ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLV (2001), 145–150

Литовские и индоевропейские фонологические параллели

William R. Schmalstieg

Пенсильванский государственный университет

Предполагается, что монофтонгизации, характерные для литовских диалектов (а также многих других языков), представляют собой своего рода повторение монофтонгизаций, происходивших в индоевропейском языке. Подобно «нечистым» дифтонгам современного литовского языка древние индоевропейские последовательности гласного с носовым или плавным согласным также трактовались как дифтонги.

In a recent article (Schmalstieg 2000) I have tried to show how the syntax of contemporary Lithuanian may shed light on the internal development of Indo-European. In this article I hope to show how Lithuanian phonology can give us a clue as to the internal phonological history of the common Indo-European language.

Хорошо известно, что языковые изменения имеют тенденцию повторяться с течением времени. Хорошо известным примером служат повторяющиеся палатализации велярных согласных в славянских языках. Здесь я намерен рассмотреть некоторые монофтонгизации, которые, как я полагаю, имели место в праязыке индоевропейской языковой семьи и которые, как известно, повторялись в истории балтийских и многих других языков. В самом деле, Antkowski (1956: 50) писал, что процесс монофтонгизации дифтонгов имел место в истории всех индоевропейских языков. Здесь я хотел бы предположить, что зафиксированная история литовского языка в сравнении с историей ряда других индоевропейских языков может дать нам представление о возможной внутренней реконструкции праиндоевропейского языка.

Zinkevičius (1966: 92) notes that the Eastern High Lithuanian Panevėžiškiai in final circumflex and unstressed position change ai, ei, au respectively into the monophthongs ę, ė, o (or in places o). Thus, e.g., in Biržai, for rankai we encounter the dat./loc. sg. ruj·ke (to the, in the) hand’, for drobei we encounter dat./loc. sg. dró·b’e ‘(to the, in the) linen’, for turgaus we encounter gen. sg. tūr·gos ‘(of the) market’. One can compare the Latvian Tahmian dialect monophthongizations reported by Rudzīte (1963: 166): mêt² < meita ‘daughter, girl’ and lōks < lauks ‘field’.

Примеры монофтонгизации ai в e и au в o встречаются в тохарском A (в отличие от исходного дифтонга, сохранившегося в тохарском B): (A) neñci «конечно» = (B) nai «хорошо, да»; (A) we (ж. р.) «два» = (B) wai «и» < индоевропейское *du̯ai (Van Windekens 1976: 30). Ср. также тохарское A olar и тохарское B aulāre «спутник, товарищ» (Van Windekens 1976: 32). В вульгарной латыни исходное

146 |

WILLIAM R. SCHMALSTIEG

Латинское ae (более раннее ai) сливается с более ранним кратким e, засвидетельствованным, например, в помпейских надписях; ср. формы 2-го л. ед. ч. наст. вр. queris и 2-го л. мн. ч. наст. вр. querite наряду с классическим quaero «я ищу» (более раннее gvairo) (см. Rohlfs 1970: 24). Ср. также лат. causa «причина, основание», которое превратилось во французское chose «вещь». Древнегреческое ναί «да, истинно» в новогреческом произносится как [né]. Многие исследователи приписывают готскому орфографическому ai, если оно происходит от индоевропейского *ai, *oi или *əi, произношение ē; например, в дательном падеже ед. ч. gib-ai «(к) подарку» и в инфинитиве laisjan «учить» (Braune & Ebbinghaus 1981: 29-30). В определённых условиях этот дифтонг монофтонгизируется также в древневерхненемецком, например перед -r в древневерхненемецком lēren «учить»; ср. готское laisjan (Braune & Eggers 1975: 42). Подобным образом готская орфографическая последовательность au обычно интерпретируется как долгий открытый звук o (Braune & Ebbinghaus 1981: 33-34). Германское au часто передаётся долгим ō древневерхненемецкого языка; например, hōh «высокий» наряду с готским háuhs (Braune & Eggers 1975: 45).

