DACE STRELĖVICA-OŠINA

Латвийский университет

НОРМАТИВНОСТЬ ЯЗЫКА И НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ТЕОРИЮ ПРЕСКРИПТИВИЗМА В ЛАТВИИ

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: прескриптивизм, влияние языка, социолингвистика, языковые ошибки.

Лингвистический прескриптивизм и его проявления в латвийском обществе — актуальная тема, однако по сравнению с западным миром (особенно англоязычной средой), где прескриптивизм уже давно привлекает внимание лингвистов, она изучена мало. Отношение к прескриптивизму выражается и в Литве (Лорета Вайчекаускене по существу так описала ситуацию в Литве: «Когда кодификация языка терпит неудачу, пытаются заставить меняться пользователей, а не нормы» (Vaicekauskienė 2011)), и в других государствах или этнических сообществах, чей исторический и политический опыт сходен (позже мы вернёмся к вопросу о том, почему и как этот опыт связывают с прескриптивизмом). Прескриптивизм существовал в истории народов почти во все времена и во всех культурах — с самого возникновения языка, особенно письменного. Тем не менее в постсоветском обществе это понятие, особенно среди неспециалистов по языку, до сих пор употребляется и известно сравнительно редко. В латышской лингвистической литературе термин «прескриптивизм» появился в конце 1990-х годов — в статьях Иевы Зауберги (1998) и Андрея Вейсберга (1999); он используется и в некоторых публикациях автора этой статьи (см. Strelēvica 2002, 2004, 2005, 2007; Strelēvica-Ošina 2008a, 2008b, 2009, 2010a, 2010b, 2011 и др.).

Итак, что такое прескриптивизм? Обобщая мнения разных лингвистов, можно утверждать, что прескриптивизм — это стремление к нормативности языка и, более того, сознательное воздействие на язык, чтобы он был правильным и «чистым». Часто прескриптивисты (сторонники прескриптивного подхода) исходят из предположения, что качество языка ухудшается по сравнению с его прежним идеальным и приемлемым состоянием, поэтому необходимо стремиться остановить этот негативный процесс, строго соблюдая языковые нормы и избегая, по их выражению, нежелательных изме-

D. STRELĖVICA-OŠINA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

259

нений в языке. Научный термин (англ. prescriptivism) происходит от слов prescribe (выписывать [лекарства и т. п.], предписывать, устанавливать) и prescription (предписание, распоряжение, [лекарственный] рецепт), которые, в свою очередь, происходят от латинских слов praescribere (буквально «писать впереди, сверху», то есть давать указание) и praescriptio (указание, распоряжение).

Что такое нормативность языка? Поскольку нормативность относится скорее к этической категории, чем к науке, социолингвисты до сих пор не дали точного определения этого явления, хотя при рассмотрении отношения человека к языку неизбежно приходится сталкиваться с понятием нормативности. Можно привести статью британского социолингвиста Питера Традгилла в «Словаре терминов социолингвистики» (A Glossary of Sociolinguistics, 2003), где заголовочное слово «нормативность» (correctness) не определяется, а описывается только его употребление: «В языковых сообществах (speech communities), для которых характерна чёткая фокусировка (см. „фокусированный“¹ (focused)), носители языка часто понимают, какие языковые формы нормативны, а какие нет. Лингвисты согласны, что „ненормативной“ можно назвать речь неносителя языка, если в ней встречаются такие формы и способы употребления, которых носители языка никогда бы не использовали, например: „I am knowing him for many years“. Однако лингвисты не согласны с тем, что формы, используемые носителями языка, можно обоснованно оценивать как ненормативные. Они указывают, что, когда так оценивают широко распространённые формы, например „I done it“, основанием служит социальная оценка, связанная с распределением власти, богатства и престижа в сообществе» (Trudgill 2003: 29). Эта цитата прекрасно описывает два широко распространённых в современном англоязычном обществе мнения: 1) убеждение, что всё, что человек использует в родном языке, уже, как следует из определения, нормативно; 2) представление о том, что оценка нормативности языка прежде всего связана с социальной властью и престижем. Как возникли эти мнения и являются ли они универсальными?

Первое утверждение сразу заставляет задуматься: если носитель языка перенимает и начинает повторять «ненормативное» выражение, употребляемое иностранцем,

¹ П. Традгилл поддерживает теорию Роберта Ле Пейджа о «фокусированных» и «рассеянных» сообществах (focused and diffuse communities) и в другом месте своего словаря определяет их так: «Согласно типологии языковых вариантов, разработанной британским социолингвистом Робертом Ле Пейджем, некоторые языковые сообщества и языковые варианты относительно „рассеянные“ (diffuse), другие же, напротив, более „фокусированные“ (focused). [...] „Фокусированные“ языковые сообщества — это сообщества, в которых происходит заметная стандартизация и кодификация языка, большинство поддерживает употребление норм, носители языка беспокоятся о „чистоте“ языка и о том, чтобы их языковой вариант отличался от других [...]. В Европе языковые сообщества явно фокусированы» (Trudgill 2003: 49–50).

260 KALBOS KULTŪRA | 84

форма, она автоматически становится «правильной»? Однозначно ответить на этот вопрос нельзя. В латвийском обществе утвердительный ответ сочли бы еретическим, поскольку влияние других языков и представителей других народов на латышский язык часто рассматривается как негативное явление (подробнее об этом далее). И всё же нельзя отрицать тот факт, что во всём мире языки меняются именно таким образом — вследствие непосредственных контактов. Разумеется, раньше такие изменения оценивались как проявления «неправильности» (например, Август Шлегель считал, что аналитические романские языки развились из синтетической латыни, потому что варвары, завоевавшие Рим, плохо выучили латынь, и позднее «римляне [...], слыша, что их язык звучит неправильно, сами начали забывать его правила и подражать жаргону новых хозяев» (Schlegel 1818: 24)).

