see personal names. Personal names were a commonplace phenomenon in Christmas carols. A wide variety of them can be found: Arlauškas, Arlauskienė, Barisa, Bielinis, Čelna, Ignotas, Janulevičienė, Kasparavičius, Kašėta, Saikauskas, Kabaras, Valatka, Valatkienė, Velička, Adelė, Gabriukas, Juozas, Petrutis (KL 357, 345 A); Baltrameijus, Grinkevičienė, Tamošius, Žukauskas, Žukauskienė (KL 357, 345 B).

Įteikta 2019 m. gruodžio 1 d.

ILJA LEMEŠKIN

Lietuvių kalbos institutas Petro Vileišio g. 5, LT–10308 Vilnius, Lietuva [email protected]

Straipsniai / Articles

21