Славянское слияние индоевропейских *oi и *ai с *ē и последующий переход к ě хорошо известны; ср. дат./местн. п. ед. ч. древнецерковнославянского rǫc-ě «(к, в) руке», которое можно сопоставить с нормативным литовским rank-ai и диалектным (см. выше) rùj-k-ė, где наблюдается параллельная, но более поздняя монофтонгизация. Столь же хорошо известен переход славянских *au и *ou в u; ср. род. п. ед. ч. основ на *-u med-u «(мёда)».

Индоевропейские *ai, *ei и *oi слились в *ē в санскрите; так, например, из индоевропейского *u̯oid- мы имеем санскритское ved-a «я знаю» наряду с древнегреческим οἶδα и готским wait. Подобным образом индоевропейские *au, *eu и *ou слились в *ō в санскрите; ср. род. п. ед. ч. основы на *-u madh-o-ḥ «(мёда)». Можно сопоставить окончание родительного падежа единственного числа санскритской основы на *-u -oḥ с окончанием родительного падежа единственного числа литовской диалектной основы на *-u -os и окончанием родительного падежа единственного числа готской основы на *-u -aus (где последовательность -au- произносится как долгий открытый звук o).

Однако эти более или менее естественные фонологические процессы отнюдь не ограничиваются индоевропейскими языками. Так, например, дифтонги койне классического арабского языка /ay/ и /aw/, сохранившиеся в диалекте Захле, во многих диалектах монофтонгизировались в /e:/ и /o:/ соответственно. Например, в Захле мы встречаем /bayt/ «дом» и /lawn/ «цвет», тогда как в Тире, Сидоне и Бейруте им соответствуют /bet/ и /lo:n/ (Cadora 1979: 19).

В самом деле, если верить в существование языковых универсалий, то монофтонгизацию, несомненно, следует считать языковой универсалией. Если у языка достаточно длительная документированная история, вероятно, в ней обнаружится монофтонгизация. Поэтому меня удивило бы, если бы в истории индоевропейского языка не происходило никаких монофтонгизаций. Однако, поскольку реконструкция монофтонгизаций в индоевропейском языке представляет собой внутреннюю реконструкцию языка, который сам уже является реконструированным, свидетельств, вероятно, мало, и интерпретировать их трудно. Одна очевидная причина сложности реконструкции монофтонгов состоит в том, что согласно теории в таутосиллабической позиции не должно было сохраниться дифтонгов. Поэтому фонологические свидетельства необходимо искать в морфемах, которые могут встречаться как перед согласным, так и перед гласным, так что второй элемент исходного дифтонга иногда может быть представлен соответствующим согласным, то есть /i/ — как /j/ или /j/, /u/ — как /w/ или /v/ и т. д. Если этимологический вариант исходного дифтонга перед гласным

LITHUANIAN AND INDO-EUROPEAN PARALLELS | 147

отсутствует, вообще не может быть засвидетельствовано никаких фонологических свидетельств существования исходного дифтонга.

Таким образом, я предполагаю, что индоевропейский корень *dou- ‘давать’ в положении перед согласным перешёл в *dō- > лит. инф. dúo-ti, греч. 1-е л. ед. ч. наст. вр. (δῐ)-δω-μι, санскр. (dá)-dā-mi ‘я даю’ (см. Schmalstieg 1980: 150-157). Однако рефлекс старой формы *dou- перед гласным встречается в лит. dāv-ė ‘дал’, греческом кипрском инфинитиве δοϝεναι ‘давать’ и умбрском императиве 3-го л. ед. ч. (pur)do-vi-t(u) = лат. pericito ‘пусть принесёт жертву’ (см. Schmalstieg 1980: 151-157). Очевидно, если бы не было случаев употребления этимологического *dou- перед гласным, восстановить дифтонг было бы невозможно, поскольку все рефлексы перед согласными имели бы вид *-ō-.