В наши дни придерживаются иного взгляда. Следует учитывать, что ни одно англоязычное сообщество за последнее тысячелетие (с появления франкоязычного населения на Британских островах в XI в.) не сталкивалось на своей территории с завоевателями, говорящими на другом языке, а также с присутствием и давлением привилегированного иностранного языка. С тех пор как под влиянием контактов английского и французского языков сформировался среднеанглийский язык (Middle English), предшественник современного английского языка, влияние других языков на английский больше никогда не было настолько сильным, чтобы англоговорящие перенимали грамматические конструкции, ошибочно образованные носителями других языков (лексические заимствования не влияют на структуру языка). Следовательно, возможно, англоязычные авторы вправе с уверенностью утверждать, что любая форма и конструкция, используемая носителем английского как родного языка, является правильной.

Как же тогда прокомментировать второе утверждение П. Трудгилла о том, что оценка правильности языка в основном связана с властью и престижем? Прежде чем ответить на этот вопрос, следует вкратце рассмотреть историю вопроса. В древних культурах большое значение соблюдению языковых норм придавалось главным образом в религиозных текстах и церемониях: как указывал Malcolm D. Hyman, грамматики санскрита были написаны, чтобы обеспечить правильность языка Вед (Hyman 2002). Большое внимание правильности языка уделялось и в Древнем Риме — об этом писали грамматисты, литераторы, ораторы и другие. Во многих источниках указывается, что римское общество различало нормированную и культивируемую sermo urbanus («городскую речь / язык») и простую разговорную речь народа, или sermo rusticus («сельскую речь / язык»). Заботиться о правильности языка побуждали различные причины — религиозный аспект, стремление сохранить нормативный литературный язык как символ социального статуса, попытки защитить латынь от влияния других языков, особенно усилившегося после того, как Рим

D. STRELĖVIČA-OŠIŅA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

261

imperijos žlugimo laikotarpiu (Hyman 2002). Preskriptyvizmo tradicija išlaikyta ir viduramžiais, ji ypač suklestėjo Renesanso laikotarpiu, kai buvo įsteigtos tiesiogiai kalbos taisyklingumui ir „švarumui“ prižiūrėti skirtos akademijos – Accademia della Crusca Italijoje, Académie française Prancūzijoje ir t. t. Anglijoje tokios akademijos nebuvo (nors tokių planų būta), tačiau kalbos puoselėjimu aktyviai rūpinosi ir apie taisyklingos kalbos būtinumą rašė gramatikai ir žodynų sudarytojai (ypač XVIII a., kuris daugelio laikomas ypatingu angliškojo preskriptyvizmo suklestėjimo laikotarpiu ir prie kurio dar grįšime).

Следует подчеркнуть, что до закрепления термина «прескриптивизм» это явление иногда называли пуризмом — термин возник во времена Возрождения во Франции, а позднее был заимствован англичанами и представителями других культур. В Оксфордском словаре английского языка (Oxford English Dictionary) при заглавном слове purism («пуризм») приводится отрывок из работы Уильяма Митфорда, опубликованной в 1804 году, где упоминается «то, что французы называют пуризмом» (OED [1933] 1961). В свою очередь, при заглавном слове purist («пурист») OED цитирует определение из английского словаря Эдварда Филлипса, изданного в 1706 году: «Пурист — тот, кто старается говорить или писать правильно и грамотно» (OED [1933] 1961). В том же значении это слово нередко употреблялось и в латышском языкознании; например, Инта Фреймане определяет пуризм как «непримиримость [...] к любому искажению языка» (Freimane 1993: 51) и упоминает его противоположность — тенденцию к антинормативности, которая «реализуется посредством отрицания необходимости сознательно вмешиваться в языковой процесс» (там же). Следовательно, термин пуризм, употреблённый И. Фреймане, в определённом смысле можно считать синонимом термина прескриптивизм.

Сегодня пуризм употребляется преимущественно в более узком значении: так называют избегание якобы нежелательных лексических явлений (чаще всего заимствований из других языков). Социолингвист Джордж Томас называет эту разновидность пуризма ксенофобским пуризмом и подчёркивает, что она наиболее распространена (Thomas 1991: 204–205). (Проявления пуризма в латышском языке рассматривали Айна Блинкена, Ина Друвиете, Винета (Золдере) Пориня и уже упомянутый Андрейс Вейсбергс.)

Почти столько же, сколько существует сам прескриптивизм, существуют и проявления отрицательного отношения к нему — правда, они носят лишь фрагментарный характер и документированы гораздо хуже, чем прескриптивные установки. В числе наиболее известных противников старого прескриптивизма можно назвать жившего в IV–V веках отца Церкви Августина, который говорил: «Melius est reprehendant nos grammatici quam

262

KALBOS KULTŪRA | 84

non intellegant populi²» (418 г.; Enarrationes in psalmos, 138, 20). Он отвергал чрезмерное соблюдение принятых норм, если оно ведёт к игнорированию языковых изменений и реального употребления. В XIX веке высказывались идеи о том, что естественное развитие языка предпочтительнее прескриптивного упорядочения и нормирования. Социолингвист Джон Эрл Джозеф резюмирует: «С точки зрения научного языкознания XIX века стандартизация языка была искажением естественного состояния языка». Этот взгляд оставался распространённым и во второй половине XX века (Joseph 1987: 9–10).

