ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVIII (2003), 71 – 96

Проблема представления поствербов

в «Словаре литовского языка»

ROLANDAS MIKULSKAS

Институт литовского языка

В статье рассматривается трактовка так называемых «поствербов» (то есть частиц, встречающихся в составных глаголах) в литовской лексикографии. В этой связи подробно обсуждаются северолитовские «перфективирующие» конструкции с такими послеглагольными маркерами. Формы, выбираемые для использования в качестве поствербов, обычно представляют собой исходные иллативы. Их функционирование как показателей вида лишает их собственного лексического значения и возможности употребляться в функции обстоятельств. Поэтому при рассмотрении вопроса о грамматической интерпретации таких форм (исходя из потребностей лексикографического описания) прежде всего следует отказаться от попыток связать их с процессом адвербиализации иллативов в западнолитовских диалектах.

0. В июне прошлого года, после выхода в печати двадцатого тома Словаря литовского языка (далее — LKŽ), мне, как и любому другому автору текста для LKŽ, захотелось посмотреть, как отредактирован мой фрагмент. Особенно меня интересовало, как редакторы отнеслись к некоторым идеям этнолингвистической направленности и нововведениям в грамматическом оформлении слов, которые я пытался внедрить при упорядочении текста и определении значений. К сожалению, читая отредактированный текст, я не раз оставался разочарован: создаётся впечатление, что мою попытку внедрить новые принципы организации и представления лексикографического материала не распознали. Разумеется, редакторы LKŽ придерживались сложившейся за долгие годы традиции редактирования, но не порождает ли такая позиция иногда определённую инерцию, препятствующую новшествам? Понятно, что в последнем томе Словаря, стремясь сохранить его методологическую целостность, возможно, уже не время радикально менять принципы редактирования. Однако предложенные мной нововведения не носили радикального характера. К их внедрению побудили две более общие предпосылки. Во-первых, за тот столетний период, в течение которого осуществлялся проект LKŽ, стремясь не отставать от развития науки о языке, при написании текста неоднократно применяли методологические и теоретические инновации. Во-вторых, речь идёт о слове исключительно сложной семантики земля, — именно его и ближайшие производные от него и пришлось описывать для двадцатого тома LKŽ. Учитывая их экзистенциальную значимость, современная наука о значениях — когнитивная семантика — уделяет особое внимание словам такого типа (кроме земли, здесь можно также упомянуть небо, дом, место, родной край, исторически важные для литовцев слова запад и восток и др.; ср. Gudavičius 2000: 39). Ведь в мире значений, охватываемом такими словами, закодированы складывавшееся на протяжении многих веков мировоззрение народа, языкового сообщества относительно важных для его существования вещей и его менталитет. При написании или создании таких «основополагающих текстов литовской культуры», как LKŽ (Daujotytė 2002: 35), имеет смысл упорядочить и представить значения этих экзистенциально важных для нас слов так, чтобы менталитет их носителей был учтён при чтении-

72 |

ROLANDAS MIKULSKAS

читателям, чтобы он был как можно яснее и в максимально чистом виде передавался следующим поколениям, используя для этого наиболее адекватные (в том числе и нетрадиционные) лексикографические средства. В этом отношении накопленный опыт упорядочения значений пригодился бы и в будущем при продолжении проекта LKŽ в той или иной форме. Здесь хотелось бы прервать эти вводные замечания, несколько абстрактный характер которых может начать раздражать читателя. Надеюсь в будущем вернуться к этнолингвистическим рассуждениям и применению принципов этого направления к словарям типа LKŽ. Далее я хотел бы подробнее остановиться на одной грамматической проблеме — представлении так называемых поствербов в LKŽ.

1. При написании статьи о слове земля пришлось заметить, что в северных говорах литовского языка творительный падеж этого слова или его аналог — предложная конструкция «į+винительный падеж», употребленные после глаголов определенного значения, указывают на то, что обозначаемое ими действие выполняется до конца, то есть служат показателем вида. В северо-западном жямайтском (кретингском) говоре эту функцию выполняет также наречие žemyn (вниз) и его более длинный вариант žemynais (вниз). Просмотр аналогичных случаев, приведенных в других томах LKŽ (например: lauka(n), šalin, viršuo и др.), показывает, что значения этих слов определяются неодинаково, а позиция редакторов относительно грамматической функции этих форм не была сформулирована достаточно ясно. В одних местах эти слова называются усилительными частицами, в других — наречиями¹, в третьих же примеры такого употребления теряются среди падежных форм соответствующих существительных, употребляемых в разных значениях. Видя такую неопределенность в трактовке этих слов в LKŽ и стремясь показать как можно более целостный подход к ним, я постарался, насколько возможно, представить в одном месте все формы, связанные со словом земля и выполняющие одну и ту же грамматическую функцию (полностью осуществить это невозможно, поскольку часть примеров такого употребления неизбежно оказывается при наречии žemyn). Таким образом, я задумал выделить в статье земля отдельное значение. При нем можно было бы, указав, что творительная форма выделенного слова или ее аналог — предложная конструкция «į+винительный падеж» — употребляются преимущественно после глаголов со значением убывания, уничтожения или удаления и указывают, что действие движется к завершению или выполняется почти до конца, собрать подавляющее большинство случаев такого употребления. Сокращения названий местностей показывали бы географию распространения этого явления. Принимая во внимание новейшие исследования выражения глагольного вида в северных говорах литовского языка (Girdeni̇s, Kačiuškienė 1986: 21–27), я считаю правильным называть рассматриваемые формы грамматического назначения поствербами. Правда, выбрав такую формулу представления этого явления в LKŽ, пришлось закрыть глаза на тот факт, что в западных литовских диалектах творительный падеж уже не употребляется как парадигматический падеж; точнее, зафиксированы лишь отдельные случаи такого употребления. Употребляемые здесь творительные падежи некоторых слов многие уже считают наречиями. Однако, как мы увидим далее, творительные формы не всех слов в равной степени оторваны от своих парадигм склонения из-за присущей им семантики. По этой причине трактовать «по-творительному» показатель промежуточного вида глагола žemė(n) легче, чем другие слова, выполняющие такую функцию, например, laūkan или šalin.

¹ В последнем случае они также трактуются неодинаково: представляются как отдельное значение соответствующего наречия (šalin, viršuo) либо выделяются в отдельную словарную статью как наречия особого назначения (žemė(n), žemyn).

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

73

1.1. Редакторы LKŽ выбрали иное решение. «Иллятивными» трактуются только некоторые примеры žemė(n), исходя из «грамматически правильного» взгляда, согласно которому иллятивы к западу от определённой границы восточно-литовских говоров невозможны (см. LKŽ_XX 313, значение 3). Здесь оставлены только примеры из жемайтского диалекта, в которых функцию показателя вида выполняет предложная конструкция «į+винительный падеж». Предложения с žemėn (или с северо-восточным жемайтским žemė) редакторы приводят при отдельно выделенном наречии žemėn (там же, 337). Функция последнего отдельно не поясняется, лишь предлагается см. žemyn (там же, 344), где объясняется, что это наречие (и его акцентный вариант žemýn) в жемайтском диалекте употребляется для подчёркивания завершённости действия². Следует также добавить, что часть случаев такого употребления встречается и при наречии žemynais, вынесенном в отдельную статью (žemynais)³ (там же, 345). В решении редакторов есть своя логика. Суть её в том, что они опираются на определённое «знание о положении вещей», то есть на знания исторической грамматики и диалектологии о развитии иллятивного падежа и его судьбе в современных литовских диалектах. Некоторая извилистость этого принципа редактирования станет ясна позднее. Сейчас я хотел бы обратить внимание на самый бросающийся в глаза недостаток такого выбора — формы, имеющие по существу одно и то же грамматическое назначение, представлены в четырёх разных местах Словаря, причём трактуются неодинаково. Тем самым необоснованно раздробляется единое явление грамматики глагола. Новый термин постверб оставлен только для первого упомянутого случая (то есть при третьем значении статьи žemė). Впрочем, при более внимательном рассмотрении того, как отредактировано это значение, также обнаруживаются некоторые непоследовательности и даже ошибки. Упомянутые ранее семантические группы глаголов, после которых обычно употребляются поствербы žemė(n) и į žemę, в определении «скорректированы» так, что вместо значения исчезновения мы находим глаголы со значением унижения. Но это неверно! Непоследовательно выдержан и географический принцип разграничения иллятивного падежа: указанные в источниках Lȳgumai находятся далеко к западу от ареала парадигматического употребления иллятива. Кроме того, среди примеров употребления постверба žemėn попадаются такие, которые не только выходят за пределы ареала распространения поствербов, но и вообще не демонстрируют такого употребления. Итак, здесь неуместны следующие примеры:

(1) Simpla širdis, tai nepasipusi: žemėn atsil eidžia rankos ir griūvi ML. (2) Mušiau mušiau – žemėšan sumušiau (ps.) DGLŠ. (3) Jūs, broliukai, dieveriukai mano, jūs nueikit naujojon kalvelėn ir nukalkit aukselio dalgelį ir nukirskit man žemėn galvelę (d.) PRNG. (4) Kad tu jam galvą žemėn – nesako, neprispažįsta ML.

