RECENZIJOS

ГИДРОНИМИЯ ВЕРХНЕГО ПОДНЕПРОВЬЯ И ПРОШЛОЕ БАЛТОВ

В. Н. Топоров и О. Н. Трубачёв, Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва, 1962, 270 p.

Наличие балтийской топонимии далеко к югу и востоку от территории современной Литовской ССР теперь не вызывает сомнений. Вопрос лишь в том, насколько она обширна, как далеко распространилась, кто были её носители и куда они исчезли. Учёные уже не раз пытались ответить на эти вопросы. Просматривая историю исследования упомянутых проблем (от А. Кочубинского и Л. Погодина до К. Буги и М. Фасмера), мы без труда замечаем, как менялись выводы этих исследований. Если первые шаги в этой области были неуверенными, а границы распространения балтийской топонимии оставались весьма неопределёнными, то исследования К. Буги и М. Фасмера уже дали сравнительно точные ответы на некоторые из упомянутых выше вопросов. Монография В. Топорова и О. Трубачёва «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» является логическим продолжением этих исследований и подтверждает мнение прежних исследователей, особенно К. Буги, о наличии балтийских топонимов к юго-востоку от современной Литвы. Однако балтийской топонимии обнаружено гораздо больше, а границы её распространения значительно расширены.

Судя по обилию рассматриваемого материала, точности метода, широте и новизне выводов, эта книга, по-видимому, будет иметь решающее значение для освещения некоторых вопросов прошлого балтов и славян. Учитывая это, в краткой статье мы не ставим целью дать хотя бы сколько-нибудь подробную оценку книги, а лишь хотим затронуть один-другой вопрос, особенно важный для балтистики.

Прежде всего следует остановиться на вопросах методологического характера. Книга привлекает внимание своим несомненным преимуществом перед более ранними работами в этой области: здесь исследуется не какой-либо один ареал топонимии или лингвоэтнический слой выбранной территории, а тщательно рассматривается вся гидронимия этой территории, в её совокупности стремятся выявить определённые словообразовательные типы или лексические слои и лишь затем делают выводы. Другая положительная методологическая особенность этой книги состоит в том, что впервые столь широко и последовательно рассматривается словообразование гидронимов Верхнего Поднепровья, причём анализ словообразования берётся за основу, а этимологическое (лексическое) исследование гидронимов считается хотя и очень важным, но лишь вспомогательным.

221

Топонимия Верхнего Поднепровья могла пережить весьма сложную историю. Балтийские топонимы на территориях, занятых славянами, на протяжении многих столетий подвергались воздействию закономерностей развития славянских языков. Многие из них под влиянием этих закономерностей вследствие субституции и народной этимологии изменились до неузнаваемости. Учитывая один из основных выводов этой книги — об ассимиляции местных балтов не одновременно и не сразу, а также о возможном периоде билингвизма, — можно предположить, что развитие гидронимов Верхнего Поднепровья, особенно фонетическое, должно было быть весьма своеобразным. По этим причинам авторы небезосновательно выдвигают мысль и практически придерживаются её: в данном случае, сопоставляя гидронимы Верхнего Поднепровья с прусскими, литовскими и латышскими топонимами, уже нельзя руководствоваться только традиционными законами фонетики балтийских и славянских языков, установленными главным образом на основе общей лексики балтийских и славянских языков, поскольку особые языковые и исторические условия Верхнего Поднепровья, по-видимому, полностью затруднили и нарушили действие этих законов. Кроме того, многие балтийские топонимы могли попасть в славянские языки после того, как завершилось действие некоторых закономерностей славянских языков, или, напротив, изменились под влиянием местных языковых закономерностей. По этим причинам лексическое исследование не всегда может быть плодотворным. Авторы понимали, что наиболее надёжным критерием для выяснения генезиса гидронимов может быть только их аффиксация.

Этот, на наш взгляд, правильный метод исследования стал одним из важнейших условий, позволивших авторам прийти к весьма важным выводам, основные из которых мы здесь и перечислим.

Прежде всего следует подчеркнуть, что территория распространения балтийской гидронимии значительно расширяется как в южном, так и в юго-восточном направлении. До сих пор Припять считалась южной границей, которую балты никогда не переходили. Опираясь на наличие крупных скоплений балтийских гидронимов на левом берегу Припяти и впервые обнаруженные ими балтийские гидронимы к югу от Припяти, авторы приходят к выводу, что Припять не была южной границей распространения балтов, служившей изолирующим рубежом. Об этом, помимо прочего, свидетельствует и повторяемость балтийских топонимов к северу и югу от Припяти (Случье, Сажелка, Виша и др.).

