LIETUVIŲ KALBOS SANDAROS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVI (1987)

ANA ROMANČIUK

О ЛЕКСИЧЕСКОЙ ИНТЕРФЕРЕНЦИИ НА ЯЗЫКОВОМ ОСТРОВЕ

(на материале лексики окрестностей Гервечяй)

Лексическая система — наиболее изменчивая часть языка; благодаря способности живо реагировать на экстралингвистические факторы она, по словам Вайнрайха, является областью, наиболее восприимчивой к заимствованиям¹. Особый интерес вызывают исследования интерференции на языковых островах. Они позволяют в определенной мере установить: а) историю взаимодействия систем этих языков; здесь большое значение имеет определение функций взаимодействующих языков на различных этапах (такое рассмотрение языковых явлений возможно при их диахроническом изучении); б) современную стадию ассимиляции языка острова и социальный статус контактирующих языков (при синхронном исследовании); и в) перспективы дальнейшего функционирования этих языков.

В данной статье предпринимается попытка проанализировать лексическую интерференцию на литовском языковом острове — в окрестностях Гервечяй — на материале лексики одной тематической группы: названий жилого дома и хозяйственных построек, их частей, печи и ограждений в литовском и белорусском языках. Материал для статьи был взят из следующих источников: данные литовского языка — из I части «Атласа литовского языка» («Лексика»). — В., 1977 (далее LKA), а также из фондов диалектологических материалов Института литовского языка и литературы АН Литовской ССР; данные белорусского языка — из источников по диалектологии этого языка: «Дыялекталагічны атлас беларускай мовы», Мінск, 1963 и «Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча», т. 1—4, Мінск, 1979—1984. Кроме того, дополнительные данные обоих языков собирались в окрестностях Гервечяй.

Литовская лексика гервечской говоры своим богатством и архаичностью давно привлекает внимание литовских лингвистов². Проф. Й. Бальчиконис неоднократно бывал в окрестностях Гервечяй — об этом с благодарностью вспоминает автор монографии о гервечской говоре Й. Кардялите³. Из-за длительного окружения славянскими языками в гервечской го-воре «словно законсервировалось немало архаичных особенностей морфологии, синтаксиса и лексики, однако, с другой стороны, вследствие специфических условий изоляции и тесных контактов со славянскими языками здесь начали формироваться многочисленные новые морфологические, особенно словообразовательные формы (...), возникать новые синтаксические конструкции и, в особенности, различные лексические новообразования — собственные слова, заимствования, кальки, изменения значений старых слов»⁴.

¹ Вайнрайх У. Языковые контакты. — М., 1979, с. 95.

² См.: Lipskienė J. Gervėčių tarmės frazeologizmai. — В кн.: Leksikos tyrinėjimai (Lietuvių kalbotyros klausimai). V., 1972, т. 13, с. 111—141; Vidugiris A. Iš Gervėčių tarmės semantinių dialektizmų. Там же, с. 19—29; Vidugiris A. Gervėčių tarmės leksiniai dialektizmai. — Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. Серия A, 1974, т. 1(46), с. 117—125.

³ Kardelytė J. Gervėčių tarmė. Fonetika ir morfologija. — V., 1975, p. 4.

⁴ Vidugiris A. Iš Gervėčių tarmės semantinių dialektizmų. — В кн.: Leksikos tyrinėjimai (Lietuvių kalbotyros klausimai). V., 1972, т. 13, с. 20.

140

Если судить по многочисленным, довольно противоречивым данным авторов конца прошлого и начала нашего века, с момента отделения окрестностей Гервят от основного массива литовского языка⁵ прошло более ста лет. Однако контакты литовского и славянских языков на современной юго-восточной приграничной территории литовского и белорусского языков имеют давние традиции, и это, несомненно, не могло не отразиться в результате интерференции на функционирующих здесь говорах литовского, белорусского и польского языков. Рассматривая интерференцию в литовском говоре, мы одновременно отметим некоторые особенности этого процесса в лексике местного белорусского говора. Поскольку польский язык употребляется в окрестностях Гервят лишь в редких случаях — в разговорах с приезжими поляками, в беседах местных белорусов или литовцев как средство языковой экспрессии, а также в конфессиональной сфере, — его данные в статье не рассматриваются.

