NAGLIS KARDELIS Вильнюсский университет ORCID id: orcid.org/0000-0002-2179-3754

Направления научных исследований: философия языка, философия Античности, философия Средневековья, философия религии.

DOI: doi.org/10.35321/all84-16

ЯЗЫК И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Отношение языка и действительности — наиболее интересная и наиболее трудноразрешимая проблема философии языка. Она имеет множество аспектов, поскольку и сама действительность в различных контекстах философского анализа понимается и описывается по-разному.

Например, можно исследовать то, что мы назвали бы внутренней действительностью самого языка, — имманентной природой языка, проявляющейся на различных уровнях, анализируемых языкознанием. Мир языка, открывающийся при взгляде изнутри языка как замкнутой системы и оцениваемый внутренними мерками самого языка, совершенно отличен от мира, открывающегося за пределами самого языка. Имманентная действительность языка не совпадает с той действительностью, открывающейся за пределами самого языка, которую язык призван заставить заговорить и о которой он обязан свидетельствовать. Истина слова как самой «вещи» языка отличается от истины вещи внелингвистической действительности: например, выяснив этимологию того или иного слова, раскрывающую языковую «истину» о называемой этим словом вещи, мы сами по себе не узнаём истины о самой вещи, существующей за пределами языка, хотя язык может дать нам ценные ориентиры относительно того, как нам следует мыслить об этой вещи.

Или вот другой пример: хотя во внутренней действительности языка — в действительности слов — чётко проводится различие между вещностью и процессуальностью, проявляющееся на уровне морфологии как различие между именем и глаголом, при повседневном взгляде оно кажется верно отображающим существующее за пределами самого языка различие между объектами и процессами, всё же это различие нельзя считать присущим самой внелингвистической действительности — само по себе, без существенных оговорок и коррекций, — которая гораздо сложнее, страннее и загадочнее, чем открывающаяся в повседневном опыте её поверхность: ведь, как утверждал древнегреческий философ Парменид, бытие монолитно едино, тождественно себе, неподвижно и неизменно, а современные физики, возможно, согласились бы с ним, сказав, что вся физическая действительность настолько едина, что вообще невозможно говорить о строго локализованных и отделённых друг от друга вещах, к тому же и само время — а вместе с ним и то, что мы воспринимаем как разворачивающиеся во времени

Статьи / Articles

331

NAGLIS KARDELIS

различные события, — лишь иллюзия повседневного человеческого опыта, хотя и весьма убедительная.

Кстати, это лишь один конкретный пример, которым мы хотели обратить внимание на то, что раскрывающиеся во внутренней действительности самого языка — в действительности слов, их значений, морфологических и синтаксических форм — «истины» не следует некритично отождествлять с истиной о существующем за пределами языка мире. То, что мы назвали бы внутренней действительностью самого языка, исследует скорее лингвистика, чем философия (если только мы не являемся большими поклонниками Хайдеггера), а об отношении языка и внелингвистической действительности — истинной действительности — призвана размышлять философия. Правда, следует признать, что философия языка также интересуется тем, как в языке конституируется языковая картина мира и как язык отражает и изображает внелингвистическую действительность на различных уровнях своей системы. Тем не менее для философии наиболее интересен всё же сам радикально поставленный вопрос об отношении языка и действительности.

Философы, размышляя над этим вопросом, иногда впадают в две крайности, которые мы сейчас кратко рассмотрим и подвергнем критике.