Наличие балтийских топонимов к востоку от Днепра, в частности в бассейне Сожа, языковеды долгое время отрицали. Даже великий наш топонимист К. Буга признал наличие балтийских топонимов в бассейне Сожа лишь в статье «Литовцы на берегах Сожа», написанной в 1923 году. Балтийскую топонимию в этом речном бассейне отмечал и М. Фасмер. В. Топоров и О. Трубачёв обнаруживают в бассейне Сожа значительно больше балтийских топонимов и, исходя из их равномерного распределения по всей длине реки, заключают, что присутствие балтов не ограничивалось бассейном Сожа. Авторы продвигаются дальше на восток и в среднем и верхнем течении Десны, где балтизмы до сих пор, можно сказать, не были зафиксированы, находят около ста балтийских гидронимов. Однако в бассейне Десны их меньше, чем в бассейне Сожа, что, по мнению авторов, свидетельствует о близости восточной границы балтийской территории. Окончательно установить восточную границу можно будет после изучения гидронимов верховьев Оки.

Одним из важнейших и наиболее новых выводов этой монографии является установление юго-восточной границы распространения балтийских топонимов и одновременно границы между балтами и

222

констатация непосредственных контактов иранских языков. Авторы отодвигают эту границу значительно дальше на юго-восток, чем это делалось до сих пор, — к бассейну реки Сейм, где обнаруживают около двадцати балтских гидронимов. Примечательно, что почти все они находятся на правом берегу Сейма. Со своей стороны, хотим подчеркнуть, что балтское происхождение большинства из них не вызывает сомнений.

Лингвисты, особенно в последнее время, отмечают немало лексических сходств между балтскими и иранскими языками. Однако объяснение этих сходств всегда вызывало большие трудности, поскольку до сих пор единодушно придерживались мнения, что непосредственных контактов между балтскими и иранскими языками не было. Перенесение юго-восточной этнической границы балтов к бассейну Сейма, где обнаруживаются почти несомненные иранские следы, позволяет авторам сделать вывод, что когда-то Сейм был местом непосредственных контактов балтских и иранских языков.

Совершенно по-новому в книге решается и вопрос о дальнейшей судьбе балтских племён, оставивших столь отчётливые следы в топонимии Верхнего Поднепровья. К. Буга утверждал, что балты, некогда жившие далеко к юго-востоку от территории современной Литвы, под натиском славян отступали на северо-запад и уже в VI—VII веках н. э. достигли нынешних областей, тогда как славяне в то же время дошли до виленских земель¹. В. Топоров и О. Трубачёв в своей книге вполне обоснованно выдвигают мысль, что массового отступления балтов под натиском славян не было: славяне, постепенно проникая в области, заселённые балтскими племенами, ассимилировали балтов на месте. Это подтверждают некоторые особенности словообразования гидронимов, например последовательность суффиксов, а особенно то, что балтские названия носят очень небольшие речки и немалое число названий населённых пунктов, которые меняются сравнительно быстро. Ассимиляция балтов должна была происходить не одновременно и не повсюду сразу. Авторы полагают, что в некоторых занятых славянами балтских областях процесс ассимиляции был длительным и сложным, вероятнее всего, сопровождался периодом билингвизма. Гипотезу о двуязычном периоде авторы обосновывают прежде всего точностью фонетико-морфологической субституции в славянских языках балтских топонимов с окончаниями -as, -us. На наш взгляд, гипотезу билингвизма подтверждают также семантические параллели некоторых гидронимов Верхнего Поднепровья, точные семантические переводы (кальки), например: Вязовенка (которую авторы сопоставляют с лит. ąžuolas, латыш. ozols, прус. ansonis) и Дубовонка, Дубровейка; Лисичка||Ропша (ср. рус. лиса; Ропша — от иранского слова «лиса») и её приток Лопанка (ср. лит. lapė). Даже после того, как славяне проникли далеко на север, на занятых ими территориях ещё долго сохранялись балтские островки, которые постепенно исчезали в период двуязычия. В. Топоров и О. Трубачёв полагают, что некоторые из этих островков просуществовали довольно долго, вплоть до начала второго тысячелетия н. э.

Приняв эту теорию (а оснований сомневаться в ней у нас пока нет), мы окончательно решили бы и некоторые другие проблемы, связанные с прошлым балтов. Прежде всего это касается вопроса о возникновении литовских островков, находящихся к востоку и югу за пределами территории современной Литовской ССР.

¹ Apie tai žr. K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, p. 740 ir kitur.

223

Опираясь на анализ гидронимов, авторы отвергают высказанную некоторыми учёными мысль, будто балтская топонимия бассейна Верхнего Поднепровья могла быть занесена позднее военнопленными или просто колонистами. 700—800 балтских гидронимов, довольно равномерно распределённых по всему Поднепровью, — неопровержимое подтверждение вывода В. Топорова и О. Трубачёва. Кроме того, последовательность суффиксов в балтских гидронимах также показывает, что в Верхнем Поднепровье слой реликтов балтской топонимии древнее славянского. По мнению авторов, с древнейших времён, доступных лингвистическому изучению, основным этническим элементом Верхнего Поднепровья были балты. В качестве логического вывода из этого утверждения в книге ставится вопрос о вкладе древних балтов в историю Верхнего Поднепровья в самом широком смысле этого слова.

