LIETUVIŲ KALBOS GRAMATINĖ SANDARA LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

ВЛИЯНИЕ ЛАТЫШСКОГО ЯЗЫКА НА ГРАММАТИЧЕСКИЙ СТРОЙ ЗАПАДНОАУКШТАЙТСКИХ ГОВОРОВ ПАЛАТВИЙСКОГО КРАЯ

A. JONAITYTĖ

Литовский и латышский языки, будучи близкими родственниками, имеют много общего: слова, морфологические формы, синтаксические конструкции и т. д. Особенно много общего с латышским языком имеют литовские говоры, расположенные у границы Латвийской ССР. Наряду с древними общими чертами в них встречаются и различные латышские заимствования, усвоенные в ходе длительного общения. Хотя в целом процесс общения и заимствования в большей или меньшей степени сходен во всех литовских говорах, граничащих с Латвией, в каждом из них есть и свои особенности, присущие только ему, поскольку и масштабы общения, и сила, и характер влияния латышского языка неодинаковы повсюду. В этой статье делается попытка рассмотреть, как латышский язык повлиял на говоры северо-западных аукштайтов в зоне повсеместного оттягивания ударения¹, а также каковы причины этого сравнительно сильного влияния. Поскольку в небольшой статье невозможно охватить и лексические, и грамматические заимствования, здесь преимущественно затрагиваются общие причины влияния латышского языка и рассматриваются наиболее яркие латышские элементы морфологии, а отчасти также синтаксиса и фонетики, а также некоторые новые тенденции развития упомянутых говоров, возникшие под влиянием латышского языка.

Изучение как лексических, так и грамматических заимствований из латышского языка существенно затрудняется тем, что далеко не всегда удается провести точную и четкую границу между отдельными заимствованиями и древними общими чертами самих этих говоров с латышским языком. С другой стороны, бывают случаи, когда почти невозможно установить, заимствовано ли отдельное слово или грамматическая форма из латышского языка либо лишь из соседних литовских говоров, для которых это слово или форма является древней общей чертой с латышским языком, поскольку, как уже упоминалось, общие черты и заимствования довольно сильно различаются в отдельных литовских говорах, граничащих с Латвией. Поэтому в таких неясных случаях в статье приводится как можно больше имеющихся материалов, однако от вынесения решения обычно воздерживаются.

¹ Это говоры окрестностей Скайстгириса и Жагаре в Ионишкском районе, Грузджяй, Сакына и Шюпиляй в Шяуляйском районе, а также Крупяй в Акменском районе.

171

Заимствования могут проникать двумя путями: через письменную речь и в ходе прямых или косвенных языковых контактов, из уст в уста. Для исследуемых нами говоров первый путь нехарактерен. Латышские элементы едва ли могли проникнуть в эти говоры через письменность, поскольку латышские книги в этой местности не были распространены, а в более широко читаемых литовских печатных изданиях латышских элементов не было. Некоторые заимствования, особенно лексические, проникли в эти говоры косвенным путем — через соседние аукштайтские или жемайтские говоры, но большая их часть — непосредственно из соседних говоров латышского языка, с которыми прямые контакты были очень тесными.

Живя неподалеку от Латвии (еще недавно местные жители называли ее Куршами), население описываемой диалектной территории в той или иной степени общалось с латышами. Интенсивность этого общения была не всегда одинаковой. Например, после присоединения Литвы к Российской империи между Литвой и Латвией не было государственной границы, и жители, особенно после отмены крепостного права, могли свободно общаться. Поводов для такого общения было немало. Прежде всего следует упомянуть общие рынки и ярмарки в близлежащих Риге и Жагаре, которая до прокладки железной дороги через Ионишкис была крупным торговым пунктом на севере Литвы. Кроме того, немало помещиков на территории этих говоров владели поместьями и в Латвии, а некоторые латвийские помещики — на территории описываемых говоров. Поэтому происходило некоторое перемещение работников поместий из Литвы в Латвию и обратно. Помимо этого, преимущественно уже после отмены крепостного права, многие литовцы из этой местности нанимались к зажиточным латвийским крестьянам или отправлялись на работу в латвийские города — Ригу, Митау (Елгаву) и др.

После образования буржуазных государств Литвы и Латвии свободное общение несколько ограничилось, поскольку появилась государственная граница, пересечение которой требовало большего числа формальностей. Но и тогда многие литовцы из этого края нанимались к зажиточным латвийским крестьянам и подолгу жили в Латвии. После того как Литва и Латвия стали советскими республиками, закрытой границы между ними больше нет, и общению ничто не препятствует; поэтому теперь особенно усилилось перемещение населения из Латвии в Литву и, в особенности, из Литвы в Латвию: из Литвы люди едут в расположенные неподалеку крупные промышленные центры Латвии, а отчасти и в колхозы и совхозы. Вследствие столь широкого общения с латышами большинство носителей описываемых говоров понимают латышский язык, а многие хорошо на нем говорят.

Помимо общения «через границу», на самой территории этих говоров, особенно в отдельных ее местах, жило немало латышей, чей язык воздействовал на местные говоры «изнутри»: они ежедневно общались со своими литовскими соседями и также привносили кое-что свое в их речь. Отдельные латышские усадьбы были разбросаны по всей территории описываемых говоров, а более крупные латышские «острова» существовали в окрестностях Шакыны, Заренай-Латвелю, Гирканчяй, Кибуряй, деревень Аукшчяй и др. В настоящее время эти «острова» почти полностью ассимилированы литовцами, главным образом в результате смешанных браков. Примечательно, что члены таких смешанных семей обычно двуязычны — одинаково хорошо владеют и латышским, и литовским языками.