Тем не менее явление прескриптивизма получило своё название лишь в начале XX века, когда отрицательное отношение к нему стало официальной политикой. В это время в Америке развивалось так называемое дескриптивное языкознание — поначалу этот термин применяли к синхронному языкознанию. Развитие дескриптивизма было тесно связано с основными направлениями американского языкознания того времени — структурной и антропологической лингвистикой. Одна из задач этой лингвистики заключалась в описании языков коренных народов Америки — индейцев. Поскольку эти языки по своему морфологическому типу (в большинстве случаев полисинтетические) и социолингвистическим функциям (большинство не имело письменности и в европейском понимании не было стандартизировано) сильно отличались от индоевропейских языков, их нужно было объективно и как можно точнее описывать «извне», не беспокоясь об изменениях языка, ошибках пользователей, то есть отклонениях от принятых норм, и т. п. — ранее это было неизбежно, когда лингвисты анализировали свои родные языки с «внутренней», эмической³ точки зрения, к тому же обычно их стандартные варианты. Следует добавить, что из-за отсутствия письменных памятников история языков древних жителей Америки была практически неизвестна; описывать эти языки можно было лишь синхронно, не вынося оценочных суждений и не предписывая нормы. Вероятно, это побудило лингвистов задуматься о возможности изучать и другие языки (в том числе английский), сохраняя дистанцию, и считать всё, что лингвист обнаружил и зафиксировал в каком-либо языке, его законной и правильной частью.

Социолингвист Ричард Хадсон считает, что «одно из важнейших достижений языкознания XX века — уничтожение идеи [...], будто некоторые языки или языковые

² «Пусть уж лучше грамматики упрекают нас, чем люди нас не понимают».

³ В социологии, антропологии и других областях используются два противоположных понятия — эмический и этический подходы. Термины emic и etic, происходящие от phonemic («фонемный») и phonetic («фонетический»), начал использовать в 1954 году американский лингвист Кеннет Л. Пайк. Согласно мнениям различных экспертов, они обозначают «внутренний» и «внешний» взгляды на явление, характерное для той или иной группы, в зависимости от того, оценивается ли оно с точки зрения участника группы или внешнего объективного исследователя.

D. STRELĖVICA-OŠINA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

263

варианты лучше других» (Hudson [1980] 2001: 203). Иными словами, была отвергнута идея (на которой во многом основывается прескриптивизм), что литературный язык в традиционном понимании правильнее диалектов и социолектов. Постепенно была сформулирована и стала аксиомой формула, которую в западном языкознании, особенно англоязычном, повторяли бесчисленное количество раз (часто некритично и без должного осмысления): «лингвистика — дескриптивная, а не прескриптивная». Например, Жан Эйчисон пишет: «Прежде всего и главным образом — лингвистика дескриптивная, а не прескриптивная. Лингвиста интересует то, что говорится, а не то, что, по его мнению, должно говориться. Он [...] не устанавливает законы „правильности“» (Aitchison 1978: 13; выделено автором). Другие авторы выражают ту же мысль.

Понятие прескриптивизма использовалось для отрицательной характеристики традиционного подхода к языку и его употреблению; его связывали с нормативной грамматикой, составлением пособий по правильному письму и рекомендациями о том, «как правильно говорить / писать» — как уже упоминалось, эта традиция особенно расцвела в английском языке в XVIII веке в Великобритании. Нередко лейтмотивом дескриптивизма и антип прескриптивизма (на Западе социолингвисты употребляют и этот термин, обозначая взгляды и действия, направленные против прескриптивизма) служит лозунг «Оставьте язык в покое»; он выбран по названию книги Роберта А. Холла Оставьте свой язык в покое (Leave Your Language Alone, 1950). Примечательно, что в первой половине XX века англоязычные лингвисты в целом старались игнорировать прескриптивизм как явно устаревшее и анахроничное явление, и лишь во второй половине XX века стали считать его достойным внимания феноменом и объектом исследования. Лучше всего отношение англоязычных исследователей 1980-х годов к прескриптивизму резюмируют слова Дж. Джозефа: «Чем лучше мы узнаем прескриптивизм, тем скорее сможем полностью от него отказаться» (Joseph 1987: 18). Похожего мнения придерживаются Джеймс Милрой и Лесли Милрой в своем масштабном труде Авторитет в языке. Исследование языкового предписания и стандартизации (Authority in Language. Investigating Language Prescription and Standardization, 1985). Позднее, в конце XX века и на рубеже столетий, явление прескриптивизма стали изучать еще объективнее и последовательнее. Среди наиболее важных работ можно назвать выводы социолингвистки Деборы Кэмерон, представленные в ее книге Гигиена речи (Verbal Hygiene, 1995): естественны не только языковые изменения, но и отношение людей к ним, а также их реакция на них (в том числе негативная); естественна и забота о правильности употребления языка. Если язык — социальное явление, исследователь языка не должен осуждать и игнорировать социальные факторы. В свою очередь, антип прескриптивная

264

KALBOS KULTŪRA | 84

идеология, по словам Д. Кэмерон, часто столь же категорична и столь же не считается с естественными процессами, как традиционный прескриптивизм: «Многие лингвисты [...] полагают, что в принципе отвергли любой прескриптивизм. Но если фраза „Оставьте язык в покое!“ — это не прескрипция, то что же тогда?» (Cameron 1995: 7).

Можно сказать, что в западном мире реабилитацию прескриптивизма начала социолингвистика: она стала оправдывать «надзор» за правильностью языка как естественное явление, характерное для многих языковых сообществ, и отвергла категорическое осуждение этого явления, которое до того пропагандировали другие направления языкознания.

Авторы XX века чаще всего упрекали прескриптивизм в ненаучности — в непонимании естественных языковых изменений и необоснованном стремлении остановить их, считая «ошибками». Многие антип прескриптивисты полагали, что сознательно воздействовать на язык невозможно. Британский лингвист Дэвид Кристал утверждает: «Невозможно остановить изменения в языке. Они могут вам не нравиться; вы можете сожалеть о появлении в языке новых элементов или об исчезновении старых, но, в общем и целом, вы не можете на это никак повлиять» (Crystal [2006] 2007: 89; выделено автором).

Это мнение несколько преувеличенно. Сознательно влиять на язык возможно — об этом свидетельствуют успешное распространение политкорректности и гендерно-нейтрального языка в английском (gender-neutrality), когда слова he («он») и man («мужчина, человек») в настоящее время практически не употребляются в общем значении для обозначения людей обоих полов. О значительном сходстве между современной политкорректностью и прескриптивизмом уже писали многие авторы. (Возможно, следует заключить, что начать менять язык и осуществить эти изменения легче, чем остановить их.)