В монографии затрагивается и вопрос о принадлежности балтских гидронимов Верхнего Поднепровья к отдельным диалектам балтских племён. По мнению авторов, суффиксация и лексические элементы указывают на наличие в Верхнем Поднепровье гидронимов, относимых к латышам (суффикс -ėja), литовцам (суффиксы -ija, -esa, -asa), ятвягам (суффикс -da), пруссам (Стаона, Стаоня и др., ср. прус. stabis «камень»; Поня, ср. прус. pannean «болото»; Гейшинка, ср. прус. geeyse «аист»). Однако в целом эта проблема весьма неясна. Только что упомянутые случаи по существу ещё ничего не говорят о принадлежности гидронима к какому-либо тогдашнему балтскому диалекту, поскольку, по утверждению авторов, фонетические, морфологические и лексические особенности, которые можно связать примерно с одной и той же территорией, не совпадают ни с одним ныне известным балтским диалектом. Авторы предполагают, что в Верхнем Поднепровье могла существовать какая-то неизвестная нам группа балтских диалектов. Правда, данных для обоснования этого предположения пока недостаточно.

Кроме того, на наш взгляд, достоверность некоторых упомянутых выше признаков диалектной дифференциации балтов может вызывать серьёзные сомнения. Например, совершенно непонятно, почему авторы считают суффикс -ija характерным только для литовского именника и утверждают, что латышам этот суффикс вовсе не знаком (с. 148, 239). Ведь уже Я. Эндзелин, на исследование которого о словообразовании латышских гидронимов² опираются авторы, привёл несколько латышских гидронимов с суффиксом -ija: Cilm-ija, Guob-ija, Lub-ija, Māl-ija, Sar-ija, Sāl-ija, Tēic-ija. Сегодня такой список топонимов можно как минимум удвоить: Ak-men-ija³ например, Akmin-ija³ руч., Aps-ija³ руч., Bērz-ija³ руч., Čērp-ija³ руч., Gal-ijas³ руч., Kaln-ijas⁴ хут., Kļav-ija⁴ руч., Krūkl-ija⁴ руч., Lūkst-ija⁴ руч. Следовательно, суффикс -ija ничего определённого не говорит о принадлежности гидронима латышам или литовцам.

Помимо балто-славянских, в книге довольно широко рассматриваются славяно-финские и балто-финские языковые отношения. Проблеме балто-финских языковых связей

² Й. Э н д з е л и н, Die lettländischen Gewässernamen, „Zeitschrift für slavische Philologie“, XI. Leipzig, 1934, с. 127.

³ Й. Э н д з е л и н, Latvijas PSR vietvārdi, I daļa, 1. sējums, Рига, 1956, соответственно с. 15, 17, 40, 106, 164, 294.

⁴ Там же, I daļa, 2. sējums, Рига, 1961, соответственно с. 22, 110, 151, 346.

224

решение которой уже поручено значительному числу исследований различного профиля. Однако подавляющее большинство этих исследований касалось связей балтов с прибалтийско-финскими народами, тогда как проблема языковых контактов балтов с волжскими финнами изучена значительно меньше. В. Топоров и О. Трубачёв в своей книге несколько подробнее рассматривают языковые отношения балтов и волжских финнов. Выводы их исследований вновь подтверждают наличие непосредственных связей балтийских и мордовских языков, констатированное ещё К. Бугой⁵; ср. заимствованные из балтийских языков мордовские peel, pejel’ «нож». Кроме того, В. Топоров и О. Трубачёв полагают, что у балтов были довольно интенсивные непосредственные контакты не только с мордвой, но и с марийцами (черемисами)⁶. Одним из основных доказательств этого утверждения служит литовское слово lopšys, которое авторы считают заимствованием из марийского lepš «колыбель; жердь, на которой подвешивают колыбель»⁷. Из-за согласного š (ср. мордовское lavš) литовское lopšys не может быть заимствовано из мордовского.

К балтийско-финским языковым отношениям относится и утверждение авторов о том, что формант литовского императива udu-ka (как и русского, ср. k) возник по образцу финского императива, формантом которого также является -ka (-k). Это совершенно новая и весьма смелая гипотеза. Для её оценки, по-видимому, потребуется отдельное крупное исследование.