Кроме того, на мой взгляд, контаминация и перестройка различных аблаутных форм одного и того же корня *dō-, *dou-, *du- наблюдаются в числительном *duō ‘два’ (ср. лат. duo, греч. δύο, лит. dù, слав. dva) и *duōu- (ср. санскр. dva-u). Глагол, образованный от *dou- ‘два’, первоначально имел значение ‘превратить в два, разделить’, что привело к значению ‘делиться’. Например, английское выражение ‘to share something with somebody’ может означать ‘дать кому-либо часть чего-либо’. Значение ‘разделить, поделить пополам (это для кого-либо)’ затем стало означать ‘дать (это кому-либо)’ (Schmalstieg 1987: 17).

Возникает закономерный вопрос: если все этимологические индоевропейские дифтонги монофтонгизировались в закрытых слогах, откуда взялись засвидетельствованные дифтонги в закрытых слогах? Я предполагаю, что новые закрытые слоги возникли в индоевропейском языке, когда в определённых последовательностях выпадал первоначальный безударный гласный. Так, например, индоевропейская последовательность, встречающаяся в окончании родительного падежа единственного числа основ на *-u *(medh)-ous (ср. лит. medaũs ‘[мёда]’), имела форму *-óuos: ударение падало на первый слог окончания, а второй гласный выпадал. Однако этимологическое окончание родительного падежа единственного числа основ на *-u в праиндоевропейском языке могло иметь также форму *-ouós или форму с ударением на корне *-ouos (то есть без какого-либо ударения на окончании); в этом случае результатом было *-uos. В более позднее время у существительных на *-u в основном обобщилось окончание *-ous, а первоначальное *-uos большей частью исчезло. Тем не менее рефлексы обоих этих окончаний родительного падежа единственного числа основ на -u засвидетельствованы в санскрите. Согласно Macdonell (1968: 296, fn. 7), в «Ригведе» форма родительного падежа единственного числа основ на -u mádh-vas (на мой взгляд, из *[medh]-uos < *[médh]-ouos) встречается 67 раз, а mádh-os (= лит. med-aũs, слав. med-u, на мой взгляд, из *[medh]-ous < *[medh]-óuos) — 13 раз.

Свидетельства образования дифтонгов дают также родственные корни, один из которых имеет корневой гласный после сонанта, а другой — корневой гласный перед сонантом. Так, при корневом гласном после сонанта i именительный падеж единственного числа санскр. dyáuḥ ‘день, небо’ и греч. Ζεύς, согласно Thumb-Hauschild (1959: 73), восходят к *diēu-. Форма *diēu- в свою очередь могла произойти от более раннего индоевропейского *dei̯eu(o)-s. Другая форма того же корня, с корневым гласным перед сонантом i, представлена в др.-перс. deiws ‘бог’, лат. deus, лит. dievas, санскр. deváḥ и др. < *deiu-(ó)-s или *dei̯u(o)-s < праиндоевропейское *deieu(ó)-s или *de̯ieu(o)-s.

Ситуация отчасти сходна со славянской ситуацией, связанной с утратой еров, за исключением того, что в славянских языках при выпадении ера предшествующий сонант не обязательно становится гласным,

148 |

WILLIAM R. SCHMALSTIEG

ср., например, современный русский (род. п. ед. ч.) bojca ‘бойца’ < *bojьca или ovca ‘овца’ < древнерус. ovьca, хотя в современном словенском и украинском -v- перед согласным может произноситься несколько подобно английскому -w-.

На мой взгляд, судьбу гласных, за которыми следуют носовые согласные в закрытых слогах индоевропейского языка, можно в некоторых отношениях сравнить с судьбой подобных последовательностей в литовском языке. Иными словами, индоевропейские последовательности «гласный + *-n, *-m, *-l, *-r + согласный» представляли собой «нечистые» дифтонги, как и в современном литовском. В нормативном литовском языке в конце слова и в таутосиллабической позиции перед спирантом краткий гласный плюс -n(-) удлиняется, а назализация утрачивается, например, вин. п. ед. ч. diẽvą ‘бога’ и 3-е л. наст. вр. gęsta ‘гаснет, угасает’. Однако следует отметить аналогическое восстановление этой последовательности в будущем времени нормативного литовского, где, например, встречается gyvẽnsiu ‘я буду жить’ и т. д.