Первая крайность связана с представлением о том, что внелингвистическая действительность существует, но в языке она либо вообще никак не отражается, либо её языковой образ совершенно искажён и неадекватен. Некоторые исповедующие этот взгляд философы смотрят на действительность и язык как на два несообщающихся сосуда. По убеждению этих мыслителей, человек вовсе не лишён всякого доступа к действительности — он имеет возможность воспринимать её телесными чувствами, прежде всего зрением, однако то, о чём свидетельствует язык, особенно абстрактный, отстранённый от чувственного содержания, является не просто искажённым образом внелингвистической действительности, а скорее псевдодействительностью, фальсификацией внелингвистической действительности. Такой взгляд неизбежно заставляет смотреть на язык подозрительно, скептически и даже нигилистически, не надеясь, что язык когда-либо сможет открыть глубины и тайны внелингвистической действительности или дать силу философского прозрения. Эта крайняя оценка языка как, скажем, философски и экзистенциально немощного порочна с логической точки зрения, поскольку сталкивается с неустранимыми внутренними противоречиями.

Ведь если язык никак не способен прикоснуться к действительности, иначе говоря, если в своём отношении к действительности язык оказывается совершенно бессильным, можно было бы спросить, как философ, рассуждающий о таком бессилии языка, мог бы оказаться способен как самому осознать его, так и сообщить об этом другим не иначе как именно средствами языка, учитывая, что теории бессилия языка излагаются на языке, в научных философских трактатах. Проще говоря, если бы язык в указанном отношении был совершенно бессилен, он не был бы способен даже передать знание о собственном бессилии. Очевидно, что при формулировании средствами языка и языкового мышления таких теорий бессилия языка именно язык — прежде всего языковое мышление — становится мерой соизмеримости или несоизмеримости языка и внелингвистической действительности и — в лице мыслящего и говорящего на языке философа — арбитром, использующим эту меру. Тот, кто слеп от рождения, ведь не способен понять и

332

Acta Linguistica Lithuanica LXXXIV

Язык и действительность

оценить различие между зрением и слепотой, как и тот, кто не ощущает вкуса, не может понять и определить, чем отличаются вкус и безвкусие.

Критикуя эту радикальную трактовку отношения языка и действительности, можно было бы спросить и иначе: если не язык, то каким именно инструментом, чувственным или сверхчувственным, философ способен испытывать бессилие языка и передавать знание о нём другим? Предположив, что язык и действительность действительно подобны двум несообщающимся сосудам, а также допустив, что философ, несмотря на бессилие языка, всё же имеет какой-либо иной доступ к действительности, скажем, способность к чувственной или недискурсивной — нелингвистической — интуиции, всё же остаётся неясным, каким образом философ, располагающий таким бессильным языком, способен сообщать другим знание о бессилии языка.

Мыслители, рассматривающие язык и внелингвистическую действительность как два несообщающихся сосуда, сталкиваются ещё с одним непреодолимым противоречием. Если придерживаться взгляда, что, несмотря на неспособность языка открыть действительность, человек всё же имеет чувственный доступ к ней, необъяснимым парадоксом становится образность языка, его способность в среде языковых знаков, опосредующей сверхчувственные репрезентации чувственных впечатлений, воспроизводить их: ведь каждому поэту и прозаическому писателю прекрасно известна истина, что в языковой среде возможно подражать непосредственным чувственным впечатлениям — в стихотворениях, романах и драмах словами рисовать образы, распространять звуки и запахи, передавать вкусовые и осязательные переживания. Ибо если предположить, что язык как якобы радикально сверхчувственная среда не имеет с чувственностью общей меры, становится неясно, каким образом в языке оказывается возможным — пусть и косвенно, опосредованным способом — точно и недвусмысленно передавать тонкие чувственные впечатления. Если мы признаём, что именно чувства дают нам доступ к действительности, то вместе с тем неизбежно должны признать, что именно тем способом и в той степени, в каких язык как знаково опосредующая чувственные впечатления среда способен подражать чувственности, он — вместе с самими непосредственными чувствами — также даёт нам определённый, хотя и несколько более слабый доступ к внелингвистической действительности.