Завершая замечания общего характера, хотим подчеркнуть, что топонимы, анализ которых позволил авторам сделать столько новых и важных выводов, в целом достаточно аутентичны и точны. Это прежде всего относится к балтийской топонимии. О достоверности славянских топонимов мы ничего определённого сказать не можем, поскольку проверить на месте гидронимы, приведённые в монографии, естественно, не могли, а источники (печатные и рукописные), из которых авторы их заимствовали, нам недоступны (за исключением сборника П. Маштакова). Недостаток точных записей, полученных от местных жителей, признают и сами авторы. Однако этот крупный недостаток характерен, в целом, для всей нашей топономастики. Мы хотим лишь отметить, что в монографии слишком мало используются названия озёр, которых, правда, нет в сборнике П. Маштакова, но которые, по нашему убеждению, можно было собрать из множества других источников.

Из неточностей в формах литовских топонимов можно перечислить следующие: Darupis река — правильно Duōrupis; Dūma река — правильно Dāmė и Dūmė; Gleuja река — должно быть Gluvija; Kyklė озеро — теперь такое название неизвестно. По-видимому, оно попало в лингвистическую литературу из книги Г. Герулиса «Die altpreussischen Ortsnamen» (Berlin und Leipzig, 1922), где Г. Герулис ссылается на К. Бугу. Свои

⁵ См. К. Буга. Rinktiniai raštai, I, Vilnius, 1958, p. 417.

⁶ То, что у балтов были непосредственные контакты с марийцами (черемисами), заметил ещё К. Буга (Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, p. 590), однако он не считал эти отношения интенсивными. Позднее мысль К. Буги подтвердил Б. Серебренников (Б. А. Серебренников, О некоторых следах исчезнувшего индоевропейского языка в центре европейской части СССР, близкого к балтийским языкам, „Lietuvos TSR Mokslų akademijos Darbai“, serija A, 1, Vilnius, 1957, p. 69—71), а в некоторой степени — весьма гипотетически — и В. Никонов (В. А. Никонов, Неизвестные языки Поочья, «Вопросы языкознания», 1960, № 2, p. 89—95).

⁷ Об этом см. также O. H. Трубачев, Три литовских этимологии: 1. kaktà, 2. šiaudas, 3. lopšys, „Lingua Poznaniensis“, VIII, Poznań, 1960, p. 236—242.

15. Lietuvių kalbos morfologinė sandara ir jos raida

225

В свою очередь, К. Буга, вероятнее всего, взял это название озера из сочинений Вайжгантаса (см. Sąrašas geografiskųjų Lietuvos vardų, „Dirva-Žinynas“, 1904, I, Nr. 10, p. 51). Сам К. Буга ни в одной из своих работ не приводил названия этого озера. Возможно, это каким-то образом искажённое название озера в окрестностях Укмерге — Tykle||Tyk lis; там же есть деревня Tykle; Luba — правильно Labà и Luobà.

Следует отметить осторожность авторов при отнесении гидронима к тому или иному языку, особенно в тех случаях, когда гидронимическая лексема является общей для балтийских и славянских языков. В этом отношении удачной следует считать интерпретацию названия реки Березина, речных названий с al- (Ольховка, Ольховец, Ольшица и др.) и с kam- (Каменка). К положительным сторонам монографии можно отнести осторожность сравнений и толкований в этимологическом словаре гидронимов, а также умение, когда это необходимо, найти решение посредством параллельных толкований. Однако иногда, на наш взгляд, таких параллелей слишком много. Так, для названия Anelka (с. 176) было бы достаточно одного толкования — второго из предложенных авторами: балтийский корень ap- (= up-), суффиксы -el- и -ka. Сравнение этого гидронима с латышским apaļš и литовским ap(v)alus, по-видимому, излишне, поскольку такая семантика для названий рек весьма нехарактерна. В латышской и литовской ономастике, по-видимому, нет названий рек с этим корнем.

Этимологии, приведённые в словаре гидронимов или в комментариях, в целом приемлемы. Лишь о некоторых из них хотим сказать несколько слов.

Аткыльня, Откыльня (с. 176). С членением этого гидронима на приставку at- и корень -kil- можно, возможно, согласиться, но трудно поверить, что здесь когда-то существовало слово со значением «источник».

Варсова, Ворсоха, Ворсиха (с. 178). Авторы правильно сопоставляют эти названия с литовскими vers-, versm- в значении «источник», однако не связывают их с литовским названием реки Versakà||Verseka (1. Диевенишкес, бассейн Гауи; 2. Валкининкай, бассейн Мяркиса).

Вересочь (с. 179). В этимологическом словаре предложен вполне возможный архетип *Versakis, однако прежде всего гидроним Вересочь следует сопоставить с литовскими Verseka||Versakà и Варсоха из бассейна Днепра.