О прескриптивизме как способе сопротивления изменениям Энн Керзан пишет: «Исследователи истории английского языка часто необдуманно приравнивали попытки прескриптивистов к безнадежной, обреченной на провал борьбе с природной стихией — языковыми изменениями. Действительно, если остановка этих изменений считалась бы успехом, можно было бы говорить о провале прескриптивизма. Гораздо сложнее вопрос о том, насколько попытки прескриптивистов могли повлиять как на устную, так и на письменную речь на английском языке, особенно если рассматривать прескриптивизм как часть процесса стандартизации и кодификации английского языка» (Curzan 2009: 27).

Представителей прескриптивизма часто критикуют за нетерпимость и недемократичность (среди других языковых вариантов — диалектов и социолектов — выделяется и получает привилегированное положение литературный язык), а также за дискриминацию людей (из-за того, как они употребляют

D. STRELĖVICA-OŠĪŅA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

265

…емой речи) и т. д. Не случайно в ранее цитированном определении П. Традгилла упоминается социальная оценка правильности языка, связанная с распространением в обществе «богатства и престижа власти» (Trudgill 2003: 29). В качестве прекрасного примера можно привести и опубликованную 16 января 2009 г. в латвийской газете Kultūras diena беседу Арто Свеце с австралийским лингвистом Диланом Глинном. Выражая типичную (или, скорее, стереотипную) точку зрения англоязычных антипредписывателей, последний утверждает: «Любой лингвист с Запада согласился бы, что, если вы говорите на родном языке и не устали или, скажем, не пьяны, всё, что вы говорите, лингвистически правильно. Основной принцип любой лингвистики — дескрипция, а не прескрипция. П р е с к р и п ц и я — социологический феномен. Она имеет значение, если о н а я в л я е т с я ч а с т ь ю в ы р а ж е н и я в л а с т н ы х с т р у к т у р в я з ы к е» (Svece 2009; выделено автором).

В англоязычной среде такие утверждения действительно логически обоснованы. Об абсолютной правильности родного языка уже говорилось. Если же рассматривать прескриптивизм как проявление власти (силы), следует помнить, что в Великобритании издавна существовало классовое общество, в котором на протяжении столетий одним из важнейших показателей социального положения человека был язык, которым он пользовался. Правильный литературный язык, соответствующий нормам, как и в классический период Древнего Рима, был признаком высших слоёв общества. Вопрос языковой правильности приобрёл особую актуальность в XVIII веке, когда у человека появилась возможность подняться по социальной лестнице (upward mobility) и, благодаря карьере, достижениям, образованию и умению говорить на литературном языке, попасть в упомянутые слои общества.

Социолингвист Линда Магглстоун, описывая исключительную роль правильного произношения на литературном языке как показателя социального положения в XVIII веке, употребляет понятие «национальной одержимости» (national obsession) (Mugglestone [1995] 2007: 5).

Связь между прескриптивизмом, заботой о правильности языка, социальной властью и престижем по-прежнему глубоко укоренена в сознании носителей английского языка. Например, во введении к одному современному справочнику по английскому языку как нечто само собой разумеющееся упоминается факт, что ранее популярные «прескриптивные правила часто являются с о ц и а л ь н ы м и п р а в и л а м и, к о т о р ы е, к а к п р и н я т о с ч и т а т ь, о п и с ы в а ю т г о в о р я щ е г о и л и п и ш у щ е г о к а к о б р а з о в а н н о г о ч е л о в е к а и л и к а к п р е д с т а в и т е л я о п р е д е л ё н н о г о с л о я о б щ е с т в а» (Carter, McCarthy 2006: 6; выделено автором).

Следует подчеркнуть, что «впадение в немилость» лингвистического прескриптивизма было обусловлено не только новыми тенденциями в языкознании, но и различными социальными и политическими

266

KALBOS KULTŪRA | 84

процессами, связанными с развитием идей демократии, толерантности и уже упоминавшейся политической корректности. Возможно, неприязнь к традиционному прескриптивизму связывалась с неприятием политики, которой придерживались в «золотой век» прескриптивизма в Великобритании и других подобных государствах, — империализма, колониалистских тенденций, расизма и других форм дискриминации? Психолингвист Стивен Пинкер, будучи непримиримым критиком прескриптивизма, иронически отозвался в середине XX века о политически ориентированном «воинствующем антипредписывательстве»: «В отличие от некоторых представителей академического мира 1960-х годов, я не считаю, что преподавание английского литературного языка — это средство поддержания патриархального капиталистического господства белой расы и что нацию следует освободить, чтобы каждый мог писать как хочет» (Pinker 1994: 399).

Однако действительно ли прескриптивные взгляды во всех случаях связаны с социальной иерархией и властью? Предпринимались отдельные попытки анализировать таким образом и проявления прескриптивизма в Латвии — здесь можно упомянуть несколько публикаций Гатиса Дила̄нса в латвийской прессе в 2003–2005 годах. Автор утверждает, что «превращение языка в символ власти наделяет отдельные группы лингвистов, настроенных прескриптивистски, и их сторонников привилегированным влиянием и властью [...]» и что «чрезмерная грамматизация языка или его утончённая стилизация сверху позволяют инициаторам этого процесса всегда ощущать своё превосходство [...], смотреть на других пользователей языка как на людей второго сорта или некомпетентных» (Dilāns 2005). В другой статье он называет проявления прескриптивизма в Латвии «страстной разновидностью социального контроля» (Dilāns 2003). Тем не менее каждый, кто ближе знаком с историей латвийской культуры и её социальным контекстом, охарактеризовал бы такую оценку как одностороннюю: с точки зрения англоязычной культуры и опыта здесь игнорируется своеобразие ситуации в Латвии (и других подобных сообществах).