Все эти предложения записаны в восточно-литовских говорах, где иллятив по-прежнему живо употребляется как парадигматический падеж. На это указывает и форма множественного числа иллятива во втором примере. В первом примере очевидно адвербиальное значение слова žemėn: здесь оно указывает направление действия, то есть модифицирует глагол atsil eidžia в пространственном отношении направления. В третьем

² Такая отсылка словно утверждает первичность формы žemyn по сравнению с формой žemė(n), хотя географические данные показывают, что первая является очевидно локальным вариантом.

³ В обычном месте, то есть при соответствующих значениях прилагательного žemas, -a, наречие žemyn приводится вместе со своими более длинными вариантами (см. LKŽ_XX 298 и далее).

74

ROLANDAS MIKULSKAS

и в четвёртом примере иллятивное значение употреблённых слов žemėn особенно отчётливо проявляется при сопоставлении этих предложений с географически близкими иллюстративными предложениями, приведёнными при втором значении статьи žemė:

(5) Mergiotė užpykus grėblį žemėn ir nuėjo Lb (308).

(6) Kai tik nulekia žemėn kur panašus [obuolys] į razsipleskoja, i trūksta ŠVnč (309).

Эти замечания ясно показывают, что редакторам LKŽ до конца не был понят смысл моего предложения о рассматриваемых формах поствербального употребления. Полагаю, здесь приведено достаточно аргументов в пользу того, чтобы серьёзнее обсудить представление поствербов в LKŽ. Итак, начнём сначала и по порядку.

2.0. Прежде всего полезно вспомнить основные положения уже упоминавшейся статьи Алекса Гирдениса и Геновайте Качюшкене. Обращая внимание на параллельные явления в системах глагола латышского и северных литовских говоров, авторы констатируют, что в северных и северо-западных литовских говорах существует тринарная видовая оппозиция, своим развитием весьма напоминающая латышскую. Суть тринарной видовой системы, по их мнению, состоит в том, что наряду с процессуальным видом — имперфективом — и событийным видом — перфективом — существует ещё и промежуточная категория, которую авторы статьи предлагают называть ПЕРФИЦИЕНТИВОМ. Перфициентив образуется с помощью некоторых наречий с «ослабленной» семантикой, близких по функции и значению к приставкам перфективных глаголов. Авторы статьи предлагают называть их ПОСТВЕРБАМИ⁴. Общее значение перфициентивных глаголов и их поствербов — ПРИБЛИЖЕНИЕ ДЕЙСТВИЯ К ЗАВЕРШЕНИЮ ИЛИ ВООБЩЕ К ОПРЕДЕЛЁННОЙ ГРАНИЦЕ. Почти все поствербы, употребляемые в упомянутых литовских говорах, имеют соответствия в латышском языке. Наиболее распространён постверб žemė(n) и его локальные варианты žemyn, žemynais, į žemę, соответствующий латышским nuošts, zemē (например: северный жемайтский Kiršk koję žemėn TRK = Cērtiet kāju nuošt). С этим поствербом особенно часто встречается перфициентив так называемых анихиляционных (со значением уничтожения) глаголов. В жемайтском диалекте довольно частотны также глаголы с lauk (lauko(n), laukonais) ≈ латыш. ārā. В северных паневежских говорах им чаще всего соответствуют формы с ōre. Немного уступает им перфициентив с šalin (šalinais, į šalį) ≈ латыш. pruo(j)ām. Авторы статьи приводят примеры перфициентивов и с другими, более редкими поствербами. Грамматическое назначение некоторых из них, например pry(šais), pušiau (pušiau), į rinkį, lygiai, усмотреть труднее — по крайней мере в приведённых примерах, ср.:

(7) Nekėls man rankos pryšais! TRK.

(8) Nelaužk pušiau – sutrupės ALS.

(9) Su arkliu varys teip į rinkį Kl.

(10) Aniė ejo – i[r] mani vėdės[i] lygiai KlK.

Ведь можно сказать, что эти слова модифицируют предикаты приведённых здесь предложений

⁴ Гирденис задолго до публикации статьи употреблял этот термин для обозначения грамматической функции рассматриваемых слов в карточках, переданных в картотеку LKŽ с примерами из северных жемайтских говоров.

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

75

семантики, а не вида (например, в последнем предложении lygiȧi мы легко могли бы заменить наречным семантическим эквивалентом kartų).

2.0.1. Проведя детальный анализ расшифрованных магнитофонных записей, сделанных почти во всех северножемайтских приходах, авторы статьи констатируют, что многие перифективные конструкции (точнее — макроформы) якобы полностью узуальны и нейтральны только в северных говорах. Уже к югу (и юго-востоку) от Векшняй, Тиркшляй, Салантай, Грушлауки они постепенно утрачивают регулярность, все больше зависят от контекста и экспрессивности речи. Вероятно, именно поэтому наиболее распространены как раз «анигиляционные» конструкции miršta, bẽngi(a)si, sprógsta žẽmen.

2.0.2. Из всего этого авторы статьи делают один диахронический вывод: тернарная система вида северных литовцев (или ее зачатки либо рудименты) — якобы новое грамматическое явление, возникшее под влиянием латышского языка⁵. Это влияние могло оказаться плодотворным потому, что, во-первых, новый промежуточный вид повышал выразительность и точность языка, а во-вторых, его возникновение хорошо согласовывалось с одной из наиболее заметных тенденций северных говоров — их синтаксической склонностью к максимальной конкретности.

2.1. Кратко изложив основные мысли статьи Гирдениса и Качюкене, хотелось бы выделить несколько моментов, важных для дальнейшего рассмотрения. Во-первых, слова žẽme(n), laũko(n), õre, šalìn и т. п., употребляемые после некоторых глаголов и выполняющие функцию особого промежуточного показателя вида, гораздо точнее называть постглагольными частицами, а не наречиями, пусть даже с «поблекшей» семантикой. Во-вторых, объясняя особенности строения перифективных конструкций, важно помнить, что их общее значение — приближение действия к завершению или вообще к определенной границе. С этой мыслью согласуется тот факт, что наиболее распространенной постглагольной частицей является žẽme(n) (į žẽmę). Именно эта постглагольная частица по сравнению с другими упомянутыми в статье лучше всего выражает понятие границы, то есть в силу присущей ей семантической особенности — локализовать конечную точку действия — может одновременно обозначать и завершение этого действия или предел, к которому оно приближается. Тот факт, что латышской постглагольной частице nuõst, которая в наречном употреблении означает «прочь» и указывает лишь направление, чаще всего соответствует литовская žẽme(n), как раз подтверждает отмеченную авторами статьи синтаксическую тенденцию северных литовских говоров к максимальной конкретности. В-третьих, для единообразной грамматической интерпретации постглагольных частиц очень важно, что авторы статьи считают перифективные конструкции особыми грамматическими МАКРОФОРМАМИ. Это понятие Гирденис разъяснил в более ранней статье (Girdenis 1984: 25–30). Макроформы выделяются на более глубоком морфосинтаксическом уровне, непосредственно «служат» синтаксису и охватывают как синтетические формы, так и те перифрастические конструкции, которые в предложении принадлежат к тем же «горизонтальным» парадигмам, что и синтетические формы, и выполняют ту же роль. Макроформы соотносятся с уровнем микроформ отношениями реализации (или манифестации). Предложение непосредственно якобы «конструируется» из макроформ, однако на уровне текста оно уже трактуется как сочетание отдельных микроформ (или просто слов).

⁵ Regis, šia išvada dabar abejoja E. Lipartė (2000: 149–150). Jos manymu, trijų veiks lų sistemą šiaurinėse lietuvių tarmėse reikėtų kildinti iš baltų kalbų partik ulinių veiksmažodžių ir priešdėlinių veiksmažodžių koreliacijų sistemos. Ji plačiai paplitusi latvių kalboje. Jos liekanų ar užuomazgų esama ne tik šiaurinėse, bet ir rytinėse bei pietinėse lietuvių kalbos tarmėse, tik čia šios koreliacijos nesančios dar pakankamai ištirtos. Tačiau straipsnio autorės pateikiami negausūs veiksmažodžių su partik ulomis pavyzdžiai iš pastarųjų tarmių terodo lokalinę reikšmę kaip ir jų priešdėliniai atitikmenys, vadinamosios partikulos čia neatlieka veikslo rodiklio funkcijos.