Воролочи (с. 181). К. Буга (Rinktiniai raštai, III, 880) и В. Топоров с О. Трубачёвым восстанавливают архетип *Varlakiai, однако название болота Воролочи не сопоставляют с литовскими Varlakys (озеро), Varlakys (река), Varliakys (озеро).

Жердь, Жерты, Жерт (с. 188). По мнению авторов, форма Жердь под влиянием народной этимологии произошла от жерг-, корень жер- которого они сопоставляют, с одной стороны, с литовским žėrėti, а с другой — с прусским Girte и литовским Girta-kalnis (по Спрогису). Поскольку в данном случае жерг- может иметь двойное происхождение, то о первом сопоставлении нельзя сказать ничего определённого. Второе сопоставление прежде всего по семантическим причинам вряд ли верно. Не точнее ли было бы в качестве параллели связать жердь (Жерт) также с литовскими названиями рек Gerd-auję и Gėrd-upis?

Жорна, Карна (с. 115). По мнению авторов, эти названия рек трудно отнести к какому-либо языку, поскольку их этимология не вполне ясна. Впрочем, второе название, а именно Карна, включено в этимологический словарь балтийских гидронимов и, на наш взгляд, совершенно правильно сопоставляется с литовскими Karnupė и прусским Karnithen. Ср. также названия рек Karnavė, Kaŭnupis, Karnėlis (?)

226

оз. К этой семье, возможно, следует отнести и р. Кернауя, р. Кернауэ, оз. Кеэнавас, оз. Керныс. Таким образом, по-видимому, нет оснований сомневаться в балтском происхождении названия реки Карна.

Название реки Жорна из-за его неясности авторы приводят вместе с Карной, но в этимологический словарь балтских гидронимов оно уже не включено, хотя имеет хорошее соответствие в литовской ономастике — р. Жарна.

Кроме того, сюда подошли бы и Жарна (с. 109), Жаренка (с. 57). Любопытно, что литовский городок Заренай находится у реки Жарне. Ср. также р. Жаре и деревню Заренай у этой реки.

Зембик, Зембинка (с. 188). Хотя авторы и сомневаются в подлинности форм, но, по-видимому, нет необходимости оставлять этот гидроним без комментария только по этой причине. Начальное z слова здесь может быть балтским диалектизмом, ср. лит. р. Замбас.

Жортаика (с. 188). Указывается Кочубинский, который связывает название со словом žiovojų, -roti (?). Прежде всего это название реки следует сопоставить с лит. р. Жарчюс.

Лабаповка (с. 192). В словаре балтских названий это название реки считается однокоренным с очень частым в балтской топонимии корнем lab- и сопоставляется с labas «хороший», тогда как другой приток той же реки, Добрая, Добря́нка, безоговорочно считается калькой с балтского названия. Разумеется, такой подход чрезмерно обобщает. Прежде всего, слишком смело связывать все балтские топонимы с корнем lab- с апеллятивом labas. Если в микротопонимии и особенно в названиях населённых мест такая семантика может быть довольно частой, то для гидронимов она менее характерна. Литовские р. Лаба, р. Лабау́шштас, р. Лабаже, оз. Лабажис, оз. Лабе и др., на наш взгляд, точнее было бы связывать не с labas «хороший», а с lóbas «ложбина, овраг, долина, углубление, межгорье». Для сравнения семантики ср. р. Лоба, оз. Лобинис. Здесь lab- соотносится с lob- так же, как s(t)ravėti с srovė. Если название реки бассейна Днепра Добрая, Добря́нка действительно является калькой с балтского названия, то вследствие народной этимологии оно могло возникнуть и из lóbas < *lābas, поскольку оба современных слова — lābas и lóbas — в то время должны были звучать похоже.

С другой стороны, к названию реки Добрая, Добря́нка как кальке с балтского названия следует относиться с большой осторожностью, особенно из-за варианта Добря́нка: ср. Добрейка, вариант Добря́нка, которую авторы, на наш взгляд, весьма удачно связывают с корнем литовских топонимов dubur- =duburys «ложбина, долина». Ведь lóbas и duburys — слова с очень близкой семантикой, почти синонимы. О том, что названия рек в одной местности могут иметь корни lob- и dubr-, свидетельствуют и гидронимы бассейна Днепра Лабицъ<? *Lobikis и Добре́чка; Добрин; Добринь. Последние, вероятнее всего, следует выводить не из lābas «хороший», а из dubur- (duburys).

Лоша (с. 194). К. Буга из девяти известных ему названий рек Лоша считал балтским только название притока Ошмянки, а все остальные Лосы из-за их географического положения полагал славянскими по происхождению и сопоставлял со слав. loše «злой, плохой»⁸. Имея перед собой рецензируемый труд, значительно расширяющий границы распространения балтской гидронимии, можно полностью согласиться с авторами, что и другие

⁸ K. Būga, Rinktiniai raštai, III. Vilnius, 1961, p. 530.