Почему положение Латвии иное? По словам И. Фреймане, «латышский язык фактически никогда не существовал как средство разграничения привилегированных классов» (Freimane 1993: 40).

Можно представить, что теоретически такая ситуация могла сложиться в период первой Латвийской Республики, однако этот период был слишком коротким, чтобы правильность языка начали связывать с привилегиями и властью. У латышского народа, большую часть своей истории находившегося под властью иноязычных правителей, из поколения в поколение не формировалась социальная элита, которая отличалась бы политическим влиянием и лучшим образованием и в которую люди из низших слоёв общества надеялись бы попасть, пытаясь научиться говорить «правиль-

D. STRELĖVICA-OŠIŅA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

267

«…языком». Это подтверждает современная ситуация в постсоветской Латвии: говорят ли на самом правильном литературном языке те, кому в государстве принадлежит политическая и экономическая власть? И наоборот — определяют ли жизнь Латвии в социальной, политической и экономической сферах те, кого можно считать носителями правильной речи (лингвисты, учителя, сотрудники издательств и др.); сколько среди них обладающих в л а с т ь ю?... (Качество речи, которой пользуется человек, и её соответствие языковым нормам в Латвии чаще всего определяются индивидуальным образованием и интересами каждого, а не принадлежностью к более или менее привилегированному слою общества.)

Латышский прескриптивизм и забота о правильности речи чаще всего связаны с идеей, что язык как основу национальной идентичности необходимо освободить от пагубного влияния других языков и оберегать от него. О необходимости очистить латышский язык от «чужого мусора» и о том, что «не следует так глупо гоняться за чужими словами» (Alunāns [1856] 1960: 17–18), говорили уже яунылатыши — предвестники первого латышского национального пробуждения в XIX веке. Пуристические настроения ещё более усилились в период первой Латвийской Республики, а затем, в годы советской оккупации. И после восстановления независимого государства латышские прескриптивисты нередко говорят о деградации языка, которую, по их мнению, вызывают языковые ошибки и заимствования. Янис Кушскис пишет: «Неизвестно почему современные латыши так любят, словно шуты, украшаться перьями чужих языков. Если мы начнём употреблять изгнанные немецкие слова [автор имеет в виду немецкие заимствования, искоренённые яунылатышами и заменённые латышскими новообразованиями, но всё ещё существующие в разговорной речи. — D. S.-O.] [...], может показаться, что сами латышские слова [...] уже непригодны и сам латышский язык непригоден [...]. Употребление немецких слов не к месту уже является признаком вырождения языка» (Kušķis 2006: 178). Многие связывают «чистоту» языка с самим его существованием — это хорошо иллюстрирует один комментарий на сайте интернет-газеты Diena: «Латышский язык умирает. Посмотрите: латыши ежедневно, разговаривая друг с другом, употребляют русицизмы, германизмы и т. д. [...]. О чём мы тут спорим, друзья, мы умираем как народ, потому что язык — самая самая самая самая самая самая важная ОСНОВА народа!» (Mur, 19 сентября 2008 г., www.diena.lv). Как это свойственно прескриптивным настроениям, предполагается, что язык изменился по сравнению с тем, каким он был прежде. Архаичность языка иногда считают самоцелью и ценностью. На портале www.vok.lv один из участников дискуссии пишет: «В целом нам следует брать пример с литовского языка, родственного нашему и сохранившего свою прекрасную архаичность, которой прежде отличался и наш язык»

268

KALBOS KULTŪRA | 84

«Язык. Остаётся надеяться, что когда-нибудь он снова сможет этим прославиться!» (Mārtiņš, 4 декабря 2002 г., www.vvk.lv).

Нельзя отрицать, что в некоторых случаях эти взгляды ненаучны, необоснованны и значительно преувеличены, поскольку ни один язык не может оставаться неизменным (включая семантику, грамматику и т. д.) и избегать заимствований. Ещё Карлис Миленбахс выразительно заявил: «[...] Когда урожай становится больше, приходится строить более вместительные амбары, чтобы поместить в них обильный урожай. При изменении быта и умножении знаний то же происходит и с языком — ему нужно меняться, расширяться. [...] Изменение — основа жизнеспособности языка, застой — его смерть» (Mīlenbahs [1909] 1990: 233–234). Некоторые современные лингвисты и социолингвисты — А. Блинкена, И. Друвиете, А. Вейсбергс и др. — придерживаются сходного мнения и выступают против чрезмерных и слишком резких проявлений пуризма и прескриптивизма в латышском обществе. И. Друвиете утверждает, что «то, что нередко считается угрозой языку, — всего лишь обычные явления, связанные с языковыми контактами и воздействующие на грамматику и лексику, но не угрожающие конкурентоспособности языка и его будущему» (Druviete 2000: 76).

Тем не менее взгляд, согласно которому почти каждое нарушение грамматических норм, новое переносное значение слова, заимствование из английского или русского языка следует считать предвестником гибели латышского языка, до сих пор довольно широко распространён (хотя наряду с ним существуют и совершенно противоположные мнения). Составить такое представление можно на основании мнений, высказанных людьми при непосредственном и опосредованном общении, писем, опубликованных в прессе, интернет-комментариев и ответов респондентов на анкеты, посвящённые языковым вопросам. Например, такой опрос был проведён в 2009 году (подробнее о нём см. Strelēvica-Ošiņa 2010b). Из этого можно заключить, что ни в коем случае нельзя игнорировать (как это делали англоязычные лингвисты начала XX века) даже ненаучные прескриптивные мнения. По словам Д. Кэмерон, «гигиена речи⁴» — такая же неотъемлемая часть языкового употребления, как гласные в фонетической структуре языка, и она в той же мере заслуживает тщательного изучения (Cameron 1995: 1).