76 | ROLANDAS MIKULSKAS

Именно поэтому возможны различные перестановки слов, принадлежащих одной макроформе, а также их эллипсис и многие другие текстовые явления. Последнюю мысль автора статьи стоит иметь в виду, поскольку она объясняет некоторые нерегулярности выражения перифективных конструкций, например изредка встречающиеся постглагольные частицы в позиции перед глаголом или их употребление после глаголов с приставками. Соглашаясь с Гирденисом, мы могли бы считать разными манифестациями одной и той же макроформы, перифрастического иллатива, предложную конструкцию

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

77

2.3. Если исходить из мнения, что в северных говорах нашего языка тернарная система вида формировалась по образцу латышского языка, вполне понятно, что латышским перифективным конструкциям с постглагольными частицами директивного происхождения nuost, žemė, ārā, pruō(jā)m в литовской языковой среде соответствуют аналогичные конструкции с формами иллатива žemė(n), (į žemę), lauk(a)n⁷, šalìn. Поскольку в рассматриваемых конструкциях эти постглагольные частицы прежде всего выполняют функцию показателя вида, говорить об их значении как иллативов конкретных существительных, казалось бы, нет смысла. Однако при решении задачи лексикографического описания этих форм, которая, помимо прочего, непременно предполагает и грамматическую интерпретацию, этого не избежать. Тем более что, если без особых раздумий отнести эти слова к классу наречий, их описание в Словаре осложняется.

2.3.1. Соглашаясь с мнением авторов рассмотренной статьи, что это новое грамматическое явление, мы все же не можем ничего определенного сказать о начале распространения перифективных конструкций в северных литовских говорах. Поскольку Даукантас уже употреблял их в своих сочинениях, остается лишь предположить, что в конце XVIII — начале XIX века некоторые из них были распространены в северо-западном жемайтском (кретингском) диалекте. Данные исторической грамматики показывают, что к тому времени иллатив как парадигматический падеж уже был заменен предложной конструкцией «į + винительный» (Zinkevičius 1980: 258). Вероятнее всего, замена синтетических форм иллатива предложной конструкцией постепенно усиливалась по мере продвижения на запад. И сейчас иллатив единственного числа некоторых существительных систематически употребляется представителями старшего поколения значительно западнее ранее указанной линии, даже в районе Ариогалы, Титувеная, Радвилишкиса, Юкишкиса; в других местах Западной Литвы он встречается преимущественно в фольклоре (Zinkevičius 1966: 200–201). Очевидно, что потребность в иллативе как макроформе, функционирующей в языке на морфосинтаксическом уровне, не исчезла. Лишь его общую функцию — указывать место, к которому направлено или обращено действие, — в западных литовских диалектах реализует перифрастическая конструкция. Возникает вопрос: чем считать формы синтетического иллатива некоторых слов, которые по тем или иным причинам продолжают употребляться в этих диалектах? Пытаясь ответить на этот вопрос, лингвисты вынуждены решать другой — определять степень адвербиализации этих форм.

2.3.2. В грамматике наречие определяется как неизменяемая и неспрягаемая самостоятельная часть речи, модифицирующая действие или состояние с точки зрения различных обстоятельств (места, времени, причины и др.) (ср. Ulvydas, red., 1971: 425; Ambrazas, red., 1997: 410; LKE 504). Однако часто, стремясь отличить наречие от других частей речи, мы не можем воспользоваться этими признаками, определяющими его категорию, в качестве критериев. Предположим, что при попытке определить степень адвербиализации той или иной падежной формы конкретного существительного по существу решается вопрос о его принадлежности или непринадлежности к парадигме склонения, поэтому первый критерий — принадлежность к неизменяемой части речи — здесь становится тавтологичным. Иногда отличить непарадигматическую форму существительного от парадигматической помогает контекст, а точнее — функция, которую эта форма выполняет в предложении

Эта постглагольная частица в LKŽ (VII 176), по-видимому, приводится в литературно нормализованной форме. Аутентичные жемайтские формы lauko(n), laukonais (ibid., 184), которые упоминают в статье Гирденис и Кауцкене, в Словаре не связываются с обсуждаемой грамматической функцией: здесь они рассматриваются как наречия, указывающие направление действия в пространстве, хотя в некоторых предложениях эти слова можно интерпретировать и как постглагольные частицы, ср.: Gana, lipk lauko [с дерева]! ŽG.⁷

78 | ROLANDAS MIKULSKAS

(Paulauskienė 1989: 55–56). Однако в конкретном рассматриваемом случае и иллатив, и директивное значение происходящего от него наречия модифицируют действие с точки зрения направления в пространстве, то есть оба выполняют функцию обстоятельства места. Следовательно, и второй, функциональный, признак наречия в данном случае не может служить критерием разграничения наречия и иллатива существительного. Более веское основание считать оспариваемую словоформу не полностью оторвавшейся от парадигмы существительного — всё ещё встречающиеся у этой формы деминутивы или множественное число. Однако последний критерий применим лишь отчасти, поскольку в западных литовских говорах прежде всего исчез иллатив множественного числа, и речь идёт только о сохранившихся формах единственного числа. Если взять конкретно форму žemė(n), то, учитывая важную для поствербального употребления связь этой формы с основным⁸ значением слова žemė — ‘поверхность (нашей планеты), по которой мы ходим, на которой стоим’, — в целом трудно ожидать её формы множественного числа. Совсем иначе обстоит дело при употреблении этого слова в других значениях. Например, четвёртое значение слова žemė ‘верхний рыхлый слой поверхности нашей планеты’ (LKŽ_XX 313) вполне допускает иллатив множественного числа, ср.:

(11) Мы не унесли в землю того, что съели и выпили. ŠvNČ (316).

(12) Рождённый в лесу, выросший в лесу, выйдя в поле, лезет в землю (плуг) SLK (316).

2.3.3. В качестве эффективного средства разграничения наречий и падежных форм, от которых они произошли, указывается их неспособность иметь согласованные определения (Laigonaitė 1957: 49; Ulvydas, red., 1971: 426; Paulauskienė 1989: 56). С этим следует согласиться, но хотелось бы добавить, что не все конкретные существительные, не все значения многозначного существительного и не все парадигматические формы одного значения в равной степени склонны присоединять согласованные определения. Предположим, что в речи какой-либо объект используется только как ориентир для указания направления движения; в таком случае употреблённый иллатив (или предложная конструкция «į + винительный падеж») обычно не имеет определений, поскольку обстоятельства построения высказывания не требуют дополнительной модификации этого объекта.

2.3.4. Было бы ошибкой полагать, что перечисленные здесь критерии исчерпывают все возможности отличить наречия от конкретных падежных значений, их порождающих. Большие возможности в этом отношении даёт семантический анализ высказывания в целом. Влияние контекста, понимания ситуации и её интерпретации на значение грамматической формы признаёт и Aldona Paulauskienė (ibid., 56). По её словам, падеж превращается в наречие, когда объектное значение полностью исчезает, а адвербиальное становится основным (ibid., 55). «Объектная» интерпретация грамматического значения зависит и от конкретного значения существительного. С другой стороны, её требуют и поддерживают семантика некоторых предикатов, чаще всего употребляемых в высказываниях с этим существительным. Нетрудно понять, что у такого существительного, как

⁸Это значение по решению редакторов оказалось на втором месте, тогда как на первое было вынесено значение Земли как планеты. Такое решение было бы понятным при составлении энциклопедического словаря, астрономического справочника или, наконец, словаря современного языка. Однако подобная последовательность значений совершенно не подходит для словаря типа LKŽ, в котором значения формируются прежде всего на основе народных речевых высказываний. Тщательный семантический и когнитивный анализ этих высказываний показывает, что для литовцев исходным является понятие земли как поверхности, по которой мы ходим, и соответствующее ему значение. Именно от этого концепта отходят и к нему возвращаются нити многих других значений слова žemė.

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

| 79

žemė, основное значение которого по своей природе подразумевает границу, у которой естественным образом останавливается и заканчивается действие всех падающих или бросаемых предметов, иллатив, употребляемый с предикатами kristi, mėsti, lėistis, lipti и т. п., легче сохраняет объектное значение, чем, скажем, иллативы существительных laukas или šalis. В силу семантической структуры этих существительных их формы иллатива, модифицируя действие, не могут локализовать его конечную точку. Поэтому, обозначая направление действия лишь весьма абстрактно, они легче интерпретируются как наречия. Тем не менее только исследовав каждый случай употребления таких форм отдельно, мы можем сделать надёжные выводы о соотношении их объектного и адвербиального значений. Например, даже формы иллатива в таких жемайтских предложениях, которые обычно уже считаются наречиями (Laigonaitė 1957: 50), можно интерпретировать по-разному, ср.:

(13) Пойду на улицу посмотреть, какой ветер дует Vkš.

(14) Иди прочь! Vkš⁹.

В первом примере нетрудно увидеть объектное значение формы laukan благодаря её семантической связи с содержанием придаточного предложения. Во втором примере форма šalin действительно имеет только адвербиальное значение. Далее ср. предложения из LKŽ_xx:

(15) Если дым из трубы валит к земле — жди хорошего дождя PLs (309).

(16) Когда топишь, дым падает на землю — это к дождю Vdk (309).