Итак, я предполагаю, что в ходе внутренней истории индоевропейского языка краткий гласный плюс *-N- (N = m или n) в таутосиллабической позиции всегда переходили в долгий гласный, вероятно, через стадию долгого назализованного гласного с последующей утратой назализации, например, *-oNC (C = любой согласный) > *-øC > *-ōC. Однако в конце слова вследствие либо акцентных факторов, либо того, что следующее слово могло начинаться как с согласного, так и с гласного, возникли варианты с долгим гласным или с кратким гласным плюс носовой согласный. Таким образом, конечное *-oN могло перейти в *-ō (возможно, если оно было безударным или если следующее слово начиналось с согласного) либо сохраниться как *-oN (возможно, если оно было ударным или если следующее слово начиналось с гласного).

Приведу здесь два примера морфологизации первоначального автоматического чередования между *-oN и *-ō в засвидетельствованных индоевропейских языках. Я имею в виду различие между вторичным окончанием 1-го л. ед. ч. *-om, засвидетельствованным в лат. sum < *e-sóm, имперфекте 1-го л. ед. ч. греч. ἔφερον, санскр. ábhar-am ‘я нёс’, и первичным окончанием 1-го л. ед. ч. *-ō, засвидетельствованным в презенсе 1-го л. ед. ч. лат. fer-o, греч. φέρω, санскр. bhár-ā-mi (с вторичным добавлением атематического окончания -mi) и лит. neš-ù ‘я несу’ (см. Schmalstieg 1980: 41; 1998). Многие индоевропеисты выводят первичное окончание 1-го л. ед. ч. *-ō из последовательности гласного с ларингалом и приводят в качестве свидетельства окончания 1-го лица единственного числа хеттского языка (2-го спряжения) -ah-hi и (медиопассивное) -ah-ha. Однако в засвидетельствованных индоевропейских языках вне анатолийской ветви окончание *-ō встречается в активном залоге глагола, тогда как в хеттском окончание 1-го л. ед. ч. -ah-ha встречается в медиопассивном спряжении. Значение спряжения на -ah-hi неясно, и обычно не объясняется, каким именно образом -ah-hi могло перейти в *-ō. Поэтому я считаю происхождение первичного окончания 1-го л. ед. ч. *-ō от вторичного *-oN гораздо более вероятным, чем от последовательности гласного с ларингалом.

Рефлексы конечных *-oN и *-ō встречаются также в дательных окончаниях единственного числа местоименных и именных основ на *-o; ср. этимологические определённые формы лит. t-am-(ui), слав. t-om-u, где этимологическое *-om- защищено следующим гласным конечного компонента определённого местоимения. Этимологическое *-ō представлено в дательном падеже единственного числа именных основ на *-o: лат. lup-ō, санскр. vṛkāya (со вторичным добавлением элемента -ya), греч. λύκῳ, лит. vilk-ui ‘волку’ (с более поздним аналогическим добавлением *-i в греческом и литовском). Дополнительные примеры этого чередования приводятся в Schmalstieg (1980: 41-42).

LITHUANIAN AND INDO-EUROPEAN PARALLELS | 149

Сосуществование простой гласной в конце слова, чередующейся с последовательностью «гласная в конце слова + носовой согласный», имело бы частичную параллель в ситуации, описанной Зинкявичюсом (1966: 77) для некоторых западных литовских диалектов (Клайпеда и т. д.), в которых окончание родительного падежа множественного числа имеет варианты: šak-ū̄n или šak-ū̄: «(у) ветвей» (в последней форме отсутствует конечный носовой согласный). Согласно Зинкявичюсу, возможно, под влиянием типа с ударением на корне второй вариант более характерен для молодого поколения и в некоторых восточных местностях полностью вытеснил первый вариант. Существует также третий вариант с конечным -m, šak-ū̄-m, который, как предполагается, возник в результате генерализации формы, употреблявшейся перед последующим губным согласным. Зинкявичюс (1966: 76) отмечает жемайтские дублеты стандартнолитовских форм skųsti «жаловаться» и li̇̀sti «ползти», которые могут произноситься как skū.ńčti или skū.šti либо l’ī.ń.čti или l’ī.šti.