Почему возникло представление, придающее сохранению правильности языка столь большое этнополитическое значение? Следует добавить, что и некоторые англоязычные исследователи отмечают: на интенсивность прескриптивизма и пуризма может влиять исторический и политический опыт соответствующего сообщества. Точнее говоря, у народов, переживших господство других этнических групп и языков…

⁴

Д. Кэмерон использовала этот новый термин для обозначения прескриптивизма, полагая, что он шире и нейтральнее и не имеет отрицательной окраски, которой старый термин обзавёлся в англоязычной культуре XX века.

D. STRELĖVICA-OŠIŅA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

269

…вании, часто характерны проявления пуризма и стремление избавиться от заимствований из других языков. Дж. Томас подчеркивает, что ксенофобский пуризм свойствен прежде всего тем этническим группам, которые находились под властью других народов (Thomas 1991: 204–205). Дж. Джозеф также признает, что «язык — первое, что [угнетаемая этническая группа] идеологизирует как символ национализма и сопротивления» (Joseph 1987: 46).

Поэтому в коллективном сознании латышского народа восстановление государственной независимости тесно связано с сохранением языка. Латышский язык удалось сохранить, поддерживать и способствовать его развитию на протяжении всего советского периода, когда постоянно, хотя и косвенно, подчеркивалась и осознавалась необходимость избегать влияния русского языка — языка политически доминирующего народа. В нескольких публикациях, начиная с 2006 г., я отмечала, что пуристическое избегание русских заимствований и иного влияния русского языка в советское время было своего рода тайным символическим оружием в борьбе с политикой русификации. В исторической памяти еще сохранялись времена и опыт движения младолатышей. Поэтому неудивительно, что сохранение чистоты и правильности языка для многих людей было и по-прежнему остается залогом независимости народа и государства.

Однако в повседневной жизни прескриптивизм, в отличие от описанных выше случаев в британской и латышской культурах, не всегда используется исключительно в благородных целях — как символ традиционных ценностей социального слоя или национального патриотизма. Мы часто сталкиваемся со случаями, когда прескриптивисты чрезмерно критикуют отдельные, особенно «излюбленные», языковые ошибки (а вместе с ними и тех, кто их допускает), которые можно оспорить или которые не имеют принципиального значения. Упреки близким в неправильной речи — распространенное явление во всех культурах, где существует прескриптивизм; здесь можно усмотреть еще одно проявление власти — не политической или социальной, а психологической «власти» одного человека над другим. Даже если делающие замечания прескриптивисты не всегда это осознают (ведь критика ими движет исключительно благородное желание помочь и просветить), те, кому указывают на ошибки, часто полагают, что прескриптивисты поступают так, желая продемонстрировать свою власть и унизить других. Такие мнения часто высказывают интернет-комментаторы и участники дискуссий (в интернете нередко возникают споры о правильности речи); об этом упомянули и несколько респондентов в уже названном опросе 2009 г. Например, одна респондентка пишет, что в Латвии люди часто «цепляются» к ошибкам, «потому что [...] не хотят по существу понять друг друга, легче уклониться от ответа, унизив другого за употребление неправильных языковых форм. [...]. Для меня важнее, что человек хочет сказать по существу, а меня раздражают ненужные „придирки к словам“».

270

KALBOS KULTŪRA | 84

Очевидно, что одно и то же явление — то есть прескриптивизм — в разных культурах и даже внутри одной культуры может использоваться для самых разных символических и социальных функций, а также иметь различные мотивы. Проанализировав эти различия за последние годы (Strelēvica-Ošīna 2010a, 2010b, 2011), я стала иначе смотреть на теорию прескриптивизма и разработала следующую классификацию прескриптивизма:

1) прескриптивизм, ориентированный на личность, — известное (и подвергавшееся критике) в англоязычной культуре направление прескриптивизма, при котором правильность речи тесно связана с социальной «правильностью» человека, то есть его принадлежностью к определенному общественному слою;

2) прескриптивизм, ориентированный на язык, — характерен для Латвии и других подобных сообществ, где сохранение правильности и «чистоты» языка часто считается символом национального самосознания и политического сопротивления;

3) прескриптивизм, ориентированный на ошибки, — это попытка стигматизировать и устранить отдельные «популярные» (часто употребляемые и/или критикуемые) реальные или мнимые ошибки; «придирки к словам» (и другим языковым элементам).

Важно различать отдельные направления прескриптивизма, чтобы избежать недоразумений при оценке проявлений прескриптивизма в разных культурах. Некоторые исследователи, знакомые с преобладающими в западной культуре антипредписательными идеями, пытаются некритически применить их к ситуации в Латвии (цитаты Г. Дилана), осуждая популярную в латвийском обществе заботу о правильности речи и игнорируя иную и весьма значимую символическую роль прескриптивизма в Латвии. В то же время важно изучать прескриптивизм и информировать общество об этих исследованиях, чтобы носители языка могли пересмотреть свои взгляды и, возможно, отказаться от некоторых чрезмерных или необоснованных предписаний.

С прескриптивизмом связан еще один предрассудок, от которого необходимо отказаться. Заботу о правильности речи и особенно о ее «чистоте» от заимствований в западном мире иногда связывают с этнической нетерпимостью или считают ее причиной. Например, французский социолингвист Philippe’as Blanchetas утверждает: «Сначала мы начали с языкового пуризма, затем перешли к однородной культуре, потом — к этнической чистке и пришли к этноциду и геноциду». (Blanchet 1998a). В другой работе автор говорит о «коллективных патологиях, таких как расизм, [...], языковой пуризм, псевдомистические секты, агрессия / стремление к войне» (belligérance)» (Blanchet 1998b: 72).