15*

227

Названия рек Лоша балтские. Однако хотелось бы усомниться, не безосновательно ли некритически принято сопоставление К. Бугой названия реки Лоша с лит. lašis «лосось». В литовской ономастике наряду с Lašašà (река), Lašišà (река), Lašišìnė (река), Lašišupis (река), связь которых с апеллятивом lašìša очевидна, имеются также Lašupis (река), Lašmuõ (река), Lašupis, Lašupėlis (река), Lašupis (река). Последние названия рек, по нашему мнению, точнее связывать не с lašìša, а с lašas, ср. lašmuõ «полынья, незамерзающее место в озере», поэтому, по-видимому, название реки Лоша лучше сопоставлять с Lašmuõ, Lašupis и др.

Лыза (с. 195). Авторы правильно реконструируют *Lūž-(i)a. Ср. также Lūžija — луг и деревня в Клайпедском районе.

Овчеса (с. 199). По мнению В. Топорова и О. Трубачёва, из-за суффикса этот гидроним следует считать балтским, хотя корень, как полагают, подвергся сильному воздействию народной этимологии. По нашему мнению, корень Овч- можно сопоставить с лит. Aukūpė (река), Aükupis (река).

Осова (с. 200). Это название реки авторы (правда, с вопросительным знаком) сопоставляют с Освица (река), лит. Ašvà (река), ašvà «кобыла». Нам представляется, что в литовской ономастике названию реки Осова соответствуют Āsavas (озеро), Asavà (река), Asavėlis (озеро), корень as- которых довольно распространён в литовской топонимии: Asys (озеро), Asinis (река), Ašėkas (озеро). К as- ср. asys «хвощ».

Пакуль (с. 200). Сопоставление с лит. pãkulos совершенно неубедительно из-за семантики. Если есть основания считать этот гидроним балтским, то прежде всего в нём следовало бы выделить приставку pa- и корень kul- или kūl-, ср. лит. Kulė (река), Kulėinis (озеро), Kulys (озеро) и Kūlupis (река), Kūlupis (река).

Названию реки Пакуль соответствуют лит. Pakūlė (луг, деревня Скребуляй, Молетай), Pakulys (болото, луг, деревня Папишки, Панемунис), Pakulelė (топь, деревня Валентай, Капчяместис). К kul- ср. kulỹs «угол, край, кусок»: Этим летом я выкосил хороший кусок луга. Погони скотину на этот кусочек, здесь ещё не всё вытравлено.

Усперт (с. 211). В этимологию этого названия реки из *Ušpert < *Už-pert- (?) трудно поверить. Прежде всего его следует сопоставить с лит. Ūspārtas || Ūpartas || Ūpars-tas (озеро). Разложение названия озера Ūspārtas на приставку и корень было бы весьма сомнительным как из-за вариантов Ūpartas и Ūparstas, так и из-за долгого ū.

Чередемо (с. 212). Сопоставление с лит. Kirdeikiai не вполне точное. Это название реки лучше было бы сопоставить с лит. Skerdimas (река) (начальное s в этом слове может быть и протетическим).

Следует отдельно остановиться на названиях рек Гать, Смерть и Жердь:

Гать (с. 182). В этимологическом словаре балтизмов, приложенном к книге, упоминается работа К. Буги «Исследования названий рек и древность эстов и славян», в которой Гать считается гидронимом небалтского происхождения из-за его географического положения. (Теперь, когда границы распространения балтских топонимов значительно расширены, географическое положение гидронима Гать уже не противоречит его балтскому происхождению, ср. латыш. Gāte (река), лит. Gatė (река)).

Смерть (с. 208). Включено в словарь балтизмов с осторожностью. Сопоставляется с лит. Smertupis.

⁹ Lietuvių kalbos žodynas, VI, Vilnius, 1962, p. 836.

228

Жердь (с. 188). Отнесено к балтизмам с вопросительным знаком (об этом см. выше).

В комментариях о гидронимах с окончанием — ь (с. 126) названия рек Гать, Смерть ir Жердь входят в группу гидронимов, которые авторы считают ставшими топонимами нарицательными: Жердь, Грязь, Гать, Смерть, Сухарь, Пропасть, Рубеж, Колодезь, Дочь, Сыч, Кокош и др. Нетрудно понять, что это славянские нарицательные слова (жердь «жердь», грязь «грязь», гать «настил, мостовая на болоте, гать», смерть «смерть», сухарь «сухарь», пропасть «пропасть», рубеж «граница, рубеж», колодезь «колодец», дочь «дочь», сыч «сыч», кокош «старинное украшение на голове русской женщины?»). Если в словаре балтизмов Гать, Смерть ir Жердь осторожно отнесены к балтийским названиям, с вопросительным знаком, то из комментариев читатель без сомнений понимает, что это славянские топонимы. Так какому же объяснению верить?