(17) И дым валит в землю, ещё погоды не будет Aln (309).

(18) Дым вниз — наверное, снова будет больше дождя Kp (309).

Иллатив в первом предложении žemėn и соответствующая ему предложная конструкция во втором предложении į žemę здесь обозначают направление распространения дыма, то есть имеют только директивное значение. Это ещё нагляднее показывает сравнение с примерами высказываний, приводимыми далее: для описания аналогичной ситуации здесь выбираются явные директивы — наречие žemyn (4) и предложная конструкция in žemę¹⁰. Этими примерами хотелось показать, что даже «настоящие» иллативы допускают «наречную» интерпретацию. Правда, такие случаи встречаются реже. Гораздо чаще попадаются контексты, подчёркивающие объектное значение иллатива слова žemė, ср.:

(19) Как только [яблоко] падает на землю, оно разбивается и трескается Švnč (309).

(20) Audra muni подняла, положила на землю Akm (309).

Глаголы обоих предложений razsipleskoja, trūksta, dėjo ‘ударил’, предицируя поверхности земли свойство твёрдости, одновременно обусловливают и «объектную» интерпретацию форм иллатива соответствующего слова.

⁹ Примеры из книги А. Лайгонайте здесь приводятся без изменений, хотя они не соответствуют принятым в LKŽ правилам транспонирования на литературный язык.

¹⁰ В говорах восточной Литвы, где иллатив употребляется как парадигматический падеж, направление выражается конструкцией «в + винительный падеж» (Laigonaitė 1957: 47; Zinkevičius 1980: 255). Согласно данным LKŽ, такое употребление характерно и для южноаукштайтского говора, ср.: Jeigu in aukštų staugia, tai an gaisro, o jei in žemę, tai an mirties šuva staugia Mrc (LKŽ_xx 308).

80 |

ROLANDAS MIKULSKAS

2.3.5. Признавая влияние контекста на значение грамматической формы, нельзя исключить, что в некоторых случаях даже представители тех говоров, в которых иллатив уже не употребляется как парадигматический падеж, способны осознавать исходное назначение этих синтетических форм. Столь же бессмысленно было бы отрицать, что мы понимаем грамматическое значение форм иллатива, употребляемых в литературе или разговорной литературной речи, лишь на том основании, что этот падеж уже не функционирует в современном языке как парадигматический (ср. Laigonaitė 1957: 48).

2.3.6. В общем виде назначение иллатива можно определить так: обозначая объект, он модифицирует действие по отношению к направлению в пространстве¹¹. Его формальное значение можно представить следующим образом: перемещение + направление внутрь + внутренняя часть предмета – место (Paulauskienė 1989: 121). Применяя эту схему к иллативу слова земля, следует учитывать конкретное значение. Если выделить в качестве основного значение «поверхность (нашей планеты), по которой мы ходим, на которой стоим», то схема будет проще. Тогда форму земля(н) (в землю) будут составлять следующие компоненты: перемещение + направление к объекту – место. Например, по этой схеме мы могли бы легко интерпретировать иллатив в предложении: Не пой на дождь, лезь на землю (сказано петуху) GrNK (LKŽ_xx 337)¹². Однако эта схема ещё проще. Например, в предложении Вода, падая, сильно шумит, разбрызгивается и падает на землю Kl (LKŽ_xx 337) значение употреблённой формы иллатива можно представить так: перемещение + направление к объекту – направление. От значения иллатива здесь остался лишь семантический компонент директива. Нет ничего удивительного в том, что при определённых обстоятельствах форма земля(н) выражает только направление. Ведь все предметы под действием силы тяжести, двигаясь к ЗЕМЛЕ, одновременно движутся ВНИЗ. В последнем примере форму землян уже проще считать наречием¹³.

2.3.7. Из сказанного пора сделать один важный для нас вывод: интерпретация грамматического значения рассматриваемых форм зависит и от лексикографического представления материала. Если постулировать в качестве основного упомянутое значение слова земля, то случаев, когда форму земля(н) можно интерпретировать чисто «адвербиально» (то есть когда она имеет лишь абстрактное значение направления), останется мало. Поэтому можно по-разному трактовать форму землян в повелительном предложении Лезь вниз!, рассуждая абстрактно, будто конкретное значение земли здесь уже исчезает (Laigonaitė 1957: 49), и совсем иначе приходится рассматривать её в лексикографическом описании, где в качестве оттенков основного значения выделяются и «пол», и «настил» (LKŽ_xx 312–313). Тогда и форму иллатива в предложении Лезь с кровати на землю, дети, куда вы залезли? KrŠ (LKŽ_xx 337) следовало бы интерпретировать конкретно, «объектно»¹⁴.

2.4. Вернёмся к основному предмету рассуждения — перфективным конструкциям. Нетрудно заметить, что грамматическая функция поствербов в этих конструкциях отделяет их от лексического значения, которым эти слова обладали бы, если бы употреблялись в предложении самостоятельно. Самостоятельность лексического значения — один из признаков наречия кате-

11 В этой статье можно оставить в стороне способность иллатива также выражать обстоятельства времени, образа действия и цели (подробнее об этом см. Laigonaitė 1957: 38–44; Paulauskienė 1989: 59).

12 По мнению автора статьи, это предложение не демонстрирует поствербального употребления.

13 Возможно, из-за напрашивающейся здесь интерпретации это предложение также неуместно среди других примеров, иллюстрирующих перфективные конструкции.

14 Поэтому включение этого предложения в число иллюстраций перфективных конструкций также вызывает сомнения.

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

81

goriją apibrėžiančių požymių (Ul vydas, red., 1971: 425; Ambrazas, red., 1997: 410). Būtent dėl turimos leksinės reikšmės prieveiksmis ir sugeba reikšti įvairias veiksmo aplinkybes, t. y. modifikuoti sakinio tarinį erdvės, laiko, būdo ir kitais atžvilgiais. Akivaizdu, kad perficientyvinėse konstrukcijose postverbais einantys žodžiai žemyn (žemyn), žemynais (žemynais), laũk, nors formaliai ir nesiskiria nuo atitinkamų prieveiksmių, tačiau yra daugiau ar mažiau apriboti reikšmės atžvilgiu ir tokiems prieveiksmiams būdingos vietos aplinkybės funkcijos par excellence neatlieka. Kita vertus, ir minėtos iliatyvo formos žemė(n), lauka(n), (veikiau – laũko(n)), šali(n) dėl tų pačių priežasčių beveik¹⁵ nemodifikuoja sakinio veiksmo krypties erdvėje atžvilgiu. Ypač perficientyvinėse konstrukcijose yra desemantizuota forma žemė(n). Neaišku, kuo ją laikyti, prie kurios kalbos dalies priskirti. Geografinio kriterijaus taikymas nepadeda atsakyti į šį klausimą. Juk vargu ar galėtume analogiškuose pasakymuose iš rytinių tarmių, kur iliatyvas dar gyvas kaip linksnis, formą žemėn interpretuoti kitaip: čia vartojamose perficientyvinėse konstrukcijose ji desemantizuota lygiai taip pat kaip ir vakarų pusės pavyzdžiuose. Šios ir kitų panašių formų interpretacijai labai reikšmingas tas faktas, kad žemė(n) šiaurės rytų žemaičiai perficientyvuose vartoja pramaišiui su prielinks nine konstrukcija į žemę. Kadangi konstrukcijos su šiais postverbais yra labiausiai paplitę ir, kaip matysime toliau, aiškiausiai reiškia tarpinį veikslą, tai pagrįstai galime manyti, kad šiaurinėse lietuvių šnektose formuojantis ternarinei veikslo sistemai būtent iliatyvas suvaidino svarbų vaidmenį. Žinoma, kalbėti reikėtų tik apie semantinę minėtų iliatyvo formų potenciją, kuri, kaip minėta anksčiau, net vakarinėse tarmėse tam tikruose kontekstuose tolydžio gali būti atgaivinama. Sprendžiant apie formų žemė(n) ir į žemę semantinių potencijų panaudojimą perficientyvui reikšti, jas derėtų suprasti labai plačiai: gebėdamos reikšti nukreipto ar kreipiamo žemyn veiksmo ribą kartu jos gali reikšti ir kai kurių kitų veiksmų pabaigą, o veikiau – artėjimą prie pabaigos. Inherentiškai turėdamos semantinį ribos požymį kalbamosios formos geriausiai tinka tarpiniam veiksmažodžio veikslui reikšti. Taip įtikinamai galima būtų paaiškinti, kodėl būtent su postverbais žemė(n) ir į žemę perficientyvinės konstrukcijos yra labiausiai paplitusios. Nėra abejonės, kad ribos požymį šios iliatyvo formos paveldėjo iš tų junginių, kuriuose jos modifikuoja vertikalaus judėjimo žemyn reikšmę turinčius veiksmažodžius. Kaip žinome, perficientyvines konstrukcijas su kalbamomis formomis sudaro tik tam tikros reikšmės veiksmažodžiai. Tačiau tik dalyje jų galima įžvelgti vertikalaus judėjimo žemyn reikšmę. Suprantama, kad kuo sunkiau ši reikšmė įžvelgiama, tuo aiškesnė yra perficientyvo raiška.

