STEPHEN J. WALTON

Институт Ивара Осена, университетский колледж Вольды

ИВАР ОСЕН И ЗАРОЖДЕНИЕ НОВОГО НОРВЕЖСКОГО ПИСЬМЕННОГО ЯЗЫКА

Позвольте начать с благодарности организаторам этой конференции за приглашение и возможность присоединиться к празднованию 150^thй годовщины рождения Йонаса Яблонскиса. Когда-нибудь в течение 30^th декабря я подниму бокал и пожелаю ему долгих лет жизни.

Полагаю, многие из вас не слышали об основателе нового норвежского письменного языка Иваре Осене, подобно тому как, боюсь сказать, Йонас Яблонскис в Норвегии отнюдь не широко известен даже среди исторических лингвистов. Мне неловко признаться, что и я не знал о вкладе Яблонскиса в стандартизацию литовского языка, пока недавно, по вполне очевидным причинам, не ознакомился с его биографией. Я, конечно, не могу дать вам подробное сопоставление трудов Ивара Осена и Йонаса Яблонскиса, однако даже самое поверхностное знакомство с вкладом Яблонскиса позволяет заметить интересные сходства и различия между этими двумя людьми. Рассказывая об Осене, я хочу сосредоточиться на некоторых более общих темах, которые возникают при рассмотрении деятельности тех, кого метко называли «визионерами-тружениками», возродивших или создавших стандартные языки Европы в XVIII и XIX веках. Я постараюсь не утомлять вас длинным перечнем трудов, о которых вы никогда не слышали, на языке, которым вы не владеете, и мелочами политической истории, не представляющей для вас интереса.

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Тем не менее полезно было бы начать с краткого обзора исторического контекста, в котором происходило создание нового норвежского письменного языка. Как вы, несомненно, знаете, ранняя руническая письменность северогерманских языков

132

KALBOS KULTŪRA | 83

после христианизации уступила место письму на основе латинского алфавита, и в Норвегии и Исландии расцвела письменная культура на древнескандинавском языке. Эта письменная традиция опиралась как на церковь, так и на центры светской власти. Однако после 1319 года норвежское государство ослабло, и Норвегия вступила в ряд униях с Данией, Швецией или обеими странами, вследствие чего центр светской власти переместился за пределы страны. Чёрная смерть нанесла смертельный удар аристократическим основам средневекового норвежского общества, а также духовенству. По мере того как всё больше светских текстов создавалось на датском языке, норвежский продолжал употребляться в католической церкви по меньшей мере до смерти в 1510 году последнего архиепископа норвежского происхождения. Реформация, сопровождавшаяся появлением Библии на народном языке и ростом грамотности, была навязана Норвегии датской короной и проводилась на датском языке. Духовенство, как и светская администрация государства, всё чаще набиралось в Дании, тогда как торговля находилась в руках ганзейских купцов. Хотя с XVI по XIX век встречаются разрозненные остатки письменности на норвежских диалектах, норвежский язык, по существу, практически полностью утратил свои сферы употребления в качестве письменного языка. Однако Норвегия — очень большая страна со сложным рельефом, без естественного центра и с высокой степенью изолированности. На протяжении всего этого периода норвежские крестьяне продолжали говорить на местных диалектах, читая и пиша по-датски. В 1739 году в государственной лютеранской церкви было введено обязательное конфирмирование, вследствие чего каждый должен был хотя бы уметь читать катехизис; с этого года начала развиваться всеобщая начальная грамотность. Возникла городская административная, торговая и церковная элита, говорившая на разновидности датского языка, которая постепенно приобрела норвежские фонологические особенности, сохранив при этом датские морфологию, лексику и синтаксис; особенно примечательно сохранение датской системы двух грамматических родов в противоположность норвежской системе трёх родов.

КОНТЕКСТ ААСЕНА

В этом общем контексте наблюдалась значительная степень локальной вариативности — как в развитии диалектной речи, так и в формировании местных письменных культур. Ивар Аасен родился 5 августа 1813 года в крестьянской семье в Эурсте, в регионе Суннмёре, который занимает самую южную часть фюльке Мёре-ог-Ромсдал, в 320 км к северу от Бергена и в 560 км

S. J. WALTON. Ivar Aasen and the Genesis of the New Norwegian Written Language

133

к северо-западу от Осло. Этот регион делится на прибрежную полосу с островами у берега, где основу экономики составляло рыболовство, и горную, даже альпийскую, внутреннюю область глубоких долин, куда зимой месяцами не проникает солнце и где климат, хотя и мягкий, чрезвычайно влажный. Главной проблемой в этой преимущественно сельскохозяйственной местности было то, как отводить огромное количество воды, падавшей с неба, стекавшей по склонам гор или разливавшейся из стремительных потоков. К XVIII веку лучшие решения подобных проблем можно было найти в книгах.