Латыши, по-видимому, начали селиться на территории этих говоров во второй половине XVIII века, но основная их часть переселилась сюда в XIX веке. Дело в том, что многие поместья этой местности, особенно

172

бывших феодальных королевских поместий Литвы после раздела Литвы и Польши различными путями со временем перешли к царским вельможам — курляндским немецким помещикам, имевшим главные поместья в Латвии: в Букайчяй (Букаиши), Кално-Муйже (Калнамуйжа), Меджо-Муйже (Межамуйжа), Элейе (Элея) и др. Жители этих курляндских поместий постоянно ездили на работы в поместья своих господ в Литве, а многие из них и на более длительное время селились на принадлежавших этим поместьям землях в качестве лесных сторожей, полевых работников, управляющих поместьями, экономов, ремесленников и т. д. Со временем многие из них приобрели здесь собственную землю и стали постоянными жителями. Их поселение особенно усилилось, когда некоторые из этих поместий начали продавать участками.

О том, как много латышей жило в этом краю Литвы в конце XIX века, можно судить по данным, приведённым А. Биленштейном. Он пишет, что к Шяуляйскому лютеранскому приходу Ковенской губернии с тремя его крупными филиалами — Алкишкяй, Жагаре, Йонишкис — относятся 10.000 верующих², и указывает, что это преимущественно сравнительно недавно переселившиеся люди³.

Там, где такая латышская колония была старше и многочисленнее, сохранились не только разнообразные заимствования, но и мелкие топонимы. Ср. и поныне бытующие названия участков Гирканчяйского леса: āndžules ~ Анджюлес, ср. латышскую фамилию Andžis; circinīškes ~ Цирцинишкес, ср. латыш. circenis «сверчок»; mālīnes ~ Ма̄лине, ср. латыш. mala, maliņa «край, краешек, окраина» или, возможно, mālēne «мать-и-мачеха» и др. Подобные латышские топонимы встречаются и в других местах, например название участка (болота) в лесу Мантуришкяй — nīlaitis ~ Нилайкис, ср. латыш. nelaitis «покойник, умерший».

Латышский язык оказал наименьшее влияние на фонетику описываемых говоров. Наиболее яркий пример этого влияния — лишь в отдельных случаях оттягиваемое из середины слова на первый слог ударение, например: gīrkančei ~ Гирканчяй (деревня), gūdrībe ~ мудрость, nèlāime⁴, pāsaulis || pāsaule ~ мир, žāgare ~ Жагаре, реже: kēpure ~ kepūrė, mērgele ~ mergelė, vīrelis ~ vyrėlis. Можно также отметить, что, наряду с различными факторами развития самих этих говоров и отчасти влиянием соседних жемайтских говоров доунинников, а в отдельных случаях и дунинников, латышский язык, по-видимому, посредством соответствующих лексических общностей и заимствований способствует усилению отчётливой тенденции исследуемых говоров широко обобщать краткие ударные гласные a и e вместо литовских удлинённых, например: ābre «корытообразная хлебная кадка», ām ac, ātmatas «запущенные, необрабатываемые земли», gābals (наряду с gā·bals), kēpšes «пренебр. ноги», lākac «большая шерстяная шаль», sāš kus «хорёк».

Наконец, хотя и очень редко, встречаются отдельные действительно литовские слова, в которых смешанный дифтонг an изменился точно так же, как в латышском языке; например, около Скайстгириса, Шакены, Жагаре употребляется название коренного зуба garuokštinis dāntis наряду с обычной формой с чередованием garankš-

² A. Bielenstein, Die Grenzen des lettischen Volksstammes und der lettischen Sprache in der Gegenwart und im 13 Jahrhundert, St. Petersburg, 1882, p. 4.

³ Там же, p. 5.

⁴ Возможно, это также жемайтизм, ср. куршенайское nē·laimi.

173

зуб⁵. Это явление, несомненно, связано с латышским языком, однако неизвестно, следует ли объяснять его как результат непосредственного фонетического влияния этого языка или, возможно, правильнее считать следами перехода изоглоссы, отражающей латышское an, в северные литовские говоры.

Латышский язык оказал большее влияние на морфологию этих говоров, особенно на словообразование.

Не без влияния латышского языка в этих западноаукштайтских, а также в соседних среднеаукштайтских (например, йонишкских) и жемайтских дунининкских (куршенских) говорах возник суффикс глагольных существительных -šena || -šenas (у возвратных существительных обычно -šenos), соответствующий литовским суффиксам -imas, -sena, например: ant rišenas (борьба «схватка») tėp isimikilines, ka baisu, po-pietų, preš saules lė-išena (заход) prijojį kriškeline (перекрёсток) Dilb; ge’ršenas (питьё) pre’ ano nebūd’āva; net apsiverkau iš to šviekšena (от того визга) Sk; pirmā nāktis — ne gulėšena (лежание, сон) Žg; o’ ant ā’rkle jōšens (езда верхом) — dūlkt, dūlkt kiek tik ārkli·s gā·l kaip ā·mals ē·je, tāi ju’ ēišens (ходьба) būva! Kyb; gālvos sūkšens (кручение) ār tām mō·ki·ta·m žmō·gui (учёному человеку тоже приходится ломать голову) Darg; šendie jau nēbeišeis važiuōšena (езда); riej i riej ta· vi·ra viena riešena (одним рывком, то есть без остановки); ну, kąs čė par blā·usti·šeno·s (крики, шум)! Škn. Ср. лат. būšana «бытие», došana «давание», iešana «хождение».