D. STRELĒVICA-OŠĪNA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

271

Сравнение различных культур показывает, что часто бывает наоборот: пуристская борьба против элементов другого, «враждебного» языка помогает устранить негативное отношение к соответствующему народу. Во многих публикациях начиная с 2006 г. я особо подчёркивал, что сосредоточенные на языке (латыш. valodcentrēts, -a — используется термин, предложенный И. Друвиете (2005: 53)) сообщества — латыши и, например, франкоязычные жители провинции Квебек в Канаде, — уделяющие большое внимание языку, который является для них основой идентичности, а также поддержанию правильности и чистоты языка, обычно способны сохранять этнические различия только на языковом уровне и избегать физической агрессии, если возникает угроза конфликта с другой этнической группой, даже если её связывают с бывшими завоевателями. Агрессия и насилие, как показывает мировой опыт, в свою очередь нередко проявляются в тех случаях этнических конфликтов, в основе разногласий которых лежат не язык, а религиозные различия, экономическая власть и другие факторы.

В любом случае у прескриптивизма есть одно в целом положительное свойство: он показывает, что в системе ценностей человека и/или народа языку (а вместе с ним и духовной сфере в целом) отводится важное место.

LITERATŪRA

A i t c h i s o n J. 1978: Linguistics, Sevenoaks: Hodder and Stoughton.

A l u n ā n s J. [1856] 1960: Dziesmiņas, latviešu valodai pārtulkotas. – Juris Alunāns, Auseklis, Andrejs Pumpurs. Izlase, Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība.

A u g u s t i n u s 418.g., Enarrationes in Psalmos 138, 20.

B l a n c h e t P. 1998a: Langues, identités culturelles et développement: quelle dynamique pour les peuples émergents? – Conférence, Cinquantenaire de la Revue Présence Africaine, UNESCO.

B l a n c h e t P. 1998b: Introduction á la complexité de l’enseignement du français langue étrangère, Louvain-la-Neuve: Peeters.

C a m e r o n D. 1995: Verbal Hygiene, London: Routledge.

C a r t e r R., M c C a r t h y M. 2006: Cambridge Grammar of English. A Comprehensive Guide, Cambridge: Cambridge University Press.

C r y s t a l D. [2006] 2007: The Fight for English. How Language Pundits Ate, Shot, and Left, Oxford University Press.

C u r z a n A. 2009: Re-evaluating the effects of Prescriptivism in the History of English. – Prescriptivism(e) & patriotism(e): language norms and identities from nationalism to globalisation / normes linguistiques et identitaires du nationalisme á la mondialisation, August 17–10, University of Toronto, 27.

D i l ā n s G. 2003: Valodas standartizācijas sekas. – Diena, 4.oktobris.

272

KALBOS KULTŪRA | 84

Dilāns G. 2005: „Eirotulkošana” un valodas preskriptīvisma kustība Latvijā. – Diena, 22.augusts.

Druviete I. 2000: Baltu valodas 21.gadsimtā: perspektīvas un prognozes. – Starptautiskais baltistu kongress „Baltu valodas laikmetu griežos“: Referātu tēzes, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 73–76.

Druviete I. 2005: Lingvistiskās identitātes daudzveidīgie aspekti. – Valsts valodas komisijas raksti. 1.sējums. Latviešu valoda – robežu paplašināšana, Rīga: Valsts valodas komisija, 51–60.

Freimane I. 1993: Valodas kultūra teorētiskā skatījumā, Rīga: Zvaigzne.

Hall R. A. 1950: Leave Your Language Alone!, Ithaca, NY: Linguistica.

Hudson R. A. [1980] 2001: Sociolinguistics, Cambridge: Cambridge University Press.

Hyman M. D. 2002: Bad Grammar in Context. – New England Classical Journal 29(2). Pieiga per internetu: http://archimedes.fas.harvard.edu/mdh/.

Joseph J. E. 1987: Eloquence and Power. The Rise of Language Standards and Standard Languages, London: Frances Pinter Publishers.

Kuškis J. 2006: Mūsu valoda, Rīga: Antava.

Mīlenbahs K. [1909] 1990: Par valodas pareizību. (Pielikums). – Ina Druviete. Kārlis Mīlenbahs, Rīga: Zinātne, 225–265.

Milroy L., Milroy J. 1985: Authority in Language. Investigating Language Prescription and Standardization, London, etc.: Routledge and Kegan Paul.

Mugglestone L. [1995] 2007: ‘Talking Proper’: the Rise of Accent as Social Symbol, Oxford: Oxford University Press.

OED [1933] 1961: Oxford English Dictionary, Vol. VIII, Oxford: Clarendon Press.

Pike K. [1954] 1967: Language in relation to a unified theory of the structure of human behavior, The Hague: Mouton.

Pinker S. 1994: The Language Instinct, Penguin Books.

Schlegel A. W. de 1818: Observations sur la langue et littérature provençale, Paris: Librairie grecque-latine-allemande.

Strelēvica D. 2002: Hiperkorekta pašcenzūra vārda lietojumā: ar kursīvu iezīmētā “neliterārā” leksika dažos Latvijas žurnālos. – Vārds un tā pētīšanas aspekti 6, Liepāja: LiePa, 447–454.

Strelēvica D. 2004: Par gramatiskajām dzimtēm un politkorektumu latviešu valodas kontekstā. – Linguistica Lettica 13, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 52–68.

Strelēvica D. 2005: Hiperurbānisma jēdziens valodniecībā: URBS (‘pilsēta’) kā pareizības simbols cilvēku apziņā. – Antiquitas Viva 2. Studia Classica: Urbs aeterna, Rīga: Zinātne, 256–262.

Strelēvica D. 2006: Can Linguistic Purism Minimize Ethnic Conflicts? The Experiences of Latvia and Quebec. – Canada: Society and the Indi-

D. STRELĒVICA-OŠIŅA. Kalbas taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

273

vidual. Proceedings of Canadian Studies Conference of Baltic States, Šiauliai: VšĮ Šiaulių universiteto leidykla, 64–72.

Strelēvica D. 2007: Valodas pūrisma tendences sabiedrībā: spriedzi mazinošs faktors starpetniskajās attiecībās? – Akadēmika J.Endzelīna 134.dzimšanas dienas atceres starptautiskās zinātniskās konferences materiāli, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 66–67.