Поэтому неудивительно, что к концу XVIII века самая активная и динамичная крестьянская грамотная община Норвегии сложилась в Суннмёре — сельскохозяйственно самодостаточном регионе, расположенном на полпути между торговым центром Бергеном и культурным и церковным центром Тронхеймом. Хотя в последние годы появились убедительные свидетельства того, что грамотность была распространена гораздо шире, чем считалось ранее, даже в XVII веке (ср. Fet 1995, 2003), существование сильной письменной крестьянской культуры в южной части Суннмёре в конце XVIII века можно связать с деятельностью нескольких известных культурных деятелей. Одним из них был священник Ханс Стрём, другим — один из его прихожан, выдающаяся личность Сиверт Аарфлот. Благодаря чтению книг Аарфлот приобрёл знания и навыки в области осушения земель и методов земледелия, что позволило ему сначала улучшить собственное хозяйство и превратить его в образец для других фермеров этого края, а затем обосноваться на одной из лучших и самых солнечных ферм в округе. После этого Аарфлот предпринял важнейшую программу народного просвещения посредством распространения грамотности. К рубежу XIX века она привела к созданию библиотеки с фондом в 2000 томов, первой типографии и, в 1810–1816 годах, первой газеты в сельской Норвегии. Таковы краеугольные камни письменной культуры, в которой родился Аасен в 1813 году.

В отличие от Яблонскиса, Аасен никогда не учился систематически и не получил университетского образования, хотя у него была возможность поступить в учительскую семинарию, что открыло бы ему путь в академическую среду. Он рос младшим из семи детей на небольшой арендованной ферме; оба родителя умерли, когда ему было двенадцать лет. Как и другие дети в сельской Норвегии, он получил обычное поверхностное образование у странствующих учителей — в общей сложности около десяти дней занятий в год, — однако сестра научила его читать, и он много читал. В восемнадцать лет он сам на два года стал странствующим учителем и на собственном опыте столкнулся с трудностями, которые испытывали дети, пытаясь не только научиться читать и писать, но и делать это на иностранном языке,

134

KALBOS KULTŪRA | 83

датском. В двадцать лет Аасен два года занимался в доме сельского пробста на соседнем острове Херёй, где, как предполагалось, он должен был получить достаточно знаний, чтобы впоследствии поступить в семинарию. Однако он этого не сделал, а вместо этого семь лет был домашним наставником детей армейского капитана, жившего севернее, но всё ещё в том же регионе.

В подростковом возрасте Аасен пользовался библиотекой на ферме Аарфлотов в Эксете; в домах и пробста, и капитана имелись хорошо укомплектованные собрания книг, а также газеты и периодические издания из столицы и из-за рубежа. На следующий год после рождения Аасена Норвегия восстановила государственность, а собрание именитых граждан в Эйдсволле провозгласило независимость; одним из участников собрания был Сиверт Аарфлот. Хотя вскоре страна вступила в унию со Швецией, просуществовавшую до 1905 года, она возродилась как политическое образование с собственным парламентом и сравнительно демократической конституцией, основанной на принципах Французской и Американской революций. К 1830-м годам непосредственные проблемы, возникшие после обретения независимости, — банкротство и создание дееспособной государственной администрации — уступили место новым вопросам, навеянным немецким и датским романтизмом: в чём своеобразие норвежской нации и, в особенности, норвежского национального языка? Существовал ли вообще норвежский национальный язык?

В вопросе о языке согласия не было ни среди политиков, ни среди учёных. Великий Якоб Гримм даже в 1840 году полагал, что после ухода в Исландию того, что он называл «die Kraft der Sprache», норвежским крестьянам осталось говорить на искажённой разновидности шведского. Это мнение было распространено и среди правящего класса Норвегии; одним из известных обоснований сохранения языкового союза с Данией в рамках новой политической унии со Швецией служил органицистский образ норвежского языка как чахнущего плодового дерева, которое нужно привить новым датским черенком, чтобы оно выжило. Этому взгляду возражал плодовитый поэт Хенрик Вергеланн: он утверждал, что норвежский ландшафт и история Норвегии настолько отличаются от датских, что национальный норвежский письменный язык должен широко заимствовать лексику из крестьянских диалектов, в которых, как предполагалось, сохранилось многое из древнескандинавского языка. После публикации сборника древних баллад на одном из более консервативных горных диалектов на короткое время возникла и третья точка зрения: новый письменный язык следовало создавать на основе одного из этих диалектов. Норвежскому языку, как выразился сторонник этой идеи, следовало начать заново с того места, где его развитие прервалось пятьсот лет назад. Итак, к