Производные с -šena || -šenas довольно часты, но распространены в ареале описываемых говоров неравномерно. Больше всего их встречается непосредственно у латвийской границы и в тех местах, где жило больше латышей (Kyburiai, Šakyna, Girkančiai и др.). В литовском языке и соседних жемайтских доуниннинкских говорах (Akmenė, Vegeriai), где употребляется суффикс -sena, в исследуемых говорах он почти не встречается: лишь изредка попадается на западной окраине этого ареала. Учитывая сравнительно широкую область распространения суффикса -šena||-šenas и его многочисленность, возможно, можно предположить, что в описываемых говорах он не является чистым заимствованием, а мог возникнуть в результате отождествления латышского суффикса -šana с каким-либо литовским суффиксом, вероятнее всего -sena, и последующего обобщения его повсеместно в форме -šena. Его параллельная форма мужского рода -šens могла возникнуть по аналогии с параллельно употребляемым суффиксом -imas того же значения.

Правда, суффикс -šena употребляется и в южных западноаукштайтских говорах (Vilkaviškis, Pilviškiai и др.), однако там его происхождение и, по-видимому, значение иные⁶.

Под влиянием латышского языка суффикс этих говоров -(i)ninks ~ -ininkas иногда приобретает значение литовских суффиксов -iškis, -ietis, например: duōbel-ninks «житель Добеле» (mā’s būvo·m nuvažā·ve· pas tuos duōbel·ninkus Žg), ēlininks «житель Элеи» (čė gi·vėna lā·tvei ēlininkai

⁵ Такая необычная форма этого слова употребляется и в некоторых других аукштайтских, обычно северных, диалектах. См. Lietuvių kalbos žodynas, т. III, Vilnius, 1956, с. 146.

⁶ J. Senkus, Pazanavykio kapsų tarmė, филол. м. канд. дисс., машинопись, рукописный фонд Научной библиотеки ВГУ, 1955, с. 209.

174

Kyb), tarbuč:čnipks «житель деревни Тарбучяй» (ana· vis po· vārdų šauk tie tarbū·čnipkai Dilb), vegė·rninks «житель окрестностей Вегере» (vegė·rninkai dá· daugau laūvoj ir už mum Škn); rī·gininks «житель Риги» (lá·ukam, ga·l, sā·ko·m, mū·su rī·gininkai ši· mē·nesi pārvažuos ant aplankų Škn). Ср. лат. dob elnieks «житель Дубеле», rīdzinieks «житель Риги», liepājnieks «житель Лиепаи». Видимо, латышский суффикс (i)nieks для носителей этих говоров является соответствием родного суффикса (i)ninks, ср. заимствования: dá·ržininks, лат. dārznieks; māšinıks «моторист», лат. māšinieks и др.

Из латышского языка в эти говоры пришло не менее десятка отглагольных существительных с суффиксом -iens, примерно соответствующим литовскому суффиксу -imas, например: bė·ziens «сильный удар» — лат. belziens «то же», dú·riens «укол, прокол» — лат. dūriens «то же», grū·diens «сильный толчок» — лат. grūdiens «то же». По их образцу, правда, очень редко и случайно, с этим суффиксом образуются и новые слова-гибриды, например: spi·riens «пинок, удар ногой» (nė·raus tik greitai pro duris laukia, ka negá·tunu ir aš ko·ke viena spi·riena Škn).

Влиянием латышского языка, вероятно, следует объяснять и необычное употребление глагольных приставок, встречающееся в отдельных случаях. Например, приставка nu- с глаголом duoti «давать» иногда употребляется вместо обычной приставки į- или ati-, например: a jau nūdavei vilnas i karši·kla? jau kūris laiks nertinis nudioc ta'i nė·rė·jei, o· dá· negatáus! Škn. Ср. лат. nodot. Приставка pa- с глаголом nykti «исчезать» изредка встречается вместо обычной iš- или pra-, например: jau tie dviračei greitai pani·ks Sk. В данном случае приставка pa-, по-видимому, возникла здесь по аналогии с латышским pag aist «исчезнуть, пропасть». Влиянием латышского pamukt «убежать, улизнуть» объясняется и встречающееся употребление приставки pa- с глаголом smukti «убегать, удирать» вместо гораздо более обычной в этом случае iš-, например: džiaugaus tiktai pasmukus pati Auks. Здесь следует также упомянуть не так уж редкое употребление приставки nu- с некоторыми глаголами вместо обычных приставок pra-, iš- для обозначения длительности действия, например: gė·ra vā·landa nubuvau pas kārves, parėjau — o· ans dá· teb esē·dž; pār ilgai nulā·ukei, reikė·je sen ei bulbes nukaišt, matai, ką pridegė; tai nugulė·jo·m (pramiegojom, išmiegojom), kol tiktai devintinė mašina praėję! Škn. Ср. лат. nogaidīt «выждать, переждать», nogulēt «проспать, пролежать».