Что касается Смерть, следует также сказать, что оно включено в словарь балтизмов без оснований. Сопоставление с лит. Smertupis здесь ничем не помогает, поскольку корень smert- в литовском языке, особенно в названиях нескольких небольших речек, появился сравнительно недавно и заимствован из славянских языков. При таком подходе балтийским можно было бы считать не только Смерть, но и, например, Рубеж (с. 125), которое автор поместил среди других нарицательных слов, превратившихся в гидронимы, вместе с Смерть (с. 126). О рубеж- ср. лит. р. Rubėžius, р. Rubėžupis. По нашему мнению, гидроним Рубеж вполне обоснованно не считается балтийским.

Подобное произошло и с названием реки бассейна Сейма Жадинка. Рассуждая о наличии прямых контактов балтов и иранцев (с. 231), авторы включили название реки Жадинка в перечень балтийских гидронимов бассейна Сейма, однако в словарь балтизмов его не внесли. Более того, каким-то образом оно оказалось в словаре славянских гидронимов, где считается производным от слав. *žad-.

Название реки Мутежер включено и в этимологический словарь балтийских гидронимов, и в словарь славянских гидронимов, хотя в обоих случаях авторы опираются на мнение К. Буги о славянском происхождении этого названия: < слав. *Мути-жир. Нам кажется, что в данном случае мнение К. Буги вряд ли можно принять безоговорочно. Сопоставление второго компонента -ежер- со слав. -жир-, которое К. Буга находит только в личных именах, вызывает весьма серьезные сомнения с семантической точки зрения. Кроме того, не вполне ясно, как славянское название *Мутужир могло превратиться в славянских языках в Мутежер. Если имеется в виду народная этимология, то ее действие скорее могло быть обратным. Связь второго компонента -ежер с лит. ežeras «озеро» вполне очевидна. О том, что названия рек могут содержать лексему ežer-, свидетельствуют следующие литовские гидронимы: Ežer-ėlė (две реки), Ežer-ėlis (шесть рек), Ežer-yščia, Ežer-otakis, Ežer-uona, Ežer-upis (пять рек), Ežer-upis.

Что касается мут-, ср. (?) р. Maučiūvis.

Некоторые замечания можно высказать и относительно полноты словаря балтизмов. Иногда не вполне ясно, какими критериями руководствовались авторы, включая то или иное гидроним в словарь или не включая его. Разумеется, мы не имеем в виду те случаи, которые авторы сознательно обходили, будучи ограничены темой работы и недостатком материала. (Гидронимы бассейнов Немана, Даугавы, отчасти Западного Буга, Оки и Верхней Волги, ясные апелляти-

229

имена, явные этимологии антропонимических водных названий и др.). Однако и названия рек бассейна Днепра включены в словарь балтизмов (а иногда и славизмов) не вполне последовательно. По нашему мнению, вместо не вполне ясных случаев (например, Домашния, Бася, Негра, Дамарка и др.) в словарь балтизмов можно было бы внести некоторые другие гидронимы, например:

Алшенка (с. 53), р. — ср. лит. р. Alšėna, р. Alšià, р. Alšià||Pieštuvenų ežeras, а также остроумные комментарии авторов о названиях рек бассейна Днепра с Ольш-, Ольх- (с. 160).

Болдинка (с. 59), р., Болданка (с. 64), р. — хотя в словаре есть Болдыж, ср. лит. оз. Baldõnas, оз. Baldõkas, р. Baldùpė.

Головля (с. 103), оз. — полным соответствием могло бы быть лит. оз. Galvėlis, ср. оз. Galvinis, оз. Gálvė (?).

Детянка (с. 65), р. — хотя в словаре есть Деена, Деевка, ср. лит. р. Degùtinė, р. Degùtė, р. Dėguva.

Деменка (с. 56 и др.), р., Деминка (с. 61, 62), р. — хотя в словаре есть Дамынка, которую возводят к балтийским гидронимам с корнями dam-, dem-. О dem- ср. оз. Dėmenas, оз. Dėmenas, р. Dėmė или р. Deimenà.

Жиминка||Жимина (с. 62), р. — ср. лит. р. Žeimenà, оз. Žeimenys||Žeimenas||Žeimenes.

Ильговка (с. 51), р. — ср. лит. р. Ilgė, р. Ilgója, оз. Ilgis, р. Ilgotis и многие другие гидронимы с этим корнем, этимология которых ясна.

Каратынка (с. 64), р. — ср. лит. оз. Karatėlė, оз. Kerõtis, оз. Kerotỹs.