S. J. WALTON. Ivar Aasen and the Genesis of the New Norwegian Written Language

135

К 1832 году возник знаменитый норвежский языковой «вопрос» — вопрос, который остаётся актуальным и по сей день, поскольку у нас до сих пор есть две письменные формы норвежского языка, упорно отказывающиеся сливаться в одну.

Мы знаем, что в 1830-е годы Аасен внимательно следил за языковыми спорами, наблюдая за ними из своей необычной и хорошо осведомлённой крестьянской письменной культуры, и в 1835 году, в возрасте двадцати двух лет, изложил на бумаге свой первый вклад в эти споры. По его словам, был необходим новый письменный язык, который отражал бы демократические идеалы новой конституции, принятой после обретения независимости, и был бы подлинно норвежским в том смысле, что каждый житель страны мог бы считать его своим; тот факт, что конституция называла письменный датский язык в Норвегии «норвежским», сам по себе не делал датский норвежским. Кроме того, задачу создания новой национальной нормы не могли решить благожелательно настроенные представители датнизированного правящего класса. Эту задачу следовало возложить на человека, выросшего, как он выразился, в крестьянской избе.

Aasen’s short and analytically brilliant text, written as I said in 1835, was not published until 1909, thirteen years after Aasen’s death in 1896. It was simply put aside, but it circulated in the reading and writing community of peasants in which Aasen grew up. It also contains the plan for what we would now call language revitalisation that Aasen spent the rest of his life carrying out.

ТРУДЫ ААСЕНА

Устав за семь лет обучения детей — и кто мог бы его осудить? — к началу 1840-х годов Аасен отчаянно пытался найти способ уехать, улучшить своё положение и утвердиться либо в качестве ботаника, либо в качестве возродителя языка. При содействии епископа Бергена, который направил Аасена к директору Норвежской академии наук в Тронхейме, Аасен получил грант на изучение диалектов западной части Норвегии. До Аасена никто не изучал норвежские диалекты, поэтому их скрытые лексические и морфологические сокровища прошлого и их взаимосвязи оставались если не совершенно неизвестными, то, по крайней мере, предметом догадок и предположений. В сентябре 1842 года Аасен отправился в свой долгий путь, в это полное надежд путешествие по большим и малым дорогам сельской Норвегии. Его рабочая гипотеза — здесь я пересказываю его слова — заключалась в том, что норвежские диалекты были эпифеноменами лежащей в их основе диасистемы. Идея о том, что

136

KALBOS KULTŪRA | 83

лежащая в основе диалектов Норвегии общность принадлежала не Аасену; более того, у него вообще было очень мало оригинальных идей, а успех объяснялся тем, что он блестяще применял идеи других людей. Он намеревался собрать достаточно свидетельств из диалектов, чтобы создать стандартизированную форму норвежского языка, которая выявила бы лежащую в их основе диасистему и тем самым сама по себе стала бы подлинно демократическим письменным языком, удобным для большинства простых людей. У Академии, предоставившей ему первоначальный грант, были иные цели. Её интересовали реликты языка, который, как ей казалось, быстро исчезал; представление о том, что народные формы норвежского языка дышат на ладан, и сегодня поддерживают консервативные пропагандисты в области языкознания. Итак, Аасен решил направить полученный грант на собственную, иную и более амбициозную цель.

В период с 1842 по 1847 год Аасен проехал чуть больше 4000 км, преимущественно пешком, собирая эмпирические языковые материалы. На раннем этапе он разработал чрезвычайно эффективные методы сбора данных. Хотя они нарушали едва ли не все правила более поздних социолингвистических исследований — как в отношении репрезентативности информантов, так и в отношении получения сведений посредством прямых вопросов и т. д., — эти методы всё же позволяли Аасену систематизировать огромный объём эмпирического материала по мере его сбора. В биографии Аасена я называю это «кумулятивным методом» Аасена (Walton 1996: 335–342). Вкратце, сначала он устанавливал границы диалектной области. Затем он собирал систематический лексический и морфологический материал на самом локальном уровне — в «бюгде», то есть в крупной деревне. Прибыв в новое поселение, он повторял этот процесс; а когда пересекал значимые изоглоссы и оказывался в регионе, чей диалект существенно отличался от только что оставленного им диалекта, он составлял региональный словарь и грамматику для предыдущей области. В результате складывалась пирамидальная структура: в основании находились собрания материалов по деревням, над ними — два или три уровня, а на вершине — национальный уровень. Подобно тому как материалы по деревням систематизировались на уровне области, а материалы по областям — на региональном уровне, региональный уровень систематизировался на национальном.