2.4.1. Опираясь на данные картотеки LKŽ, предикаты, с которыми употребляются поствербы žemė(n) и į žemę, можно разделить на три семантические группы. Первую группу составляют глаголы со значением исчезновения, вторую — уничтожения, третью — удаления (отделения). Чаще всего в первой группе зафиксированы глаголы: mirti, sprógti, dvėsti, šalti; во второй группе — šauti, mušti, bengti; в третьей группе — imti, vilkti(s), kinkyti, mėsti, griauti, kirsti, pjauti (см. таблицы 1, 2, 3, с. 90–95). Только в третьей группе можно ожидать обнаружить более явные глаголы со значением вертикального движения вниз, ср.:

¹⁵ Как увидим далее, степень десемантизации всех этих форм vs возможность семантической интерпретации зависят также от значения конкретных глаголов, после которых они употребляются.

82 |

ROLANDAS MIKULSKAS

(21) Мешк жэмен, не ешь, ещё заболеешь PLN.

(22) Ритинк токи сени жэме, зачем такое нужно RDN.

(23) Маленькие дома сносят жэмен, строят пяти-, девятиэтажные ŠTS.

(24) Нескиава жэмен [горшок с картошкой, чтобы не пригорело KL.

Однако отдельный глагол с таким значением может встретиться и в первых двух семантических группах, ср.:

(25) Эжо ануду и суэё и токи лиугна — смунка, скеста и жеме этот ребёнок VKŠ.

Поскольку глаголы в этих предложениях всё ещё сохраняют значение вертикального движения вниз, сохраняется возможность семантически интерпретировать образуемые ими сочетания с формами žėmė(n) ir į žėmę, поэтому их перфективативность выражена не очень ярко. Тем не менее подавляющее большинство этих глаголов, называемых анихиляционными, не образуют осмысленных сочетаний с рассматриваемыми формами иллатива, иначе говоря, образуемые ими перифрастические конструкции не удовлетворяют условиям семантической сочетаемости. Лучше всего это показывают примеры, в которых эти формы употребляются после глаголов противоположного направления, то есть обозначающих движение вверх, ср.:

(26) У меня и глаза уже побелели, ну начал меня вешать жэмен, и хватит LC.

(27) Раусу эти травы жэме и выбрасываю KRŠ.

(28) Лён нужно выдрать жеме KLVRŽ.

Таким образом, грамматическое назначение рассматриваемых конструкций глаголов с формами иллатива žėmė(n) ir į žėmę совершенно очевидно.

2.4.2. Как нам уже известно, в северо-западном жемайтском (кретингском) диалекте наряду с žėmen употребляется постверб žėmyn (žėmyn) и его более длинный вариант žėmynais (žėmynais). Поскольку эта форма, употребляемая самостоятельно, то есть в функции наречия, имеет несколько иную семантическую структуру, чем рассмотренные ранее формы иллатива, можно обоснованно задаться вопросом, не определяется ли иногда выбор этой формы для выполнения поствербальной функции значением предиката высказывания. Однако изучение с этой точки зрения высказываний, имеющихся в картотеке LKŽ, позволяет заключить, что предикаты, образующие перфективативные конструкции с поствербами žėmyn (žėmyn) ir žėmynais (žėmynais), по своему значению ничем не отличаются от рассмотренных выше. Их также можно разделить на упомянутые три семантические группы. Некоторые из них, например: mirti, sprógti, šálti; šáuti, pílti, kárti, múšti, ganýti; ráuti, máuti, gráuti, kìršti, зафиксированы и с формами иллатива, и с поствербами адвербиального происхождения, нередко в одних и тех же или близких местах (ср. данные таблиц 1, 2, 3). Это показывает, что выбор формы постверба при составлении высказываний (по крайней мере, в настоящее время) не определяется значением предиката. Однако с точки зрения значения формы žėmyn (žėmyn) ir žėmynais (žėmynais) явно производны от форм иллатива, поэтому по отношению к ним считаются вторичными (в самостоятельном употреблении они имеют лишь абстрактное директивное значение). Вторичными они считаются и ввиду своей локальности по отношению к широко распространённым повсеместно (в северных говорах) формам иллативного происхождения. Аргументы в пользу такого направления подтверждаются и другими географическими фактами. Опираясь на данные Lietuvių kalbos atlaso, формы иллатива žėmė(n) южного распространения

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

83

Границу распространения (к западу от ареала употребления иллатива как падежа парадигмы) можно было бы изобразить линией Пагегяй — Катичяй — Швекшна — Юдренаи — Плунге — Тельшяй — Луоке — Паванде́не — Падубисис — Радвилишкис — Шедува — Поцюне́ляй — Сурвилишкис — Кедайняй (LKA₁₁ 55). Видим, что эта граница в основном совпадает с ранее указанной границей распространения перфективных конструкций в северных литовских говорах. Следовательно, можно заключить, что распространение формы žemė(n) к западу от ареала употребления иллатива связано только с употреблением перфективных конструкций. Отдельные случаи, когда эту форму здесь можно интерпретировать в чисто «иллативном» (или даже наречном) смысле, лишь демонстрируют ее семантический потенциал, то есть их следует считать определенным случаем ресемантизации. Совершенно иначе обстоит дело с наречием žemyn. Оно широко употребляется по всей Литве и является одним из наиболее частотных наречий литовского языка (Ulvy das, red., 1971: 535). В перфективные конструкции оно могло войти позднее как синонимический вариант постверба žemėn, поскольку отчасти соответствует его семантической структуре. Эту мысль подтверждает существующее ныне двойное ударение этого постверба (и его более длинного варианта). В качестве наречия в жемайтском диалекте, как, впрочем, и по всей Литве, эта форма имеет ударение только на окончании, то есть žemyn (žemynais). Однако в перфективных конструкциях, то есть оказавшись в определенной изоляции, она часто имеет ударение и на корне, то есть žemyn (žemynais). Вероятнее всего, žemyn (сев.-зап. жем. žėmin) в поствербальной позиции стали произносить с ударением также по аналогии с довольно часто встречающимся в этой позиции žemyn (сев.-зап. жем. žėmin) žemėn (сев.-зап. жем. žėmėn).

2.4.3. Из сказанного ясно, что формы иллативного и адвербиального происхождения, употребляемые ныне в перфективных конструкциях, следует рассматривать только как показатели промежуточного действия, не принимая во внимание семантические интерпретации этих форм, которые все еще возможны в отдельных случаях. Для обозначения этих форм вполне достаточно формального термина «постверб», поскольку он позволяет искусственно не «подтягивать» их к какой-либо части речи с определенным семантическим содержанием. Поскольку место рассматриваемых форм в Словаре все же зависит от их соотношения с традиционными частями речи и в определении значения (функции) часто просто необходимо употреблять их названия, в таких случаях можно пользоваться ни к чему не обязывающими терминами формы иллатива (не падежа!) или формы адвербиального происхождения. Знания исторической грамматики при категориальной трактовке этих форм следует использовать с большой осторожностью. Обобщая тенденции развития, историческая грамматика в той или иной степени схематизирует описание языка. А важнейшая обязанность лексикографа — как можно полнее описать семантику каждого включаемого в словарь слова (или его формы). Как мы видели, рассматриваемые формы претерпели неодинаковые семантические изменения. Было бы чрезмерно ригористично объяснять семантическое содержание и грамматическое назначение этих форм в Словаре, исходя из предлагаемых исторической грамматикой априорных схем. Такой подход лишь маскирует подлинную природу этих форм.

3. В этой статье хотелось бы хотя бы вкратце коснуться и других более распространенных поствербов. В северных литовских говорах функцию показателя промежуточного действия довольно часто выполняют формы иллативного происхождения lauka(n), lauk(o)n, laukonais, а также форма уже чисто наречного происхождения laũk-16. Согласно данным LKŽ (проверена также картотека дополнений), перфи-

¹⁶ В LKŽ (VII 176) с поствербальной функцией связывается только форма laukan (и ее более короткий вариант lauka). Здесь она называется усилительной частицей, но одновременно семантически интерпретируется как наречие šalin, то есть трактуется непоследовательно.

84 |

ROLANDAS MIKULSKAS

Перфективные конструкции с этими поствербами чаще всего образуют те же глаголы со значением уничтожения. Их также можно разделить на три упомянутые семантические группы, ср.:

(i) предикаты со значением исчезновения:

(29) Ели засыхали laukan (laukon? – R. M.), покраснели ШтС (LKŽᵥᵢᵢ 177).

(30) Из тех старых убегают lauk YL.

(ii) предикаты со значением уничтожения:

(31) Паши laukan (laukon? – R. M.) эти луга, здесь трава плохая, почва будет лучше ШтС (LKŽᵥᵢᵢ 176).

