LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997)

LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS

Элга КАГАЙНЕ

РОЛЬ СЕМАНТИЧЕСКОГО АСПЕКТА ПРИ ВЫБОРЕ ТИПА ДИАЛЕКТНЫХ СЛОВАРЕЙ

Диалектная лексикография как отдельная отрасль лексикографии не может рассматриваться в отрыве от общей лексикографии: ее развитие и создание различных диалектных словарей тесно связаны с уровнем лексикографии языка в целом, лексикографическими традициями и достижениями лексикологии. Как и в общей, в диалектной лексикографии существует множество типов словарей (о типах говорных словарей см., например, Bušmane, Kagaine 1980: 59–75), в которых в зависимости от поставленных целей и задач проявляются различные возможности интерпретации диалектных фактов. Они определяются как объективными факторами — количеством и качеством имеющегося материала, уровнем лексикографии, традициями и т. д., — так и некоторыми субъективными соображениями при выборе доминант лексикографической информации и аспектов ее представления. Например, если составители словаря располагают довольно обширным материалом и намерены более или менее всесторонне охарактеризовать лексику и семантику говоров, то, по-видимому, подходящим может быть недифференциальный тип словаря; если же замысел связан главным образом с выявлением диалектных особенностей, то более уместным может оказаться дифференциальный словарь. При относительно небольшом, ограниченном количестве материала можно составить реестр диалектных слов с указанием местности, пояснениями значений и употребления; как и для литературного языка, возможно также создание словарей различных аспектов. В лексикографической литературе высказана и мысль о необходимости определенной системы словарей, словарного комплекса, если мы хотим с помощью лексикографических средств максимально всесторонне охарактеризовать особенности какого-либо говора или группы говоров. Например, в такой комплекс могли бы входить толковые словари говоров, словари синонимов, тематические или идеографические словари, словари словообразования и словосочетаний (об этом см., например, Sorokoletov, Kuznecova 1987: 87–92).

Тема статьи связана с одной из важнейших будущих задач латышской диалектной лексикографии — созданием нового словаря латышских говоров, поскольку со времени публикации наиболее полного на сегодняшний день свода общеупотребительной и диалектной лексики латышского языка — словаря латышского языка К. Мюленбаха и его дополнений (ME I–IV, 1923 – 1932, EH I–II, 1934 – 1946) — прошло уже полвека, появились новые факты и собран новый материал, опубликованы исследования по этимологии, лингвогеографии и др. Поэтому создание нового словаря следует считать фундаментальной задачей латышской диалектной лексикографии (об этом см. также Kagaine 1985: 64 – 86). Словарь (в общих чертах) задуман как толковый словарь говоров, объединяющий элементы синхронии и

127

диахронии — связь с ME и EH (диахронный план), краткую информацию о происхождении слова или отсылки к этимологической литературе и, с другой стороны, попытку включить лексику говоров в систему, отражающую ее современное состояние (синхронный план). Как и при разработке любого словарного проекта, возникает множество вопросов — как проблемных, так и дискуссионных; в статье рассматриваются лишь некоторые аспекты, связанные с культурно-историческим значением словарей говоров и представлением семантической структуры слов.