Кстати, в качестве отдельной проблемы, возникающей у философов, слишком радикально разделяющих сферы языка и действительности, следовало бы рассмотреть вопрос о том, возможно ли сами чувственные впечатления переживать абсолютно чистым, не опосредованным языком образом. Ведь весьма вероятно — или, скорее, даже несомненно, — что человек переживает чувственные впечатления столь сильно и насыщенно не только благодаря здоровью и силе самих чувств, но и благодаря тому сверхчувственному «оттенку» или «привкусу», который во время чувственного восприятия придаёт этим впечатлениям опосредующая сила языковой среды: физическое переживание, связанное с воспоминаниями, образами, порождёнными творческим воображением, проекциями будущего, игрой языковых фигур или даже определёнными абстрактными мыслями, — иначе говоря, связанное с тем, что фиксируется, учреждается или просто спонтанно рождается в языковой среде, становится значительно сильнее чистого физического переживания, отделённого от языка.

Язык и судьбы / Language and destiny

333

NAGLIS KARDELIS

Хотя мы и не можем проверить это непосредственно, весьма вероятно, что благодаря предоставляемому языком сверхчувственному — символическому — опосредованию и усилению чувственных впечатлений человек переживает даже чувственные ощущения сильнее, насыщеннее и экспрессивнее, чем не говорящие живые существа. Язык и языковое мышление позволяют нам рефлексировать над чувственным опытом, восхищаться и наслаждаться силой и насыщенностью чувственных впечатлений. Существам, неспособным говорить и мыслить на языке, эта привилегия не дана. Здесь стоит обратить внимание на то, что даже те мыслители, которые чрезмерно недооценивают язык, а чувства значительно переоценивают, своё восхищение могуществом чувственного опыта — равно как и чрезмерно подчёркиваемую ими пропасть между «бессильным» языком и «могучими суверенными» чувствами — способны передать другим именно посредством языка и только языка, а не чувствами, интуитивно, телепатически или какими-либо иными инструментами тела или души.

Очевидно, что именно язык, а не чувства сами по себе даёт отрицающим могущество языка мыслителям способность ясно осознавать и рефлексировать мышлением впечатляющую силу чувственного опыта. Итак, на самом деле мы даже не можем утверждать, что доступ к внелингвистической действительности человеку дают лишь чистые чувства — корректнее было бы сказать, что такой доступ к действительности, какой вообще возможен для человека, дают не столько чистые чувства сами по себе или чистый язык сам по себе, сколько язык и чувства вместе, взаимодействующие в целостном человеческом опыте.

Вторая крайность в оценке отношения языка и действительности проявляется во взгляде, согласно которому «истинной» действительности вообще не существует, а её иллюзия конституируется в языке, за пределами которого якобы вообще ничего нет. Это взгляд, чаще всего связываемый с постмодернистской философией, на который большое влияние оказало стремление структуралистов и постструктуралистов анализировать язык как замкнутую систему, каждый элемент которой определяется через отношение к другим её элементам, а не тем, что находится — или могло бы находиться — за пределами этой системы. При структуралистском анализе функционирования языка как целостной и замкнутой системы нет необходимости предполагать, что за пределами этой системы что-либо существует, поскольку все элементы языковой системы, функционирующие на различных её уровнях, можно чётко определить на основе отношений этих элементов с другими элементами системы.

Объяснения лингвистов, представляющих структурализм, того, как в языковой системе на основе определённых бинарных оппозиций конституируются элементы низших уровней языка, такие как фонемы, чья фонологическая идентичность определяется не изолированно, а в отношении к другим элементам того же уровня, постструктуралисты и постмодернисты экстраполировали на значительно более высокие уровни языковой системы, связанные с установлением значений и смыслов. С точки зрения постмодернистов, значение языкового знака любого уровня, например такого, как слово, конституируется благодаря определённым дифференциальным различиям, определяющим отношения знаков в системе, а не благодаря связи означающего знака с означаемым, существующим за пределами языка — в «истинной» действительности, поскольку, как утверждают постмодернисты, тождественные себе означаемые, которые, следуя традиционному взгляду, мы считали бы

334

Acta Linguistica Lithuanica LXXXIV

Язык и действительность

существующими за пределами языка, на самом деле якобы являются лишь иллюзией, вызванной движением означающих в самой языковой среде.