Иногда в этих говорах встречается неопределённое местоимение kas nebūt(u) «кто-нибудь, что-нибудь», образованное с частицей nebūt(u), а в очень редких случаях и с būt(u), например: vá·ligi·k a mė·so·s, a ko·pū·stu, a ko· nebūt·tu Škn; ans čūpt ig·vali, a višta· i kā· bū·tai, tēip i vākte· (подстерегает) Žg; nù, kā·m nebūt rēi·kė·s už viską· acakī·t Kyb. С этой частицей образуются иногда и наречия: kāip nebūt(u), kūr nebūt(u), например: usisė·des persis kaip nebū·tai Kyb; pajėško·k tu· bū·tu· ar ant aukšta, a kamą·ro·, a kur nebūt Škn.

Однако считать ли такое употребление частицы nebūt(u) или būt(u) славянизмом (ср. рус. что-нибудь, как-нибудь) или латвизмом (ср. лат. lai duod uguni, kuo nebūt «пусть даст огонь, или что-нибудь»; uz pirts krāsns un vēl kur

175

nebūt «на печи в бане и ещё где-нибудь»⁷), или особенностью самих этих говоров, — неясно.

До сих пор рассмотренные случаи были результатом влияния латышского языка, проявляющегося в заимствованиях. Однако иногда влияние этого языка проявляется и в том, что оно лишь способствует сохранению в этих говорах некоторых старых или стимулирует возникновение новых словообразовательных тенденций, близких латышскому языку. Например, в этих говорах издавна имеется прилагательный суффикс -ainis, -ė, очень близкий латышскому суффиксу -ains, -a. В описываемых говорах совсем немного слов с этим суффиксом: akuotainis, -ė, ašakainis, -ė, drižainis, -ė, langainis, -ė, lingainis, -ė (о берёзе), margainis, -ė, sė-lenainis, -ė (о хлебе, муке) и ещё несколько других. Почти все они в говорах имеют соответствия и с другими, во много раз более многочисленными суффиксами -uotas, -a, -otas, -a, -ėtas, -a и др., поддерживаемыми соседними диалектами и нормами литовского литературного языка, например: ašakuoc, -uota, drižuoc, -uota, languoc, -uota, žolėc, -ėta. Производные с этими более многочисленными суффиксами, возможно, уже совсем вытеснили бы малочисленные слова с суффиксом -ainis, -ė, если бы их не поддерживали латышские заимствования, например: kėburainis, -ė «ветвистый, сучковатый (о дереве)» — лат. ķeburains, -a «то же», migłains, -a (dā-tōks migłains ōrs Dam) — лат. migłains, -a «то же», pipkainis, -ė «шерстистый, -ая» — лат. piņkains, -a «то же», stri-painis, -ė «полосатый, -ая» — лат. stripains, -a «то же». Кроме того, сохранению этого суффикса способствуют не только прямые лексические заимствования, но и то, что в латышском языке суффикс -ains, -a чрезвычайно продуктивен. Поэтому для носителей описываемых говоров, в той или иной степени владеющих латышским языком, а таких большинство, он невольно ассоциируется с родным суффиксом -ainis, -ė, не позволяя последнему окончательно «устареть» и исчезнуть.

В настоящее время в приграничных западноаукштайтских говорах явно ощущается тенденция к субстантивации причастий страдательного залога настоящего времени (обычно мужского рода) или образованных от них прилагательных. Такие существительные, образованные от причастий, обычно обозначают орудие, например: dùrams «острога, то, чем колют», ištempiams «приспособление для поддержания одинаковой ширины тка́ной ткани», spáudžams «промокательная бумага», šáunams «то, из чего стреляют: ружьё или револьвер», uštráukams «молния». В этом случае причастное определение вытесняет определяемое существительное и само начинает заменять название всего предмета. Так вместо spáudžams pọ-pierus, šáunams dá’ike со временем, после субстантивации причастия, появляются spáudžams, šáunams и т. п. Подобное явление, но только с местоименными формами причастий, наблюдается и в литовском литературном языке, например: miegamasis, valgomasis (kambarys). Однако в описываемых говорах эту тенденцию, по-видимому, также стимулирует и поддерживает аналогия с латышским языком и соответствующие лексические заимствования, поскольку существительные такого происхождения, правда преимущественно образованные от местоименных форм, характерны и для латышского языка, например: metamais «палка, ремень (то, чем бьют)», nesamais «груз, то, что несут: коромысла».

Наиболее очевидное латышское влияние в словоизменении — изредка встречающийся дательный падеж единственного числа существительных мужского рода с окончанием -am или -im⁸.

⁷ ME, т. I, с. 360.

⁸ О возможности таких морфологических заимствований и в других приграничных аукштайтских диалектах свидетельствуют материалы Атласа литовского языка. Например, такой же латышский дательный падеж единственного числа употребляется

176

pirštam, šunim, viram, например: что ты сделал тому пальцу? а ты шёл с собакой? Skn.: тому мужику голос громче (при молотьбе цепом), а той женщине — пиш, пиш Žg. Ср. латыш. viram, sunim.