Одно из следствий метода работы Аасена состояло в том, что он позволил ему завершить проект в поразительно короткий срок. Напомним: он начал с нуля в 1842 году, а уже к 1847 году закончил рукопись своей «Грамматики народного норвежского языка»; годом позже она была опубликована. Напомним также, что большую часть этого времени он провёл в разъездах. Это выдающееся достижение.

S. J. WALTON. Ivar Aasen and the Genesis of the New Norwegian Written Language

137

Второе следствие кумулятивного метода заключалось в том, что, поскольку лежащая в основе диасистема проявлялась во всех различных эпифеноменах, после систематизации первых эпифеноменов диасистема тем самым также оказывалась систематизированной. Иными словами, материалы, которые Аасен собрал первыми, в силу своего места в процессе сбора и систематизации сыграли основополагающую роль в формировании его конечной нормы. Впоследствии это бесконечно ошибочно истолковывали как иррациональное или идеологическое предпочтение архаичных западнонорвежских диалектов, однако это не так. Вместе с тем Аасен действительно использовал письменные формы древнескандинавского языка как критерий в трудных случаях, когда требовалось решить, как реконструировать форму диасистемы, не представленную ни в одном из живых диалектов (и если кто-нибудь попросит меня привести пример, я его приведу).

В отличие от Яблонскиса, Аасен вырос в простой крестьянской семье и никогда не получал формального академического образования. В отличие от Яблонскиса, его также никогда не ссылали. Более того, он ни разу не пересекал границ Норвегии — даже чтобы побывать в Швеции. Он не подвергался репрессиям, зато получал щедрое государственное финансирование: сначала от Академии, затем от парламента; выплаты продолжались до самой его смерти. В отличие от Яблонскиса, у него не было и предшественников, на чей труд он мог бы опереться: норвежского Юшки, который указал бы путь, не существовало. Наконец, в отличие от Яблонскиса, Аасен не только создал новый письменный язык, но и стал его первым крупным автором — писал стихи, драмы и эссеистическую прозу. Ему не покорился лишь роман.

С другой стороны, важнейшим трудом Аасена был его словарь, как и у Яблонскиса. Первое, описательное издание вышло в 1850 году без реконструированных форм, а второе, нормативное, публиковалось выпусками с 1871 по 1873 год. К тому времени Аасен уже издал нормативную грамматику, переводы, первую пьесу на новонорвежском языке, сборник пословиц и ставший бестселлером сборник стихов; он также был близок к завершению тезауруса, краткой энциклопедии для сельской молодёжи и датско-норвежского словаря. Подобно тому как Йонас Яблонскис отстаивал идею того, что в весьма полезной книге Зигмаса Зинкявичюса «История литовского языка» называется «žmonių kalba», Аасен стремился создать подлинно народный язык, несмотря на то, что позднейшие реформаторы языка сочли целесообразным отказаться от некоторых более этимологизирующих реконструкций Аасена. Как и Яблонскис и все его коллеги по возрождению языков, Аасен использовал собственные литературные произведения для создания неологизмов. Сила датской письменной традиции в Норвегии, проникновение письменного датского языка во многие норвежские диалекты и широкое и полемическое распространение…

138

KALBOS KULTŪRA | 83

сопротивление тому, что воспринималось как комически исторические формы, — всё это направляло Аасена к тому, что часто и справедливо называют «умеренным» пуризмом. В новонорвежском языке Аасена нет и следа лексического экстремизма пуристов, характерного, например, для исландского.

В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Я рассматриваю эту конференцию как свидетельство неизменного интереса в Литве к трудам Яблонскиса, но, боюсь, ничего не знаю о том, как к нему относятся в этой стране сегодня; уверен, что многому здесь научусь. Что касается Аасена, могу сказать, что после его смерти интерес к нему на некоторое время угас, и многие годы его работы мало интересовали учёных. Его собрание писем и дневников, прошедшее цензуру, было опубликовано в конце 1950-х годов. Как ни странно, об Аасене написаны лишь две докторские диссертации — обе в Кембриджском университете; третья активно готовится в Эдинбургском университете, но в Норвегии пока не написано ни одной. Однако к концу 1990-х годов вновь стал заметен общественный интерес к Аасену: в 1996 году был объявлен Год Аасена (тогда вышло целых три биографии), в 1995 году был основан Институт Аасена, начавший преподавать по магистерским программам в 2002 году, а в 2000 году на месте рождения Аасена открылся национальный центр новонорвежской письменной культуры (www.aasentunet.no).