Рассматриваемая группа лексики примечательна тем, что в ней мы видим результаты исторического развития. Кроме того, из-за более высокого статуса белорусского языка по сравнению с литовским (вероятно, не только после отделения литовского языкового острова, но и гораздо раньше) лексическая интерференция сильнее проявилась в литовском языке, чем в белорусском. Следует отметить, что названия основных реалий, входящих в рассматриваемую группу лексики, в говорах и литовского, и белорусского языков являются исконными, например: ašlàmas ~ brus. дёгрына, панадёбрак «двор»; лит. daržinė ~ brus. адрына «постройка для хранения сена»; лит. namai, pirkia ~ brus. xáma «жилое строение»; лит. pirtis ~ brus. лазня «баня», «помещение для сушки льна»; лит. tvorà ~ brus. плот «забор».

В каждом из этих языков исконными являются также названия основных частей этих реалий, например: лит. abūslėte ~ brus. засланка «заслонка печи»; лит. ažudarinys ~ brus. задародка «загон для скота»; лит. dangtis (daŋgstis) ~ brus. стpaхá «крыша»; лит. jāuja (также употребляется trisienis) ~ brus. трысуче́нник «место в гумне, где режут сено» (лён сушили в отдельных постройках — банях); лит. klojimas ~ brus. ток «пол гумна»; лит. laītas ~ brus. спад «под печи»; лит. lāpė ~ brus. закрутка — «разновидность дверного засова»; лит. lūbos ~ brus. сталяганне «потолок»; лит. pirkia ~ brus. xáma «комната жилого дома»; лит. prienė ~ brus. се́ні «сени»; лит. stūmė (var. stūmiklis) ~ brus. засаўка «разновидность дверного засова»; лит. šalinė ~ brus. засапоро̄нка «доска или бревно, отделяющее место складирования зерна от пола»; лит. šūlas ~ brus. слуп «бревно, к которому крепятся жерди забора»; лит. varai ~ brus. жэрдкі «жердяной забор», «продольные жерди забора, к которым прибиваются планки»; лит. žemė ~ brus. зямля «земляной пол».

Некоторые из перечисленных литовских названий имеют славянские дублеты, например: сарай — adrynià⁶, ažudarinys — záharadka, lāpė — zákrutka, однако употребление этих дублетов определяется возрастом говорящих (заимствования adrynià и zákrutka —

⁵ Гаучас П., Видугирис А. Этнолингвистическая ситуация литовско-белорусского пограничья с конца XVIII по начало XX вв. – Lietuvos TSR aukštųjų mokyklų Mokslo darbai. Geografija, 1983, t. 19. p. 44–50.

⁶ Смягчение n в слове adrynià, вероятно, произошло в литовском говоре в результате контаминации белорусского адрына и литовского daržinė, а затем перешло в белорусский говор (о распространении этого слова в белорусских говорах см. «Дыялекталагічны атлас беларускай мовы», с. 794, з. 236).

141

чаще употребляют люди младшего возраста из смешанных семей) или другими особенностями (например, -ażudarinys обычно означает загон для скота в хлеву, žāharadka — в поле).

Слово cėhi в белорусском говоре, иногда помимо указанного ранее значения, обозначает также вторую, неотапливаемую часть жилого строения, где обычно находится кладовая. В литовском говоре эта часть строения называется pirkāite, форма ед. ч. им. п. — pirkāitė.

Белорусизмов в белорусском говоре в выбранной нами группе лексики немного: апыд «амбар», круння «сложенная из камней печь в бане», крэйка «верх крыши», свіран «клеть», марна «место в сарае, где складывают сено», «сложенное в сарае сено» (все эти слова в тех же значениях употребляются и в литовском говоре, ср.: aruodas, krósnis, kriekùs, svìrnas, terpùpėdis). В исторических источниках эти заимствования упоминаются начиная с XV—XVI веков, когда рассматриваемая территория, расположенная на границе этнографической Литвы и славянских земель, была зоной активных контактов балтийских и славянских языков, однако эти заимствования характерны не только для данной территории; они получили широкое распространение: апыд встречается в белорусском, польском и русском языках; круння и крэйка — в белорусском и польском; свіран — в белорусском, польском, русском и украинском; марна — в белорусском, польском и русском языках⁷.