(32) В Курляндских лесах волчат отстреливали laukan (laukon? – R. M.), а лосей — нет ШтС (LKŽᵥᵢᵢ 176).

(33) А я уже не коплю [деньги], мне хватает и трачу lauk JDR.

(iii) предикаты со значением удаления (отделения):

(34) Если найдете заплесневелый воск, а также погибших пчел или расплод, то вырезайте их laukan (laukon? – R. M.) S. DAUK. (LKŽᵥᵢᵢ 176–177).

(35) Сад придется выкорчевать lauka PKR.

(36) Того наняли собирать мины laukпосле войны AKM.

(37) Ведь уже спился, когда уже судебный пристав вывозил из двора LŽ.

(38) Забирайся в амбар, в медвежий лен полевыми дорогами SKD.

Среди перфективных конструкций, образуемых глаголами последней группы, немало неоднозначных случаев, когда можно считать, что поствербы выполняют также функцию модификации направления действия в пространстве, ср.:

(39) Будет делать операцию, надо вынуть эту селезёнку наружу TRK.

(40) Только слышу — бьют в дверь снаружи (снаружи? – R. M.) Dr (LKŽᵥᵢᵢ 176).

Такая двойственная интерпретация возможна особенно в тех случаях, когда в предложении также употребляется конструкция «из+родительный падеж», локализующая начало действия, ср.:

(41) Сыновья выбивают наружу из двора, ни один человек не показался TRK.

Фразу выбивают наружу из двора можно интерпретировать так: [выбивают наружу] из двора = выбивают (из двора) и выбивают [наружу из двора] = (выбивают) из двора наружу. В последнем случае форма наружу модифицирует в пространственном отношении не столько глагол (выбивают), сколько существительное (двор). 3.1. Ранее мы показали, что поствербальная форма земля(н) генетически связана с предикатами, обозначающими вертикальное движение вниз. Аналогично формы наружу(н), наружу(н), полевыми дорогами, наружу можно было бы связать с глаголами движения, то есть обозначающими горизонтальное перемещение. Однако в данном случае генетическая связь, по-видимому, сильнее. Действительно, подавляющее большинство рассматриваемых форм, употребляемых с глаголами, обозначающими горизонтальное перемещение, уже следует считать наречиями места, ср.:

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

85

(42) Дети, давайте выскочим наружу! RDN (LKŽ_VII 184).

(43) Он направился наружу MŽK (LKŽ_VII 184).

(44) Мы выбежали из избы, боялись, как бы не поджечь строения TRKN.

(45) Выгоняй кур наружу из избы SLNT (LKŽ_VII 184).

В некоторых подобных высказываниях с предикатом движения можно усмотреть и перфицитив, ср.:

(46) И ты иди к чёрту с глаз моих, иди, негодник, вон отсюда! PLN.

3.2. С глаголами движения рассматриваемые формы употребляются на всей территории к западу от ареала употребления иллатива. Здесь они обычно обозначают лишь движение наружу и должны рассматриваться как наречия. Быстрое наречное употребление иллативной формы laukon, вероятнее всего, было обусловлено развитием семантической структуры существительного laukas в сторону абстрагирования. Наиболее абстрактные значения этого существительного — «место под открытым небом» и «внешняя сторона» (LKŽ_VII 178) — обычно обозначают лишь одну сторону пространственной оппозиции «внутри vs. снаружи». Такое существительное уже не имеет объектного значения. Его иллативная форма laukon абстрактно указывает направление в пространстве (изнутри наружу) и фактически уже является наречием. Такие наречия не способны локализовать конечную точку (результат) модифицируемого действия¹⁷. Возможно, из-за этой унаследованной семантической особенности формы lauka(n), laukon, laukonais (и производная lauk) реже выбираются на роль постверба в перфицитивных конструкциях, чем форма žemė(n) (и производная žemyn), поскольку хуже последней подходят для выражения приближения действия к завершению. При решении вопроса о трактовке этих форм в поствербальном употреблении и их представлении в лексикографическом описании следует обратить внимание на то, что из-за утраты объектного значения в одном случае и его сохранения в другом семантическое различие между иллативными формами lauka(n) (et cet.) и наречием lauk значительно меньше, чем соответствующее различие между žemė(n) и žemyn (et cet.).

4. С выражением промежуточного вида глагола можно связать и иллативную форму šalin. В LKŽ (XIV 446–447) эта форма в поствербальном употреблении называется наречием, подчеркивающим значение глагола. Рассмотрев приведенные здесь примеры и примеры из картотеки дополнений, можно убедиться, что перфицитивные конструкции с формой šalin состоят преимущественно из глаголов со значением удаления (отделения), ср.:

(47) Он толкнул эту дверь ногой, отпрянув назад TRK (LKŽ_XIV 447).

(48) Потом эту воду выпустишь опять прочь VVR (LKŽ_XIV 447).

(49) Ходишь как пугало — постригись наголо JDR (LKŽ_XIV 446).

(50) Одежду постираешь, и не уберёшь прочь, пока солнце не зайдёт DR (LKŽ_XIV 447).

С предикатами со значением исчезновения и уничтожения зафиксировано лишь несколько высказываний, ср.:

¹⁷ В высказываниях с этими наречиями обычно локализуется начало (направленного) действия; дополнительно для этого используются предложные конструкции со значением внутреннего пространства из из избы, через дверь и т. п.

86 |

ROLANDAS MIKULSKAS

(51) Засыхают луковички в сторону_xiv, 447).

(52) Те станки износились, их надо убрать, нужно изготовить другие Šts (LKŽ_xiv, 447).

Во многих выражениях с предикатами со значением устранения форму šalin можно считать одновременно выполняющей функцию наречия места. И это неудивительно: в качестве наречия šalin идеально семантически сочетается с глаголами такого значения. Если в диалектах, удалённых от ареала употребления перфективных конструкций, глаголы такого значения модифицируются формой šalin, то её следует считать чистым наречием, ср.:

(53) Говорю, неужели всю руку придётся отпилить? KIVRŽ (LKŽ_xiv 446).

(54) У сирени придётся срезать ветви. SNT (LKŽ_xiv 446).

Ввиду возможности двойной интерпретации большинства подобных примеров приходится признать, что перфективные конструкции, образуемые с формой šalin (за исключением, разумеется, редких случаев с глаголами со значением исчезновения или уничтожения), не столь однозначны, как, например, конструкции с формой žemė(n). Поэтому их описание в лексикографическом труде и вызывает затруднения¹⁸. О слабой выраженности перфектива в таких конструкциях свидетельствует, помимо прочего, и тот факт, что форма šalin в них довольно часто следует за глаголами с приставкой, которые и сами по себе уже могут обозначать завершённое действие, ср.:

(55) Велел старые эти хлева снести KRT.

(56) Потом снова свалили эту башню LK (LKŽ_xiv 447).

(57) Снимаем кору, нарезаем крупными кусками [яблоки] TV.

4.1. Причины непригодности формы šalin для выражения перфектива, как и в предыдущем случае, следует искать в её семантике. В качестве наречия эта форма широко употребляется на всей территории к западу от ареала употребления иллатива. Как и форма lauka(n), она чаще всего модифицирует глаголы перемещения или вообще горизонтального движения. Быструю адвербиализацию иллативной формы šalin, вероятно, обусловила абстрактизация значения существительного šalis. Наиболее абстрактное значение этого существительного — «место или пространство, находящееся вдали от чего-либо, уединённое место» (LKŽ_xiv, 456) — обозначает одну из сторон пространственной оппозиции центр (где локализован субъект) vs периферия. Такое существительное уже утратило предметное значение. Его иллативная форма šalin абстрактно указывает направление в пространстве (из места, где находится субъект, к окраине) и фактически уже является наречием. Эта форма, как и форма lauka(n), по своей природе не способна локализовать конечную точку модифицируемого действия и, возможно, поэтому хуже, чем форма žemė(n), подходит для выражения перфектива. С другой стороны, отвечая на вопрос, как слова с такой семантикой вообще могут выполнять функцию показателя вида, следует обратить внимание на тот факт, что перфективность глаголов перемещения, модифицируемых директивами laukan и šalin, связана не столько с локализацией конца, сколько с локализацией начала действия, всегда предполагаемой в этих конструкциях.

¹⁸В LKŽ в одном и том же месте приводятся примеры как из северных, так и из южных диалектов. Среди примеров адвербиального употребления, по-видимому, затесался один-другой более ясный перфектив, ср.: Сдвинул меня в сторону, и довольно ЖЕМЛ (LKŽ_xiv 446); Я взял палку, чтобы гнать эту собаку прочь. END (LKŽ_xiv 446).