Как известно, диалектные словари одновременно являются источником лингвистической информации и культурно-историческим памятником, в котором лексикографически зафиксированное языковое воплощение раскрывает ассоциативное восприятие мира носителями языка, их исторический опыт и знания как в области материальной, так и духовной жизни. Лучше всего выполнить такую задачу способен недифференциальный, относительно полный словарь, иллюстративный материал которого раскрывает не только семантические и грамматические особенности слова, но и разнообразные средства выразительности, словосочетания, используемые в говоре (сравнения, фразеологизмы), диалектную терминологию, а также сведения об этнографических реалиях региона, его материальной и духовной культуре. С культурно-исторической точки зрения недифференциальный словарь чрезвычайно важен, поскольку сведения о своеобразии говоров и диалектов можно получить не только из лексически и семантически отличающейся лексики, но и из общеупотребительного словаря, из его лексико-семантического использования. Например, слово biežputra — литературное название густого блюда из муки и крупы (см. словарную статью в конце статьи); оно встречается по всему латышскому языковому ареалу, а его значения в говорах соответствуют значениям этого слова в литературном языке. Следовательно, при составлении словаря по дифференциальному принципу оснований включать его в словарь говоров не было бы. Однако это слово широко употребляется как компонент составных названий — диалектных терминов, — а эти названия и иллюстративный материал отражают как этнографические особенности реалии (в данном случае блюда; его состав и способ приготовления), так и признаки, мотивировавшие образование названия, и ассоциации, возникшие при его создании. Если составные названия приводить только при диалектных компонентах, вся эта лексико-семантическая группа оказывается разрозненной; рассматривая ее вместе при независимом компоненте, можно получить обзор различных особенностей этой группы слов. Так, например, в одной словарной статье проявляется такая семантическая особенность, как образование названий блюд — различных густых каш из двух исходных продуктов — с использованием обозначений тканей или связанных с ткачеством понятий: nātna biezputra, pusnātna biezputra, pusdamaška biezputra, šķēterēta vai šķetināta biezputra, bukstiņu biezputra и др. Сходные названия (для каш из картофеля и крупы или муки) встречаются и в литовском языке (LKA I 1977: 84; Laumane 1979: 154). Таким образом, словарь (база данных), составленный по этому принципу, предоставляет заинтересованному читателю весьма обширную информацию. Можно привести и другие лексемы, связанные с этнографическими реалиями и предметами материальной культуры. Например, buōmīs относится к общеупотребительной лексике; значения слова совпадают в говорах и литературном языке. В культурно-историческом аспекте здесь можно проследить распространение этого германизма в различных латышских

128

говорах в лексике, связанной с ткачеством, — в названиях частей ткацкого станка: baka buomis, dzeīņa buomis, drēbju buomis, krūšu buomis, šķēru buomis u.c. (см. словарную статью в конце статьи).

В диалектных словарях наряду с другими информационными сведениями (например, о распространении слова, его происхождении, грамматических особенностях и т. д.) одним из важнейших является семантический аспект — сведения о значениях и употреблении слов и словосочетаний, зафиксированных в говоре, группе говоров или диалекте. Раскрытие семантической структуры слов в единой системе остается в центре внимания и при разработке словаря латышских говоров, однако в определенной степени это влияет и на выбор типа словаря. Если в латышской диалектологии существуют традиции и достижения в изучении фонетики, морфологии и лексики (прежде всего здесь следует назвать фундаментальные труды Я. Эндзелина, серии описаний говоров, лингвогеографические исследования тематических групп лексики и др.), то проблемы семантики в латышской лингвистической литературе теоретически разработаны недостаточно. Сказанное относится и к исследованиям семантики лексики говоров (можно назвать отдельные работы более широкого или узкого охвата — Kagaine 1992; Reķēna 1985; Reķēna 1989 и др.), поскольку проведение таких исследований требует соответствующей лексикографической базы. Поэтому одной из главных задач становится не только выявление диалектных особенностей, но и представление семантической структуры слов в единой системе, которая показывала бы также развитие вторичных значений и их взаимосвязь. Как известно, дифференциальные словари позволяют хорошо выделить диалектные особенности, прежде всего лексические диалектизмы; однако раскрытие семантики, и особенно диалектных значений общеупотребительных слов, в словарях такого типа ограничено. В дифференциальных словарях общеупотребительных слов, составляющих основное ядро словарного состава говоров, из-за специфики отбора и организации материала нарушаются системные отношения и ассоциативные связи, лежащие в основе формирования вторичных значений; невозможно проследить развитие семантической структуры слов, поскольку при включении в словарь только диалектного значения какого-либо общеупотребительного слова остается нераскрытым место этого диалектного значения в общей семантической структуре слова. Тем самым объем семантической информации значительно сужается. Следует отметить, что общеупотребительных лексем, семантически полностью отличающихся от соответствующего слова в системе литературного языка, сравнительно мало. В большинстве случаев нельзя говорить об отличиях всей семантической структуры, а лишь о наличии отдельных диалектных значений. Обычно часть значений (или хотя бы одно значение) совпадает со значениями соответствующего слова в литературном языке, и лишь часть значений сформировалась в говорах и связана с культурно-историческими и бытовыми условиями региона, а также с локальными влияниями других языков (Kagaine 1992: 40–45). Столь же проблематичен в дифференциальных словарях вопрос представления разговорных значений: они не являются диалектными, однако занимают значительное место в речи носителей говоров. Если в словаре отражать только специфически диалектные значения, невозможно полностью встроить материал в общую схему развития семантической структуры слова и установить модели формирования вторичных значений, чтобы использовать их в типологических сопоставлениях.