Более поздних заимствований в выбранной группе лексики не обнаружено вследствие уже сформировавшейся системы этой части лексики; существенную роль здесь сыграл и статус литовского и белорусского языков. Можно констатировать, что процесс лексической интерференции в этой группе лексики белорусского говора завершился.

Лексическая интерференция в литовском говоре окрестностей Гервят гораздо разнообразнее, чем в белорусском говоре. В диахроническом аспекте здесь можно выделить несколько этапов заимствования славянской лексики. Общепризнано славянское происхождение слова tūlnas «забор из жердей». Это заимствование из славянских языков — древнейшее в рассматриваемой группе лексики. По нашему мнению, выделяя последующие этапы заимствования, целесообразно выяснить распространение этих заимствований в других говорах литовского языка. Наиболее распространены в говорах литовского языка следующие славянизмы, характерные также для литовского говора окрестностей Гервят: fundāmentas «фундамент» (о распространении см.: LKA, p. 35), gōnkos «пристройка» (LKA, p. 39), kriùkas (krūkas) «крюк, на который навешивают дверь» (LKA, p. 56), pėčius «хлебная печь» (LKA, p. 42) и производные: pėčiùkas «печь для отопления» (LKA, p. 42), pėcdangtė «заслонка печи» (LKA, p. 44, карта 8); а также заимствования pōdmurkas (pādmurkas, padmùrkas) «фундамент» (LKA, p. 36), sklepėnia «свод печи (горнило)» (LKA, p. 43)⁸, štankietas «разновидность забора» (LKA, p. 60), zoviėšai «дверные петли» (LKA, p. 56). Эти заимствования в разной степени распространены по всей территории Литвы, поэтому можно предположить, что они вошли в литовский язык раньше других.

Ареал другой рассматриваемой группы лексики — восточные, юго-восточные и южные части аукштайтских говоров, а также острова литовского языка в БССР⁹. В этих местах встречаются такие

⁷ Лаучюте Ю. А. Словарь балтизмов в славянских языках. — Л., 1982, с. 27, 46, 22, 33.

⁸ В окрестностях Гервят (в литовском и белорусском говорах) это слово имеет ещё одно значение — «потолок клетья сводчатой формы».

⁹ С лексикой литовского острова Пуньска (LLR) в этой группе совпадает только одно название — žėmė «земляной пол».

142

названия: adrynìa (и варианты) «постройка для хранения сена» (LKA, p. 57), dzedziñčius (и варианты) «большой двор», «усадебный двор» (LKA, p. 45), pavõlas (и варианты) «сводчатый потолок амбара» (LKA, p. 49), padlõgas (padlogà) (и варианты) «пол» (LKA, p. 37), pãlai (и варианты) «настил» (LKA, p. 59), pripėckas (и варианты) «предтопочное место» (LKA, p. 44, карта 7), staliavõnia (и варианты) «вид потолка» (LKA, p. 36), žõsauka (и варианты) «дверной засов» (LKA, p. 41).

Небольшая часть славянизмов, встречающихся в литовском говоре окрестностей Гервечяй, распространена только в узкой полосе литовско-белорусского языкового пограничья и в литовских островных поселениях в Белорусской ССР; например: kūmykas (и варианты) «курятник» (LKA, p. 52); mėkinyčia (и варианты) «овин» (LKA, p. 54, карта 15), padnebenìd (и варианты) «небо печи (свод)» (LKA, p. 43), padmurõuka (и варианты) «фундамент» (LKA, p. 35), pečkà (и варианты) «топка печи» (LKA, p. 44); zascėnkas (и варианты) «маленькая деревня» (LKA, p. 46).

Только в окрестностях Гервечяй встречается слово pavõlas (pavõlas) «сводчатый потолок амбара» (LKA, p. 49), однако это может быть случайным употреблением, поскольку в речи мне не доводилось слышать это слово.

В литовском говоре Гервечяй к новейшим заимствованиям из славянских языков относятся названия реалий, связанных с колхозной жизнью, например: kaniùšna «колхозная конюшня» (о распространении вариантов этого слова см.: LKA, p. 51), karõuny kas «колхозный коровник», kuriàtnykas «колхозный курятник» (и варианты; распространение см. LKA, p. 52), sušìlka «колхозное помещение для сушки зерна», svinàrnykas «колхозный свинарник» (распространение см.: LKA, p. 52), valõuny kas «колхозный бычий сарай» (распространение см. LKA, p. 50).