Вероятнее всего, латвизмами следует считать и иногда встречающиеся в говорах этих западных аукштайтов, а еще чаще — в соседних жемайтских дуннинкских говорах приграничья с Латвией, в Вегеряй и Акмене, формы винительного падежа ед. ч. местоимений kas, tas — kuo, tuo, например: tūr būt labai sveiks žmogus, ką tuo dėra Skn.; kuo ans pasūki, tas viskas báikas (пустяки); kuo pas mani dari'si? Krp. Ср. латыш. ko, to. Однако, судя по распространению этих форм только вблизи границы с жемайтами, можно предположить, что в ареал описываемых аукштайтских говоров они проникли не непосредственно из латышского языка, а через уже упомянутые приграничные жемайтские дуннинкские говоры.

В описываемых говорах наряду с формами побудительного наклонения, образованными с частицей tegu(i) (например, tegu(i) dirb), и изредка ещё встречающимися старыми формами (например, teāimie, tepašūntie), как и во всех соседних диалектах, широко употребляются также формы, образованные с частицей lai || lei, например: lai dėra, lei sāka. Это общие с латышским языком формы побудительного наклонения, ср. латыш. lai ēd «пусть ест», lai strādā «пусть работает». Кроме того, в этих говорах заметна явная тенденция к преобладанию форм с lai || lei. Об этом, помимо прочего, свидетельствует появление форм с контаминированной частицей lægu(i) (например, lægu(i) vá·lga), а также присоединение lai || lei к старым формам побудительного наклонения вместо te-, например: lai bū·nie, lei daiñūoje, lai ē·die. Эту тенденцию, помимо собственных внутренних закономерностей развития этих говоров и влияния соседних литовских диалектов, косвенно поддерживает и латышский язык, в котором формы побудительного наклонения с lai являются единственными.

Другой случай того же рода — изредка встречающиеся в ареале этих говоров (около Шакыны, Ауксучяй, Дилбинай, Дамеляй) некоторые формы возвратных глаголов с окончанием -ies наряду с обычными формами на -is, -ys. Окончание -ies иногда встречается в 3-м лице будущего времени (например, dirpsies «будет трудиться»), во 2-м лице повелительного наклонения (например, sūkies «крутись»), в именительном падеже обоих родов действительных причастий всех времен (например: vėda·sies «ведущийся», jūokenties «смеющийся», sā·ke·sies «сказавшийся», vėšenties «везущийся»), полупричастия (например, dauži·dam,ą·sies «разбивая»), деепричастия (например, sūkanties «крутясь»). В соседних аукштайтских говорах такие формы не зафиксированы. В некоторых соседних жемайтских дуннинкских говорах, по-видимому, они иногда встречаются; ср. формы, записанные в окрестностях Клыколию: acetū·po·sėis «присевшая» (acetū·pos·ėis tō·p·o), mūovos·ėis «размякший» (ęs tu· bōlb·o) (корова) mūovos·ėis e bāt·ęn·os⁹. За исключением форм 2-го лица повелительного наклонения неясного происхождения (например: nėški·s, vėski·s; ср. формы 2-го лица настоящего времени на -ys: vedi·s ~ vedys), в соседних жемайтских дуниннинкских

восточных аукштайтских говоров около Жеймелиса, но здесь они гораздо шире распространены (ср. тексты, записанные Д. Гаргасайте в 1960 г., Rg. № 607). В окрестностях Кулдунай Биржайского района широко употребляются латышские формы творительного падежа множественного числа, например: с солдатами «с солдатами», с теми войнами «с теми войнами», старыми деньгами «старыми деньгами» (см. тексты, записанные И. Яшинскайте в 1961 г., Rg. № 706).

⁹ См. материалы, записанные А. Милкинтайте в 1961 г. для Атласа литовского языка, Rg. № 689.

12. Lietuvių kalbos gramatinė sandara

177

в говорах их нет¹⁰. Однако в некоторых более отдалённых литовских диалектах такие возвратные формы встречаются. В латышском языке это окончание является нормативным. Поскольку в описываемых говорах окончание -ies редко, в соседних литовских диалектах его почти нет, а в литературном языке оно вовсе неизвестно, то и в этих говорах оно, возможно, уже почти исчезло бы, если бы его не поддерживал латышский язык. О том, что в данном случае латышский язык действительно оказывает влияние, свидетельствует тот факт, что формы возвратных глаголов на -ies наиболее широко употребляют те носители говоров, которые хорошо знают латышский язык и часто говорят по-латышски.

Почти для всей территории описываемых говоров, за исключением лишь окрестностей Гирузджяй на южной окраине, характерно употребление формы местного падежа единственного числа мужского рода местоимения tas вместо формы местного падежа единственного числа женского рода, например: в той теплице и в той теплице Kyb; в той кузнице, в той прихожей и в той канцелярии, в том корыте Sk; в том углу, в той конюшне, на той кухне и в том болоте, в той Литве (в Литве), в той Риге (в Риге) Žg; на том месте, в той комнате и в той яме, в той столовой Škn; в том приюте и в той бане Auks; в этом месте, в той кузнице Krp.

Кроме того, в окрестностях Круопяй и Шакины, вероятно, по аналогии с местоимением tas, вместо форм женского рода употребляются также формы местного падежа единственного числа мужского рода некоторых других местоимений и даже числительных, например: в этой комнате, в этой бане, в том сарае, в одной кровати. В отдельных случаях так употребляется даже местный падеж прилагательного, например, молоко в том бидоне (~в бидончике) в маленьком Krp.