REFERENCES

Aasen I. 1848: Det Norske Folkesprogs Grammatik, Chra.

Aasen I. 1850: Ordbog over det norske Folkesprog, Chra.

Aasen I. 1864: Norsk Grammatik, Chra.

Aasen I. 1873: Norsk Ordbog, Chra.

Fet J. 1995: Lesande bønder. Litterær kultur i norske allmugesamfunn før 1840, Oslo: Universitetsforlaget.

Fet J. 2003: Skrivande bønder. Skriftkultur på Nord-Vestlandet 1600–1850, Oslo: Det Norske Samlaget.

Zinkevičius Z. 1998: The History of the Lithuanian Language, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

Walton S. J. 1996: Ivar Aasens kropp, Oslo: Det Norske Samlaget.

Gauta 2010 11 17

S. J. WALTON. Ivar Aasen and the Genesis of the New Norwegian Written Language

139

IVARAS AASENAS IR NAUJOSIOS NORVEGŲ RAŠYTINĖS KALBOS KILMĖ

S a n t r a u k a

Norvegas Ivaras Aasenas (Osen, 1813–1896) buvo iš tų kultūros veikėjų, kurie XVIII–XIX a. Europoje domėjosi valstiečių tarmėmis ir jų pagrindu siūlė kurti naujas ar gaivinti tautines kalbas.

I. Aaseno intelektinę brandą lėmė tai, kad jis augo nuošalioje kaimo bendruomenėje, kuri jau nuo XVIII a. pabaigos puoselėjo itin intensyvią literatūrinę veiklą, o gana daug šios bendruomenės narių priklausė ilgesnes negu šimto metų raštingumo tradicijas turinčioms šeimoms. Taigi jau ankstyvasis mokymas stiprino jo įsitikinimą, kad norvegų valstiečių tarmės tėra paviršius, po kuriuo slypi bendra sistema, t. y. nekodifikuota tautinė kalba.

Iš pradžių I. Aasenas siekė suvienodinti vyraujančią rašto kultūrą, bet vėliau jis sumaniai pritaikė savo tikslams pagrindinių tautinio romantizmo skelbėjų idėjas, gyvavusias XIX a. viduryje. Savo galutinį siekį – naujos ir visuotinai priimtos rašytinės kalbos sukūrimą – jis derino su tuometinių kultūros veikėjų norais atgaivinti senąją valstiečių kalbą. Jo sumanymas sulaukė ir finansinės, ir moralinės paramos, tad naujųjų laikų Europoje I. Aasenas tapo vienu pirmųjų valstybės išlaikomų intelektualų.

Viešumoje I. Aasenas prisiėmė valstiečio-intelektualo vaidmenį, o tai, nors ir skamba paradoksaliai, leido jam dalyvauti platesnėse kultūros sferose. Apskritai, I. Aaseno nuopelnai siejami ne tik su praktinės ir rašytinės kalbos normos kūrimu – jis yra pirmasis literatūrinę ir estetinę vertę turinčių ta kalba sukurtų tekstų autorius. Didžiausio pasisekimo sulaukė poezija ir pjesės, nors jam neblogai sekėsi rašyti ir esė.

Daugelį metų I. Aaseno darbai ir nuopelnai buvo nepagrįstai pamiršti, ir tik pastaraisiais metais susidomėjimas jo veikla gerokai išaugo. Nuo 1996-ųjų, paskelbtų Ivaro Aaseno metais, parengtos bent trys išsamios kalbininko biografijos. Praėjus dar ketveriems metams jo gimtinėje atidarytas muziejus, o susidomėjimas Ivaro Aaseno veikla ir toliau nemažėja. Jo darbai dabar yra politikos ir kalbos filosofijos objektas, o artėjant 2013-iesiems, kai bus minima Ivaro Aaseno 200 metų gimimo sukaktis, dėmesys, tikėtina, tik stiprės.

Ši publikacija yra Jono Jablonskio konferencijoje (2010) autoriaus skaitytas pranešimas. Red. pastaba.

STEPHEN J. WALTON

Ivar Aasen Institute Volda University College Norway

[email protected]

140

KALBOS KULTŪRA | 83