Лашунка||Лошуня (с. 68) р., Лошова (с. 147) р., Лошинец (с. 85) р. — хотя в словаре есть Лоша (о ней см. выше). О Лаш-, Лош- см. с. 227.

Лойня (с. 106) р., Лойна (с. 107) р., Лойница (с. 89) р. — ср. лит. Lainỹs оз., Lainėlis оз., Leinis руч.

Рамонка (с. 56) р. — ср. лит. Ramõnas р., Ramõjus р., Rãmis оз., Ramýtė р.

Роспись (с. 123) — возможно, из *Rasupis¹⁰, ср. лит. Raséika||Raseikà||Rãs upis? р.

Слення (с. 106) р. — возможно, балтского происхождения, ср. Slėnė р., slėnis, slėnys.

Сурулль||Суремля (с. 124) р. — ср. лит. Sūrupėlis р., Sūrupis р.

В этимологический словарь славянских гидронимов, возможно, не следовало включать названия рек с корнем tal-: Таль, Талица, Талинка, которые возводятся к причастию славянских языков с -ль, ср. рус. та́лый: та́ять. Название реки Таль имеет полные соответствия в литовской гидронимии, ср. Talė р., Talys оз. и, возможно, Telỹs оз. По-видимому, к тому же корню относится и прус. Tolyn оз. Пока нет оснований считать последние названия славянскими, тем более что они возможны

10 О синкопе гласного u в сочетании -up- см. A. Vanagas, Sinkopė lietuvių upėvardžiuose su -upė, -upis, „LTSR Mokslų akademijos Darbai“, serija A, 2(15), Vilnius, 1963, p. 261 и сл.

230

этимологизировать и на основании материала балтийских языков, ср. лит. talė «тропинка через заросший луг». В отношении семантики ср. латыш. talvot «белеть, бледнеть», tals: audeklus liek uz tala (pļavas, nuoras) talāt, balināt¹¹.

Упомянутые здесь неточности или недосмотры, разумеется, незначительны и совершенно не затрагивают существа работы.

В заключение добавим, что избранная тема (исследуется не лингвоэтническая, а географическая территория) была связана с весьма реальной опасностью того, что выводы работы останутся в рамках регионального исследования. За исключением отдельных случаев, когда окончательное решение вопроса было невозможно из-за регионального профиля темы (например, восточная граница распространения балтийской гидронимики, проблема происхождения суффиксов -анка, -янка, -ейка, -ня, -на и др.), авторы в целом избежали этой опасности, обосновывая свои выводы анализом гидронимов не только бассейна Днепра, но и соседних территорий, а также исследованиями других авторов.

Значение монографии «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» для науки действительно велико. Это интересный и значительный лингвистический труд, способный служить примером того, как анализ языковых фактов позволяет сделать выводы, важные для многих других отраслей науки. Много интересных сведений о прародине балтов, о длительном периоде балто-славянского «симбиоза», о прежних соседях балтов и т. д. найдут здесь не только лингвисты, но и историки, археологи, этнографы, фольклористы и учёные других специальностей. Эта работа внесёт много ясности в проблему балто-славянских языковых отношений.

A. Vanagas

ВОПРОСЫ БАЛТИЙСКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ АКЦЕНТУАЦИИ

В. М. Иллич-Свитыч, Именная акцентуация в балтийском и славянском (судьба акцентуационных парадигм), Москва, 1963, 178 р.

Происхождение интонационных и акцентных систем балтийских и славянских языков — важная проблема индоевропеистики. От её решения отчасти зависит и то или иное объяснение древнейших связей этих языков. Поэтому понятно, что при исследовании языковых отношений балтов и славян большое внимание уделяется акцентуации этих языков. В последние годы исследования акцентуации балтийских и славянских языков особенно активизировались. Появилось несколько исследований и отдельных статей¹, в которых значительное место отводится самой балтийской акцентуации

¹¹ K. Mūlenbacha Latviešu valodas vārdnīca, Rediģējis, papildinājis, nobeidzis J. Endzelīns, IV sējums, Rīgā, 1929—1932, p. 128.

¹ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, 1950, Paris; Le problème des intonations balto-slaves, BSL, 37, 1936, p. 114 tt.; J. Kurylowicz, L'accentuation des langues indo-européennes, Wrocław—Kraków, 1952, II leid. 1958; Chr. S. Stang, Slavonic accentuation, Oslo, 1957; L. Sadnik, Slavische Akzentuation. I. Die vorhistorische Zeit, Wiesbaden, 1959; E. Nonnenmacher-Pribić, Die baltoslavischen Akzent und Intonationsverhältnisse und ihr quantitativer Reflex im slovakischen, Wiesbaden, 1961; J. Kazlauskas, Dėl lietuvių kalbos vardadžio kirčiavimo sistemos raidos, „Kalbotyra“, VII, Vilnius, 1963, p. 171—181.

231