Приняв постмодернистскую трактовку природы языка, мы должны были бы понимать язык как «плоскую» и строго «горизонтальную» — иначе говоря, как лишь синтаксическую — систему, а реально переживаемый «вертикальный» семантический уровень языка, якобы определяющий связь языка с действительностью за его пределами, обязаны были бы считать всего лишь языковой иллюзией, возникающей вследствие постоянно происходящего на «горизонтальном» — синтаксическом — уровне языка движения означающих.

Возьмём очень упрощённый пример некоторой гипотетической языковой системы, состоящей из трёх элементов — a, b и c. Согласно обычному классическому взгляду, значение языкового элемента a в такой системе из трёх элементов определялось бы его отношением к существующему во внелингвистической действительности соответствию A; соответственно, значения элементов b и c определялись бы их отношениями с их внелингвистическими соответствиями B и C (для обозначения соответствий языковых элементов a, b и c, существующих во внелингвистической действительности, мы выбрали прописные буквы, подчёркивая их большую онтологическую реальность по сравнению с существующими в самой языковой среде элементами, обозначенными строчными буквами). Согласно же постмодернистскому взгляду, значение языкового элемента a однозначно определялось бы его отношением к элементам b и c; значение элемента b — его отношением к элементам a и c, значение элемента c — его отношением к элементам a и b.

По убеждению постмодернистов, именно так — циркулярно — конституируются и значения слов, употребляемых в обычном повседневном языке (и вообще в любом языке): допустим, значение слова «дерево» конституируется не как результат связи некоторого звукового или графического означающего с зеленеющим за пределами языка деревом (как означаемым), а как результат горизонтальных отношений слова «дерево» — скажем, со словами «поле», «почва», «небо», «солнце» и т. д.

Вернувшись к размышлениям об отношении языка и действительности, мы могли бы спросить, как, согласно только что кратко рассмотренному постмодернистскому пониманию природы языка, в языке конституируется значение самого слова «язык».

В отличие от других слов, употребляемых в языке, которые в языковой системе — как множестве определённого объёма — существуют как входящие в неё единичные «точечные» элементы или подмножества меньшего объёма, в случае слова «язык» этот языковой элемент — как часть множества слов — совпадал бы со всем множеством слов. Это означает, что, стремясь «постмодернистски» определить язык, мы должны были бы искать в нём самом — как в наибольшем множестве языковых элементов — другие элементы, которые позволили бы циркулярно определить значение слова «язык». Мы сразу столкнулись бы с неразрешимым парадоксом: такие элементы, находясь за пределами слова «язык», вместе с тем всё же обязаны были бы находиться внутри языка как системы, включающей все меньшие элементы. Очевидно, это было бы невозможно — таких элементов мы не могли бы найти внутри самой языковой системы как наибольшего множества, включающего все остальные элементы

Язык и судьбы / Language and destiny

335

NAGLIS KARDELIS

охватывающего — множества, поскольку язык заранее определял бы и включал всё, что в нём возможно сказать.

Итак, если бы мы хотели определить слово «язык» привычным для постмодернистов циркулярным способом, нам пришлось бы найти нечто, что существовало бы не как определённый элемент внутри самой языковой системы, а как независимый элемент, существующий за её пределами, который мы могли бы использовать как исходную точку определения языка. Однако, согласно фундаментальной установке постмодернистов (по крайней мере, её наиболее радикальной версии), за пределами языка нет и не может быть ничего — следовательно, за пределами языка нет и не может быть никаких внешних элементов, которые могли бы стать для нас исходными точками при циркулярном определении значения слова «язык».