То же явление наблюдается и во всех соседних (Куршенай, Папиле, Акмене, Вегеряй и др.), а также и в более отдалённых жемайтских говорах дуунинников и доунинников: поскольку такое употребление формы местного падежа единственного числа мужского рода местоимения tas встречается даже недалеко от Лидавенай¹¹, то, по-видимому, здесь имеет место не какое-то латышское влияние, а, вероятнее всего, самостоятельный факт развития части литовских диалектов, лишь совпадающий с латышским языком. Однако в описываемых восточноаукштайтских говорах распространению формы местного падежа единственного числа мужского рода местоимения tas, судя по более частому её употреблению ближе к границе Латвии, могут способствовать и диалекты соседнего латышского языка (Залениеки, Межмуйжа и др.), в которых формы местного падежа единственного числа указательных местоимений tas, tā, šis, ši tanī, šinī являются общими и для мужского, и для женского рода¹².

Влияния латышского языка не избежал и синтаксис этих аукштайтских говоров. На это указывают некоторые своеобразные случаи употребления отдельных предлогов, частиц и определённых синтаксических конструкций. Наиболее характерные из них рассматриваются ниже.

Из предлогов сильнее всего под влиянием латышского языка находится употребление no· «от». Прежде всего следует упомянуть конструкции с no·, выражающие, по-видимому, происхождение, например: эта бабка, мушкет, от самой ведьмы растёт и растёт, делай, как не делают «та ви-

¹⁰ См. материал, записанный В. Виткаускасом в 1955 и 1958 гг. для Атласа литовского языка, Rg. № 233 и 446.

¹¹ Используются материалы Атласа литовского языка.

¹² J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951, p. 527—529.

178

рыкнула, должно быть, бесом (данным) одержима: делай что хочешь — дымит, и всё тут» Škn: ср. лат. nu ta aita jau ir no paša vella «ну, эта овца уже и самим чертом (данным) одержима» (записано близ Шакына).

Иногда встречаются конструкции с no·, обозначающие действующее лицо, например: laidas nutrauktas no· to· graustine «провода оборваны громом» Dilb; ср. лат. ne ūdena balināti (vaigi): asarām balināti nuo nelieša «не водой выбеленные (лица): выбеленные слезами, которые выжимает негодяй¹³».

Изредка предлог no· употребляется вместо обычного в литературном языке и самих этих говорах iš «из», например: kàs gi no· tó:ke ti:laus zmō:gaus! sėsāte mūsu, jaunōji mūsu, kō· tū išēini no· mo·tusā·tes? Sk; no· to·s būrno·s kaip i pažīnau, ale bālsas visā:i kitō·niškes Škn; ср. лат. ej man nuo acīm! «убирайся с глаз моих!»; kuo nuo tam mācities «чему у него учиться?» nuo acīm vien pazinu, kas bì barga mātes meita¹⁴ «уже по одним глазам узнала, кто была крутая дочка матери».

В очень редких случаях no· употребляется вместо обычного apē· «о», например: nēžinau no· tó:ke Dilb; ср. лат. ne man miega, ne man darba, nuo tēvim duomājot «ни спать, ни работать не могу, думая о тебе»¹⁵.

Иногда с no· встречаются и такие конструкции, возникшие, вероятно, под влиянием латышского языка, как, например: juokūos iš dē·des: skūndžes ā·jfonsui no· kā·lve «...жалуется Альфонсу на кузнеца» Škn.

Из латышского языка пришла и такая довольно широко употребительная в этих говорах конструкция с no·: āk tu pāršas no· vāika, — suvilka visus lūpatus i viduri trō·bo·s i palika «это поросячье дитя...»; tai biesas no· bō·bas: su liežūvu pāti āpmet, pāti atā·udz «это ведьма-баба... сама оборачивается языком, сама вырастает» Škn; ė, sprūogena nuo pārša: nieka nied, tik žvieg i žvieg susirietis «эх, паршивая дохлятина... ничего не делает, только визжит, скрючившись» Krp. Ср. лат. vēlns nuo sievieša «это черт-женщина», titars nuo puikas «это индюк-мальчик»¹⁶.

Явно пришедшие из латышского языка и нередко встречающиеся устойчивые выражения no· dieva pūses «ради бога», no· rīta pūses «утром», например: no· dieva pūses tik tū su ānuo nesigėncīk! no· rīta pūses āš sveika, viškas gōrai, o· pavārikšēoju — nieka nebēgahu i tiek Škn. Ср. латышские выражения с тем же значением: no dieva puses; no rīta puses.

С предлогом par «через» наиболее широко употребляются выражения par lāime «к счастью», par nēlaime «к несчастью». Они своеобразно обозначают сопутствующие действию обстоятельства, например: šindie būva kā·rve nusitrā·ukus, ale par lāime greit pāma·cau Krp; viškas jau būva bēpasibāiga·, kaip par nē·laime acivīlka ta rā·gana, i vēl pāķla iš nāuje Škn. Ср. латышские выражения с тем же значением par laimi, par nelaimi¹⁷.

Изредка предлог par употребляется вместо обычного apie в конструкциях, обозначающих объект, на который направлено действие предложения, например,

¹³ J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951, p. 663.

¹⁴ ME, т. II, с. 755.

¹⁵ Там же, т. II, с. 756.