Strelēvica-Ošiņa D. 2008a: Valodas preskriptīvisma izpausmes Latvijā un tā pozitīvās blakusparādības. – Linguistica Lettica 17, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 78–91.

Strelēvica-Ošiņa D. 2008b: The Benefits of Language Conflict: Quebecois and Latvian Experiences. – Canadian Mosaic. Proceedings of the Annual Baltic Canadian Studies Conference of 2006 in Riga, Rīga: Latvian Association for Canadian Studies, 51–62.

Strelēvica-Ošiņa D. 2009: Dialekts kā komis­ma avots: sociolingvistiskie un sociovēsturiskie aspekti. – Antiquitas Viva 3. Studia Classica, Rīga: LU Akadēmiskais apgāds, 108–127.

Strelēvica-Ošiņa D. 2010a: Pareizs cilvēks, pareiza valoda vai pareizs vārds? Trīs preskriptīvisma virzieni un Latvijas situācija. – Akadēmika J. Endzelīna 137.dzimšanas dienas atceres starptautiskās zinātniskās konferences materiāli, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 55–56.

Strelēvica-Ošiņa D. 2010b: Valodas pareizības izpratne un preskriptīvisma cēloņi un sekas: Latvijas un pasaules pieredze, Promocijas darba kopsavilkums, Rīga: Latvijas Universitāte.

Strelēvica-Ošiņa D. 2011: Kāpēc mēs gribam, lai valoda ir pareiza? Ieskats preskriptīvisma vēsturē, teorijā un praksē, Rīga: LU Latviešu valodas institūts.

Svece A. 2009: Kurš prot runāt latviski? [Intervija ar Dilanu Glinnu]. – Kultūras Diena, 16.janvāris.

Thomas G. 1991: Linguistic Purism, London and New York: Longman.

Trudgill P. 2003: A Glossary of Sociolinguistics, Edinburgh University Press.

Vaicekauskienė L. 2011: Language ‘nationalization’: One hundred years of Standard Lithuanian. – T. Kristiansen & N. Coupland, eds. Standard Languages and Language Standards in a Changing Europe, Oslo: Novus, 105–112.

Veisbergs A. 1999: Dzimtes kategorija latviešu vārdnīcās. – Linguistica Lettica 5, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 48–59.

Zauberga I. 1998: Neliterārās leksikas uztveres atspoguļojums latviešu tulkojumos. – Linguistica Lettica 2, Rīga: Latviešu valodas institūts, 89–100.

Gauta 2011 10 24

274

KALBOS KULTŪRA | 84

LANGUAGE CORRECTNESS AND A NEW PERCEPTION OF THE THEORY OF PRESCRIPTIVISM IN LATVIA

Summary

This article summarizes (and elaborates further) some of my previous research on the issues of language accuracy and the manifestations of linguistic prescriptivism in Latvia. Unlike the Anglophone world, where prescriptivism has been recognized, named and criticized (as unscientific and socially intolerant and non-democratic) for almost a century, in Latvian culture it has been only about ten years that prescriptive attitudes have attracted the attention of sociolinguists, and, moreover, have been attributed the term “prescriptivism”. However, the pursuit of language accuracy has always been rather intense in Latvia (and usually associated with national identity issues).

My research has led me to new insights in the theory of prescriptivism (most of them can be found in my doctoral thesis of 2010 and the book subsequently published in 2011). I have offered a new classification of prescriptivism, which includes three main types:

1) Human-oriented prescriptivism is a type of prescriptivism known (and criticised) in Anglophone culture, where language correctness is historically related to a person’s social ‘correctness’ and people have tried to improve their linguistic performance in order to assert or secure their place in the social hierarchy. Antiprescriptivists, drawing on this experience, see linguistic prescriptivism as mainly based on outdated perceptions of social prestige and power.

2) Language-oriented prescriptivism is a type of prescriptivism which attempts to ‘save’ language from alleged degradation, especially if caused by the influence of other languages. It is characteristic of communities which have been dominated by allophone ethnic groups (but have nevertheless successfully retained their language and still use it in all sociolinguistic functions), such as the Latvian community with the historical experience of German and Russian political and linguistic dominance. These communities have often regarded the protection of their language and its correctness and ‘purity’ as a symbol of and inspiration for national self-confidence and political protest. This kind of prescriptivism and purism has sometimes been credited with xenophobia and ethnic intolerance. However, as the evidence suggests, linguistic communities that attribute great importance to language as the basis of national identity, and to language issues in general (including prescriptive and purist care about language correctness), are able to maintain the ethnic controversies within the sphere of language and to avoid physical aggression.

3) Error-oriented prescriptivism is a type of prescriptivism which can coexist in parallel with either of the first two types. It is a tendency to stigmatize and

D. STRELĒVICA-OŠIŅA. Kalbos taisyklingumas ir naujas požiūris į preskriptyvizmo teoriją Latvijoje

275

eliminate certain ‘popular’ (often encountered and/or criticized), real or imagined language errors. This type of prescriptivism can be observed in many cultures and is sometimes seen by the recipients of the critique as the prescriptivists’ desire to psychologically humiliate other people.

The present article discusses some other aspects of prescriptivism and language correctness as well, such as challenging the popular view in Anglophone linguistics that all forms uttered by native speakers are by definition correct. While this may be true for the English language (where, for the last millennium, there has been no considerable impact on its grammar by the dominating presence of a foreign language), we should probably not assume that in any other linguistic community a form or construction used ungrammatically by non-native speakers and repeated likewise by one or more native speakers automatically becomes correct.

KEY WORDS: linguistic prescriptivism, linguistic dominance, sociolinguistics, language errors.

DACE STRELĒVICA-OŠIŅA

Latvijas Universitate

Latviešu valodas institūts

Akadēmijas laukums 1, 902 ist., Rīga LV-1050

[email protected]

276

KALBOS KULTŪRA | 84