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

87

5. Не все поствербы, употребляемые в северных литовских говорах, связаны с иллативным падежом. Употребляемое северными жемайтами viršuo, по всей вероятности, имеет происхождение от инессива¹⁹. В северном паневежском диалекте ему соответствуют формы viršū (viršum), viš. В LKŽ все эти формы интерпретируются семантически и приводятся как наречия. Поскольку они часто повторяются после некоторых глаголов, в Словаре их нередко считают составными частями фразеологических сочетаний, образуемых с этими глаголами (особенно если глаголы употреблены в переносном значении). Однако такой подход непоследователен, ср.:

(58) Налетает сверху, ругает: борозда засыпана Všk (LKŽ_XIX 605).

(59) Ничего не могу сказать, сейчас налетит сверху Všk (LKŽ_XIX 621).

(60) Как только он увидит, налетает сверху словно кабан TL (LKŽ_XIX 626).

Последний пример в Словаре приводится уже не как фразеологизм (как, впрочем, и другие соседние жемайтские предложения). С другой стороны, здесь совершенно безосновательно превращаются во фразеологизмы такие непосредственно понятные выражения, как Лезет наверх [собака], если ничего не говоришь Klk (LKŽ_XIX 626) и т. д.

5.1. Очевидно, что в LKŽ рассматриваемые формы не связываются с категорией вида. При просмотре приведённых здесь жемайтских выражений с формой viršuo видно, что она чаще всего употребляется с глаголами, обозначающими горизонтальное движение (pulti, šokti, eiti, važiuoti), и модифицирует их не только в отношении направления (указывает на приближение прямо к кому-либо или нападение прямо на кого-либо), но и интенсивности (указывает на быстрое приближение, внезапное нападение). Именно как интенсификаторы действия, указывающие на внезапное приближение объекта или явления к чему-либо, они могли бы интерпретироваться и как грамматические показатели вида, поскольку одновременно обозначают движение, быстро приближающееся к завершению (до столкновения, контакта).

5.2. Анализ выражений показывает, что если глагол обозначает непосредственный (физический) контакт с объектом, то форму viršuo обычно легче интерпретировать как наречие направления, ср.:

(61) Загрохотала [машина], думаю, как сверху едет, я вздрогнул Krš (LKŽ_XIX 626).

(62) Был у меня петух, — как налетит сверху! Rnv (LKŽ_XIX 626).

(63) Мы убегали от тех быков, — налетит сверху Žd (LKŽ_XIX 626).

Можно предположить, что форму viršuo унаследовала функцию модификатора направления действия от предложного (послеложного) употребления в выражениях, в сущности того же типа, ср.:

(64) Несётся за машинами и прямо на человека едет RDN (LKŽ_XIX 626).

(65) Та корова очень буйствовала, бросилась прямо на людей AKM (LKŽ_XIX 626).

5.3. Когда эти глаголы употребляются в переносном значении, то есть не обозначают физический контакт, форму viršuo, модифицирующую их, легче считать поствербом, ср.:

¹⁹ Зафиксирована также форма viršūon, где n, вероятно, происходит из формы иллатива viršun: Теперь дети налетают сверху на старшего Krš (LKŽ_XIX 627).

88 |

ROLANDAS MIKULSKAS

(66) Я не хотел бы этих детей выдавать, на тот холм наверх SD (LKŽ_xix 626).

(67) Прыгает наверх, глаза дерёт [мальчишка] Krš (LKŽ_xix 626).

5.4. Значение перфективного направления выражено наиболее ясно, когда форма viršuo следует за глаголами движения и обозначает приближение чего-либо (быстрое) прямо к тому месту, где находится говорящий, ср.:

(68) Немцы идут сюда, а мешаются русские Šts (LKŽ_xix 626).

(69) Ветер несёт эту вонь сюда Trk (LKŽ_xix 626).

(70) Дождь идёт сюда, скорее, гребите Akm (LKŽ_xix 626).

Это понятно, поскольку событийное действие глаголов, модифицированных формой viršuo, неизбежно связано с прибытием субъекта действия (или доставкой объекта) в определённый пункт пространства (пути).

6. Наконец, следует обсудить один вопрос практического характера, возникающий при применении термина «постглагольный элемент» к рассматриваемым формам в тех случаях, когда они стоят перед глаголом, ср.:

(71) Курица, может, что-нибудь пропоёт — головой о землю ударится Krš.

(72) Начала деревня гореть, одних жителей порабощать, других наружу (наружу? — R.M.) выгонять S. Dauk (LKŽ_vii 177).

Анализ перфективных конструкций показывает следующую тенденцию: чем чище выражено промежуточное действие, тем строже фиксирована позиция постглагольного элемента после глагола. И наоборот: чем сильнее грамматическая функция рассматриваемых форм смешана с выражением директива²⁰, тем свободнее их место в предложении. Однако даже в случае явных перфективов изредка встречающееся употребление постглагольного элемента перед глаголом вполне понятно, если объяснять его как текстовое явление, то есть зависящее от обстоятельств реализации высказывания. Такая «инверсия» возможна, когда существует строгое правило, фиксирующее порядок компонентов перифрастического перфектива лишь на более глубоком морфосинтаксическом уровне. Таким образом, употребление термина «постглагольный элемент» для характеристики рассматриваемых форм вполне оправданно.

ВЫВОДЫ

1. Не вызывает сомнений существование перфективных конструкций в северных литовских говорах. Они должны быть надлежащим образом представлены в тексте LKŽ.

2. Перфективные конструкции в LKŽ следует помещать при формах соответствующих глаголов, обозначающих промежуточный вид. Эти формы необходимо трактовать грамматически как можно более единообразно. Так достигается максимальная концентрация рассматриваемых конструкций в одном месте, что позволяет судить о географии их распространения. Единообразное представление этих показателей перфектива повысило бы также прозрачность электронного поиска в новом готовящемся издании LKŽ.

²⁰ Перфективные конструкции с поствербами иной семантической природы, такими как kiaurai, ilgai, kiekai и т. п., не рассматривались.

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

89

3. Видовое выражение перфективных конструкций, употребляемых в северных литовских говорах, имеет разную степень выраженности. Чистота перфектива зависит от степени десемантизации форм, указывающих на его грамматическую функцию. Чем более десемантизированы эти формы, тем чище выражение промежуточного вида. Возможности ресемантизации этих форм, то есть их интерпретации как наречий места, отчасти зависят также от семантики предикатов высказываний.

4. Нет никаких теоретических оснований считать рассматриваемые формы наречиями. При их подаче в словаре достаточно использовать формальный термин postverbo (сокращённо — postv.), а при необходимости в определении можно употреблять ни к чему не обязывающие термины форма иллатива, наречная форма и т. п. (в зависимости от семантической природы этих форм).

5. Наиболее распространены перфективные конструкции с поствербом иллативного происхождения žemė(n) (į žemę) и его локальными вариантами наречного происхождения (в северо-западных жемайтских говорах) žemyn (žemyn) и žemynais (žemynais). Эти поствербы обычно следуют за глаголами со значением исчезновения, уничтожения и удаления (отделения). Перфективное значение этих перифрастических конструкций выражено наиболее ярко. Неоднозначными кажутся лишь отдельные случаи, когда упомянутые глаголы одновременно обозначают и вертикальное движение вниз (тогда рассматриваемые формы могут восприниматься также как наречия места).

6. Перфективные конструкции с поствербом žemė(n) употребляются вдоль всей литовско-латвийской границы. Южную границу распространения этих конструкций можно считать в целом границей распространения перфектива в северных литовских говорах и ориентироваться на неё в тех случаях, когда рассматриваемые перифрастические конструкции допускают двойное толкование.

7. Поствербы иллативного происхождения lauka(n), (lauko(n), laūkonais) и šalin следует считать скорее формами наречной природы, как и форму laū́k. Перфективные конструкции с этими поствербами относятся к смешанному типу, поскольку во многих случаях их можно интерпретировать и как модификаторы направления действия в пространстве. Несколько яснее выражен перфектив в конструкциях с теми же глаголами анигиляционного значения, образованных с этими поствербами. Наиболее легко наречному толкованию поддаются формы, следующие за глаголами, обозначающими горизонтальное движение (скольжение), поэтому их поствербальная функция наиболее «затушёвана».

8. С жемайтской формой viršūo инессивного происхождения перфективные конструкции образует ограниченный круг глаголов, обозначающих нападение или резкое движение. Во многих случаях эта форма модифицирует действие предложения одновременно в количественном отношении (обозначая интенсивность движения) и в отношении направления в пространстве (прямо к объекту), поэтому она не является чисто грамматическим показателем вида. Наиболее отчётливо поствербальная функция формы viršūo проявляется, когда она следует за глаголами движения. Обозначая резкое приближение чего-либо прямо к субъекту высказывания, она одновременно выражает и завершение движения.