Итак, согласно логике аргументации самих постмодернистов, для того чтобы определить значение слова «язык», а значит, и понять, что такое язык, неизбежно должно существовать не только язык, но и нечто за пределами самого языка, независимо от того, что это было бы и как это называлось бы. Предположив, что за пределами языка уже ничего нет, необходимо признать, что язык в таком случае уже невозможно понять и определить на основе его отношения к тому, что находилось бы за его пределами, а это вместе с тем означало бы, что его — согласно именно постмодернистской логике определения любых значений — уже невозможно было бы определить никак, а значит, невозможно было бы понять, что вообще такое язык. В таком случае язык просто и был бы всем, что существует, он совпадал бы с действительностью и был бы самой действительностью — и, кстати, из-за совпадения действительности и языка эта действительность не была бы менее иллюзорной, поскольку попросту не существовало бы самой меры её действительности или недействительности.

Как мы показали приведённым выше аргументом, убеждение постмодернистов в том, что за пределами языка ничего нет, а сама действительность представляет собой лишь статически возникающую в языковой среде иллюзию, исходя именно из представления самих постмодернистов о том, как в языковой системе конституируются значения, неизбежно ведёт к выводу, что, если за пределами языка нет ничего, что давало бы хотя бы одну внешнюю исходную точку, на которую мы могли бы опереться, пытаясь определить значение слова «язык», то язык, совпадающий с наибольшим множеством всего существующего, уже невозможно определить и понять на основе отношения языка к тому, чем он не является; тогда мы обязаны признать, что язык и есть действительность, поскольку он и есть всё, что существует.

Итак, истинная действительность, несмотря на убеждение постмодернистов, что она является лишь языковой иллюзией, в таком случае должна была бы быть признана как реально существующая, несмотря на то что она совпадала бы с языком, поскольку язык и действительность были бы просто двумя различными способами описания одного и того же таинственного и не поддающегося определению множества существующих вещей.

Парадоксально, что постмодернистское отрицание реальности действительности, основанное на своеобразном представлении о том, как в языке конституируются значения, обнаруживается как аналитически противоречивое и самоопровергающееся: отрицая внелингвистическую действительность, сам язык, который уже невозможно определить и ясно, определённо помыслить на основе его

336

Acta Linguistica Lithuanica LXXXIV

Язык и действительность

отношения с какой-либо существующей за его пределами внешностью, как с более широким, чем сам язык, контекстом его понимания и определения, неизбежно должен мыслиться как тождественный действительности — фактически как единственная возможная действительность. Критика обоих крайних взглядов на отношение языка и действительности, изложенная выше, должна настроить нас оптимистично. Мы обязаны сделать следующий вывод: именно тот факт, что мы — хотя, возможно, и не вполне ясно — понимаем, что такое язык, как и другой важный факт, что язык необходим нам как мост, соединяющий нас, говорящих, не только друг с другом, но и с тем, что простирается за пределами языка, очевидно показывает по меньшей мере три вещи: во-первых, что язык и внелингвистическая действительность отличаются друг от друга, поскольку если бы они совпадали, язык был бы нам вообще не нужен — мы вообще не понимали бы и не могли бы понять, что такое язык; во-вторых, что язык и действительность, хотя и отличны друг от друга, не полностью разделены, поскольку если бы они были полностью разделены, язык вновь не был бы полезен нам как мост, соединяющий нас с тем, что находится за его пределами; в-третьих, язык, хотя и очень богатый, всегда беднее действительности, простирающейся за его пределами, поскольку если бы он был столь же богат, мы желали бы остаться внутри языка и не хотели бы выходить за его пределы — язык и на этот раз не был бы нам нужен как мост, по которому мы хотели бы вступить в манящую нас землю обетованную, превосходящую язык бытийностью и богатством...

Поступила 17 мая 2021 г.

NAGLIS KARDELIS Вильнюсский университет Факультет философии ул. Университетская, 9/1, LT–01513 Вильнюс, Литва [email protected]

Язык и судьбы / Language and destiny

337