¹⁶ Там же, т. II, с. 756.

¹⁷ ME т. III, с. 85.

12*

179

kàs jiem gálvo· par kitus «что им заботиться о других» Kyb. Ср. латышское par puišiem es dziedāju, domāju «о парнях я пела, думала»¹⁸.

Предлог par в некоторых случаях употребляется с глаголами pavirsti, palikti, paversti, padirbti «сделать, превратить», šaukti «называть» и др., например: в pà·nče par·e·tvara palika «пант превратился в змея» Kyb; tā pirti pāvertē·m par trō·ba Dilb; pàs mum atlē·gd,·āva i ānā glūosni (кукушка), pàs-kui atlēk i tuos glūosnius par vā·naga (превратившись в ястреба) Dam; senò·ves žmò·ni·s šāugd,·āva par tē·vini (называли отцом); rā·gana (juos) būva pavērtus par ā·kminus Dilb; tō·ki jā·una vī·ra visd·m ā·mžiui par ūbaga padirba Škn. Вероятно, par стало употребляться в таком значении также под влиянием латышского языка. Ср. лат.: vēlns meitas pārvērse par kēvēm «чёрт превратил дочерей в кобыл»¹⁹; viņu sauc par Pēteri «его называют Пет ером»²⁰.

Предлог su, вероятно, употребляется под влиянием латышского языка в предложениях такого типа, как, например: viena mǟ·ta kà·rves šē·rēm su tais gelto·nāiseis sē·tineis Sk; sā·ka, (jie) su kūojum, su gàlvums minta «,...они в основном едят ноги и головы» Auks; su širdže sirga Dam; dāba jaunā·uses mò·teris is mire su vē·zeis Žg; su tvò·ra būva aptvē·rta; karā·liškes (Karališkės) dāba su mišku apā·uga, apsò·dina su pūšim Dilb; apā·ugus jau dāba su ālksneis tā kertē·la Dam; sē·seris kē·tures nudrìškuses, nuplì·suses, su vāikais apsì·kō·vuses Sk; garļauškis (Garliauskis) krāučus pas jācku (Jackų) šūva (ему) sumo·kē·je su ā·uksu Škn; tu pac smirdi: pārleikei su žmūonims pasmirdis Krp. Ср. латышское: mirt ar diluoni «умереть чахоткой»; sirgt ar kaklu «болеть горлом» и др.²¹

Из других более распространённых латышских синтаксических особенностей следует упомянуть конструкцию с частицей lai || lei, например: kūr lai ēinu tō·ko· li·nañčo «куда мне идти (как мне идти) под таким дождём» Škn; kā· lai dārai žmò·gus — sāva vāikāi, sāva vārgai «что поделать,...»; agi visus reikē·tu sā·udi·i (собак), ale kā· lei žinai «...не знаешь (невозможно знать), в кого стрелять, а в кого нет» Žg; nūtreikei biēsas žīna kūr, i kāip as dāba lai rāndu «...где мне искать (как мне найти)» Škn. Ср. латышское: kurp lai einu? «куда мне идти?» es nezìnu, kuo lai es iesāku «я не знаю, за что мне взяться»²².

В некоторых случаях частица lai под влиянием латышского языка употребляется вместо союза kad, например: ka turē·tumēm iš·ka· sumo·kē·t kūnigui, reikē·tu, lai pašvē·stu (крест) «чтобы нам было чем заплатить священнику, нужно было бы, чтобы он освятил (нужно было бы освятить)» Kyb; lēi ans kāip dirb, ale vis padirb «как бы медленно он ни работал, всё же работу выполняет» Sk; lai i kāip nenō·ru vis tiek tūru šēndie ēit i rūnkelus «как бы мне ни хотелось, всё равно нужно сегодня идти полоть свёклу» Škn. Ср. лат. bijis jā·aun kājas nuost, lai arī cik salis «пришлось надевать обувь, как бы ни было морозно».

¹⁸ Там же, т. III, с. 85.

¹⁹ Там же, с. 187.

²⁰ Там же, с. 772.

²¹ См. ME, т. I, с. 140 и Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika, т. I, Рига, 1959, с. 738.

²² См. ME, т. II, с. 400.

180

…отрубить ноги, как бы ни было холодно»; aitinai kūti daru, lai tā ziemu nenuosaltu «делаю овце ворота, чтобы она зимой не замёрзла»²³.

Результатом влияния латышского языка, по-видимому, следует объяснить и употребление усилительной частицы gan(t) и её вариантов gan(t) jau, gan(t) jau nu, например: gan aš āna· šaukau, gan kā· ē·je i nuē·je, ne· acisūkt neacisūka «и я её звала, и что я делала, а он...» Skn; užkāisti gērai gānt, kol iškuli «ну и вымолотили...» Kyb; nebijō·k, gān jau (vis jau) kaip nōns isišūksme; jei tik blō·gau nebābus, gān jau nu galē·s gi·vē·nī «если хуже не будет, уже можно будет жить» Skn. Ср. лат.: Dzirēdēsi gan tu tik tālu! «услышишь ты так далеко, вот увидишь!» Gan es viņu pierunāšu «ну, я его всё-таки уговорю»²⁴.