9. В словаре эти формы, выполняющие функцию показателя промежуточного вида, следует давать с пометой postv. отдельно от наречий. Разумеется, лучше всего было бы вынести их в отдельную словарную статью. Чтобы как можно больше перфективных конструкций было представлено в одном месте, при основных формах по возможности следовало бы приводить и локальные варианты. Допустим, методика LKŽ не позволяет поместить формы žemė(n) и žemyn (žemyn) в одной словарной статье, однако целесообразно (и для этого, как мы показали, есть теоретические основания) наряду с перфективами с формой синтетического иллатива žemė(n) приводить

90

ROLANDAS MIKULSKAS

примеры с формой перифрастического иллатива в землю (или, наоборот, как сделано здесь, в статье земля). Подобным образом наряду с конструкциями с поствербом вниз (вниз) в одной статье можно было бы привести и примеры с его более длинным вариантом внизайс (внизайс), как это делается при представлении наречий в статье низкий, -ая

ТАБЛИЦА 1. ВЫСКАЗЫВАНИЯ С ПЕРФИЦИЕНТИВНЫМИ КОНСТРУКЦИЯМИ

ПРЕДИКАТЫ (ГЛАГОЛЫ СО ЗНАЧЕНИЕМ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ)

Глагол | žemėn | žemė | į žemę | žemyn | žemyn | žemynais | žemynais умирать | PLNG, LG, SKD, TRKN, ŠTS, YL, TRK, AKM, VGR, MŽK x 2 | KRŠ, TRŠ | TL | DR, GRŠL, PLT | SD, VGR | LNK | SK лопнуть | KLVRŽ, TRK x 3 | RDN, KRŠ | — | DR, SKD, BRS | SD, TRK | — | — таять | KRT, PLT, x 2, KLVRŽ, AKM | KRŠ | — | SD | — | — | — бенгтис | TRK | — | — | — | — | — | — шлопти | AKM | — | — | — | — | — | — каршинтиес | ŠTS | — | — | — | YL | — | — кандети | ŠTS (о мехе) | — | — | — | — | — | — холодеть | ŽEML, MŽK, TRK x 3 | — | PP | — | KLVRŽ x 2, TRK | — | — тонуть | — | — | VKŠ, LŽ | ŠTS | — | — | — идти ‘скользить’ | VGR (о усах), RDN (о волосах) | — | — | — | — | — | —

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

91

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТАБЛИЦЫ 1

Глагол

žemėn

žemė

в землю

вниз

вниз

внизайс

внизайс

шертес

Šts

сыпаться

Мс (о лезвиях)

резать

YL

падать

СКД (о головах в бою)

качаться

SKD

портиться

SKD

ТАБЛИЦА 2. ПРЕДИКАТЫ ВЫСКАЗЫВАНИЙ С ПЕРФИЦИЕНТИВНЫМИ КОНСТРУКЦИЯМИ (ГЛАГОЛЫ СО ЗНАЧЕНИЕМ УНИЧТОЖЕНИЯ)

Глагол

žemėn

žemė

į žemę

žemyn

žemyn

žemynais

žemynais

šauti

соседа KL, [человека] PLT, [человека] KRTN, [человека] ALS, [человека] YL, [человека] ŽEML, того ужа TRK, [человека] SK, бабу VŠK, родителей PS, коммуниста PPL, мужа KPR

[человека] KAL, [человека] SD, [человека] GD

такого ужа SD, человека ŽD x 2, [человека] YL, [человека] SD

mušti

ребёнка TRK, отца TRK

[человека] TRKN

[человека] YL

92

ROLANDAS MIKULSKAS

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТАБЛИЦЫ 2

Глагол

на землю

землю

в землю

вниз

вниз

вниз

вниз

[предмет] TRK, [человека] YL, мух END

(за)бить

того человека PLNG

заканчивать

[человека] ŽEML, женщину TRK

себя SD

лишить жизни

[человека] SD

повесить

[человека] LC

[человека] YL

душить

[человека]TRK

[человека] TRK, [человека] Ms

визжать

кабана KRŠ

стрелять

человекоубийцу KRŠ

человекоубийц PVN

убивать

[человека] YL

каноти

[ворона] PLT

(по)разрыхлить

Виштитис ŠTS

мучить

старую VKŠ

(по)колотить

стариков ŽEML

пасти

клевер ŠTS

зерновые PLNG

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

93

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТАБЛИЦЫ 2

Глагол землю землю на землю вниз вниз вниз вниз теснить (о давке в церкви) SLNT (о боли) ŠTS молотить лён ŠTS морозить (о сильном морозе) ŠTS рубить [человека] ŠTS резать (о болезни) Sd

ТАБЛИЦА 3. ПРЕДИКАТЫ ВЫСКАЗЫВАНИЙ С ПЕРФИЦИЕНТНЫМИ КОНСТРУКЦИЯМИ

(ГЛАГОЛЫ СО ЗНАЧЕНИЕМ УДАЛЕНИЯ (ОТДЕЛЕНИЯ))

Глагол землю землю на землю вниз вниз вниз вниз снимать шкуру YL, крест TrK, шлейер KlK, шапку KlK, руку KlK, драгоценности Vgr, шелуху JDP, свёклу AKN пылинки Pp снимать пиджак JNŠ, [одежду] VŠK пиджак LK запрягать лошадь KlK, лошадь ŽG, кобыл KlvrŽ [лошадь] TrŠ

94 |

ROLANDAS MIKULSKAS

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТАБЛИЦЫ 3

Глагол

землю

землю

на землю

вниз

вниз

вниз

вниз

бросать

[еду] PLN, заплату LNKV, пиво KRČ

курение KRŠ

рубить

деревья VŽ, голову KL, ногу TRK, голову VB

голову KrŠ

голову LK

ногу TrK

разрушать(ся)

[дом] KRTN, дома ŠTS, школу KLK, домик SLČ

[дома] YL

стричь

бороду SD, усы SD, [материал] YL, материал ŽG

резать

[злаки] BDR, гипс BDR, грушу ŽG, ноги VKŠ

орешник AKM

ногу KRG

вырывать

лён KLVRŽ траву KRŠ

картофель KRTN, лён JDR, лён KLP

грызть

картофель SD

картофель TrK

ломать

руку TrK

ковырять

пчёл MŠK

(от)рывать

луковую шелуху Č

драть

прыщ VKŠ

нести

горшок KL

POSTVERBŲ PROBLEMA LKŽ

95

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТАБЛИЦЫ 3

Глагол на землю земля в землю вниз вниз вниз вниз

поднимать горшок KL сковороду Lk [горшок] SD

máuti(s) кольцо TrK брюки ШАУК носки GrŠL

одевать(ся) [человека] TrK

daryties LKŽ Ms ‘одеваться’

валкштыйти burnosus PlT

сдирать берёзы AkM

те̇пти мёд ŠtS

(ну)ме̇сти старосту JDR

катить старика RDN

переворачивать власть Skp

СОКРАЩЕНИЯ

LKA_III – Атлас литовского языка 3, Морфология, ред. K. Morkūnas, Vilnius: Mokslas, 1991.

LKE – Энциклопедия литовского языка, ред. V. Ambrazas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 1999.

LKŽ_VII – Словарь литовского языка 7, ред. J. Kruopas, Vilnius: Mintis, 1966.

LKŽ_XIV – Словарь литовского языка 14, ред. K. Ulvydas, Vilnius: Mokslas, 1986.

LKŽ_XIX – Словарь литовского языка 19, ред. V. Vitkauskas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 1999.

LKŽ_XX – Словарь литовского языка 20, ред. V. Vitkauskas, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2002.

LITERATŪRA

Ambrazas, V., red., 1997: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika. Trečiasis pataisytas leidimas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

Daujotytė, V. 2002: Pamatinis kultūros tekstas. Dvidešimt lietuvių kalbos žodyno tomų, sudarė J. Zabarskaitė, Z. Šimėnaitė, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 34–35.

Girdenis, A. 1984: Stratifikacinis lietuvių kalbos veiksmažodžio morfologijos modelis. Kalbotyra 35(1), 25–30.

Girdenis, A., Kačiuškienė, G. 1986: Paraleliniai reiškiniai latvių ir šiaurinių lietuvių veiksmažodžio sistemo­se. Kalbotyra 37 (1), 21–27.

Gudavičius, A. 2000: Etnolingvistika, Šiauliai: Šiaulių universitetas.

96 |

ROLANDAS MIKULSKAS

LAIGONAITĖ, A. 1957: Vietininkų reikšmė ir vartosena dabartinėje lietuvių kalboje, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

LIPARTĖ, E. 2000: Inatyvo resp. prieveiksmio laukan reikšmės ir galimi sinonimai lietuvių kalbos tarmėse. Acta Linguistica Lithuanica 43, 144–151.

PAULAUSKIENĖ, A. 1989: Gramatinės lietuvių kalbos vardažodžių kategorijos, Vilnius: Mokslas.

ULVYDAS, K., red., 1971: Lietuvių kalbos gramatika 2, Vilnius: Mintis.

ZINKEVIČIUS, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis.

ZINKEVIČIUS, Z. 1980: Lietuvių kalbos istorinė gramatika 1, Vilnius: Mokslas.

Gauta 2003 04 22

Rolandas Mikulskas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, 2055 Vilnius, Lietuva