Морфологизация первоначальных автоматических вариантов *-oN и *-ō, обусловленных фонологическим окружением, имеет частичную параллель в истории английского языка. В современном американском английском употребление форм неопределённого артикля a и an полностью автоматически определяется характером начальной фонемы следующего слова, например: a book, но an apple. Подобным образом различие между my и mine первоначально также было вполне автоматическим, однако в наши дни это различие, изначально обусловленное фонологически, приобрело морфологическое значение, и в современном литературном английском my выступает только как притяжательное прилагательное, а mine — только как притяжательное местоимение. Сегодня говорят только my book (apple) или the book (apple) is mine, не учитывая этимологическую фонологическую обусловленность (см. Strang 1970: 198).

Надеюсь, мне удалось показать здесь, что повторяющийся характер языковых изменений позволяет предположить, что, как и в литовском языке, во внутренней истории индоевропейских языков происходили монофтонгизации «чистых» и «нечистых» дифтонгов. Для большинства индоевропейских языков монофтонгизация — часто повторяющееся явление, гораздо более распространённое, чем утрата каких-либо предполагаемых ларингалов.

REFERENCES

ANTKOWSKI, F. 1956: La chronologie de la monophtongaison des diphtongues dans les langues indo-européennes. Poznań: Państwowe Wydawnictwo Naukowe.

BRAUNE, W., EBBINGHAUS, E. 1981: Gotische Grammatik, Tübingen: Max Niemeyer Verlag.

BRAUNE, W., EGGERS, H. 1975: Althochdeutsche Grammatik, Tübingen: Max Niemeyer Verlag.

CADORA, F.J. 1979: Interdialectal lexical compatibility in Arabic, Leiden: E. J. Brill.

MACDONELL, A.A. 1968: Vedic grammar, Varanasi-Delhi: Indological Book House.

ROHLFS, G. 1970: From Vulgar Latin to Old French: An introduction to the study of the Old French language. Transl. by Vincent Almazan & Lillian McCarthy, Detroit: Wayne State University Press.

RUDZĪTE, M. 1963: Latviešu dialektoloģija. Rīga: Latvijas valsts izdevniecība.

SCHMALSTIEG, W. R. 1980: Indo-European linguistics: A new synthesis, University Park and London: The Pennsylvania State University Press.

SCHMALSTIEG, W. R. 1987: A structural and typological view of some Indo-European monophthongizations. Poznań: Adam Mickiewicz University. (Institute of Linguistics, Working papers, 23.)

SCHMALSTIEG, W. R. 1998: Latin sum and the Slavic first person singular present. Historische Sprachforschung 111 (2), 286–295.

SCHMALSTIEG, W. R. 2000: Lithuanian and Indo-European Parallels. Journal of Indo-European Studies 28, 385–398.

150 |

WILLIAM R. SCHMALSTIEG

Strang, B. 1970: A history of English, London: Methuen & Co.

Thumb, A., Hauschild, R. 1959: Handbuch des Sanskrit. Vol. 2, Heidelberg: Carl Winter.

Van Windekens, A. J. 1976: Le tokharien confronté avec les autres langues indo-européennes. Vol. 1. La phonétique et le vocabulaire, Louvain: Centre international de dialectologie générale.

Zinkevicius, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis.

Gauta 2001 07 23

William R. Schmalstieg The Pennsylvania State University School of Languages 302 A Burrowes Bldg. University Park, PA 16802, USA [email protected]