Наконец, ещё одна ярко выраженная латышская черта — конструкция типа mā·n (tā·u, mūms, tē·vui...) и её употребление вместо обычной конструкции aš tū·riu... tē·us tūr, например: tū li·sk i māiša, aš tāvi panēšu, o· māisas i· mūm «...мешок у нас есть» Dlb; a tā·u pinigai i·r li·gei? «а у тебя с собой деньги есть?» Žg. Ср. лат. zirgs mums ir labs «лошадь у нас хорошая»; nauda mums ir «деньги у нас есть».

Наконец, следует упомянуть довольно часто встречающееся интересное употребление форм настоящего времени глагола с отрицанием вместо обычных форм сослагательного наклонения, например: prasidē·k tik su tō·keis, tai bijō·k, ka nenužnā·ug «...чтобы не задушил (не задушила)» Sk; užēin dēbes·s didžā·usis, bē·kem nāmo·, ka nēsūl·nam «...чтобы нас не застал дождь», žu rē·k, kur ēina·s, ka bā·tu nēprisemti «смотри, куда идёшь, чтобы не набрать воды в сапоги» Skn. Такое употребление форм настоящего времени характерно для латышского языка, например: jājam, brāļi, vienu pulku, lai nezviedz kumeliņi, lai nedzird meitu māte, lai neslēpa malējīņu «поедем, братья, все вместе, пусть не ржут коники, пусть не услышит мать девушки, пусть не спрячет малейелу»²⁵. Такое же явление известно и в некоторых жемайтских говорах (Куршенай, Моседис). Поскольку весь ареал употребления таких форм настоящего времени в литовских диалектах ещё не установлен, неясно, является ли это заимствованием или древней общей чертой с латышским языком.

Рассмотрев влияние латышского языка на грамматический строй западноаукштайтских говоров у латвийской границы, можно констатировать, что оно довольно значительно и проявляется по-разному: в прямых заимствованиях, в стимулировании общих тенденций развития и, в отдельных случаях, в сохранении древних общих черт. Латышский язык мог оказывать такое влияние не только из-за весьма широких и разнообразных контактов с описываемыми говорами, но и потому, что он очень близок литовскому языку; поэтому представителям этих говоров, вероятно, уже не всегда ясно, что является литовским, а что — латышским.

²³ См. ME, т. II, с. 400.

²⁴ См. Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika, т. I, с. 788, 791.

²⁵ ME, т. II, с. 400.

181

ВЛИЯНИЕ ЛАТЫШСКОГО ЯЗЫКА НА ГРАММАТИЧЕСКИЙ СТРОЙ СЕВЕРО-ЗАПАДНЫХ АУКШТАЙТСКИХ ГОВОРОВ ПОГРАНИЧЬЯ ЛАТВИЙСКОЙ ССР

А. Ионайтите

Резюме

В статье рассматривается влияние близкородственного латышского языка на грамматический строй пограничных северо-западных аукштайтских говоров, относящихся к зоне полной ретракции ударения. Констатируется, что этому влиянию подвергается и словообразование, и словоизменение, и синтаксис, а отчасти и фонетика данных говоров. Указываются причины этого весьма ощутимого влияния: во-первых, очень тесные и длительные контакты носителей этих говоров с латышами, с которыми они общаются почти повседневно и поэтому большинство из них более или менее хорошо понимает и говорит по-латышски, а во-вторых, большая близость грамматического строя латышского языка к грамматическому строю исследуемых говоров. Дается краткий обзор истории этих контактов.

Далее устанавливаются и исследуются разные аспекты влияния: 1) стимулирование в говорах тенденций развития, общих с латышским языком (напр., очень широкое распространение форм пермиссива, образованных с частицей lai|lei «пусть»: lai ēin «пусть идет, идут», ср. лат. lai iet); 2) консервация общих или очень близких грамматических элементов, которые в исследуемых говорах чаще всего сохранились только как своеобразные реликты, а в латышском языке употребляются очень широко и иногда являются даже нормой лит. языка (например, сохранению непродуктивного суффикса имен прилагательных -ainis, -e: drižainis, -e «полосатый, -ая», margainis, -e «пестрый, -ая, цветистый, -ая», отчасти способствует суффикс того же значения латышского языка -ains, -a: miglains, -a stripains, -a; далее можно указать известные формы возвратных глаголов с окончанием -ies, напр., III л. будущ. вр. mazgō'sies «будет, будут умываться», II л. ед. ч. повелит. накл.: mazgō'kies «умывайся», деепричастие: mazgō'jenties, и др.; ср. соответствующие формы того же глагола латышского языка mazgāsies, mazgājies, mazgājoties); 3) заимствование, тоже имеющее свои разновидности.

Различаются две разновидности заимствования: а) полное (напр., формы дательного пад. ед. ч. существительных мужского рода с окончанием -am или -im: vi'ram «мужчине», šunim «собаке», ср. лат. vīram, sunim); б) частичное, когда, напр., заимствуется не весь суффикс или приставка, а только одно из его значений (напр., употребление суффикса -(i)ninks для обозначения жителя определенного города или деревни: ri'gininks «рижании», tarbū'činiks «житель деревни Тарубчяй», ср. лат. rīdzinieks, liepājnieks). Указывается, что известная часть заимствований получена не прямо из латышского языка, а при посредничестве соседних пограничных говоров.

Описываются конкретные случаи проявления влияния латышского языка в области фонетики, морфологии и синтаксиса исследуемых говоров.

182