В отличие от более старых славянских заимствований, попавших в литовский язык преимущественно из польского через белорусский или непосредственно из этих языков, последние заимствования пришли в литовский через белорусский из русского языка (или непосредственно из русского).

Носители литовского говора Гервечяй воспринимают эти слова как варваризмы, то есть как чуждые их языку, и поэтому в разговорах с приезжими литовцами, говорящими на литературном языке, заменяют их, по их мнению, более «нейтральным» словом, например fėrma.

В повседневной речи эти слова не имеют дублетов. При заимствовании они лишь незначительно приспособились к фонетической и морфологической системе литовского языка, например: sušìlka — твёрдое š произносится мягко в деревнях Гири и Книстушки, где согласные не смягчаются.

Эти слова свидетельствуют о такой стадии диалектного развития литовского говора окрестностей Гервечяй, когда, не располагая внутренними ресурсами для пополнения своего словаря собственными словами или образованиями, говор усваивает слова чужого языка. Это явление, вероятно, можно объяснить тем, что из-за большого потока внезапно появившихся новых объектов проще было просто заимствовать их названия из языка, в котором они уже существовали, то есть из белорусского языка. Это свидетельствует о всё более усиливающейся ассимиляции литовского языка на этом острове, хотя основной пласт его лексики остаётся исконным.

Таким образом, можно сделать вывод, что в ходе развития лексической интерференции в литовский язык окрестностей Гервечяй вошло значительно больше славянизмов, чем литуанизмов — в белорусский. В обоих случаях мы видим результаты уже завершившегося лексического взаимодействия литовского и белорусского языков; в ходе этого процесса между этими языками установились определённые «правила соответствий», то есть сформировалась своеобразная «литовско-белорусская язы-

143

словарь», известный всем представителям двуязычного говора. Этот процесс проходил в несколько этапов — об этом свидетельствует распространение слов рассматриваемой лексической группы в литовских говорах. Лексическая интерференция в литовском говоре окрестностей Гервечей стала продолжением этого процесса, происходившего в других говорах.

К ПРОБЛЕМЕ ОПИСАНИЯ ЛЕКСИЧЕСКОЙ ИНТЕРФЕРЕНЦИИ В ОСТРОВНОМ ГОВОРЕ

(на материале лексики окрестностей д. Герсят)

Резюме

В исследуемой группе лексики, функционирующей в окрестностях д. Герсят (в нее входят названия жилых и подсобных сельскохозяйственных построек, печи, забора и их частей), наблюдаются результаты лексической интерференции в исторической последовательности.

Этапы заимствования славянской лексики в литовском языке выделяются с учетом ее распространения в других литовских говорах. Обозначаются такие ареалы лексики данной группы, функционирующей в окрестностях д. Герсят: а) более или менее последовательного на всей территории Литвы (такие заимствования, как напр.: fundamentas „фундамент“, gõnkos „веранда“, pėčius „печь“ и др.); б) восточная, юго-восточная и южная части аукштайтских говоров (adrynia „помещение для хранения сена“, padlõgas „пол“, staliavonìa „вид потолка“ и др.); в) территория литовско-белорусского пограничья и литовскоязычные острова в Белоруссии (kùrnykas „курятник“, mėkinyčia „место в гумне для ссыпания мякины“, padmūroka „фундамент строения“ и др.). Самыми новыми заимствованиями из славянских языков являются названия реалий, связанных с колхозной жизнью (в данной группе такие названия, как: karõunẏkas „колхозный коровник“, sušìlka „помещение для сушки зерна“ и др.).

Заимствования в славянских языках из литовского в данной группе лексики весьма немногочисленны и упоминаются в памятниках письменности с XV—XVI вв.

Немалую роль в таком неравномерном течении процесса лексической интерференции в литовском и славянских языках сыграл статус этих языков на исследуемой территории.

Лексическая интерференция в литовском говоре окрестностей д. Герсят в данной группе лексики ныне предстает перед нами как завершившийся процесс, который происходил на более широкой территории литовских говоров.