129

Для иллюстрации можно привести, например, развитие значений лексико-семантических групп слов, связанное с экспрессией и коннотацией, характерными для устной коммуникации. В этом отношении весьма типичны глаголы физического воздействия, обладающие семантическим компонентом интенсивности. Во вторичных значениях этих глаголов, входящих в группу экспрессивных значений, интенсивность начинает преобладать над обозначением действия, а их употребление в различных ситуативных контекстах значительно расширяется: bliezt «сильно ударить; рубить», «стрелять»; «быстро бежать»; «быстро, стремительно класть, поднимать, нести и т. п.»; «есть (быстро, в большом количестве)»; «говорить; сказать, произнести (резко, прямо, без обиняков)».

Слово относится к разговорному пласту общеупотребительной латышской лексики (LLVV II: 102), следовательно, его можно считать известным и употребительным во всём латышском языке. Если в диалектном словаре отражать только значения, не зарегистрированные в словарях литературного языка, семантические связи между первичным и вторичными значениями разрываются: в дифференциальных словарях, как правило, не приводятся сведения о значениях, общих для диалектов и литературного языка, и эти вторичные значения начинают фигурировать как бы изолированно, вне общего семантического контекста. Рассматривая же развитие семантики этой лексико-семантической группы слов как единую систему, можно выявить определённые закономерности семантического развития и построить модель такого развития (глагол физического воздействия + семантический компонент интенсивности и десемантизация → любое другое интенсивное действие), а зафиксированный материал использовать в дальнейших исследованиях и сопоставлениях. Различия между отдельными диалектами и группами диалектов могут касаться употребления конкретных глаголов: например, уже упомянутое bliezt встречается преимущественно в селонских и территориально близких к ним диалектах, тогда как в других диалектных группах распространены иные глаголы физического воздействия, например, в Северной Видземе mistīt, mizuot || mizāt («снимать (с чего-либо) кору; очищать от наружной оболочки» → «интенсивно (что-либо) делать, работать» → «бить; сильно пороть» → «много молотить (прутом)» → «быстро идти, ехать» → «стрелять» → «есть (с большим аппетитом)» → «интенсивно поглощать (о явлениях природы)»), sluodzīt, sukāt и др., однако тенденции семантического развития общие. Эти модели семантического развития можно использовать далее при сопоставлении материала нескольких языков. Например, рассмотрение развития семантики локальных заимствований позволяет заключить, что развитие таких значений у слов этой семантической группы не зависит от происхождения слова: у локальных заимствований из прибалтийско-финских языков оно сходно с развитием значений исконных слов соответствующей лексико-семантической группы: koskāt (< koska; ME II 255 koska...Tannen– od. Fichtenrinde... Nebst kaska wohl aus estn. kosk «кора ели») «снимать кору (с дерева); обдирать (дерево)» → «снимать (затвердевший верхний слой, плёнку)» → «драть» → «быстро идти» → «бить; колотить». Это позволяет выдвинуть предположение о тенденциях психологической мотивации, общих для нескольких языков, и об особой продуктивности этой семантической модели в диалектах и разговорной речи в целом.

Это лишь некоторые примеры широкого спектра моделей семантического развития слов, которые в большей или меньшей степени могут быть выявлены в недифференциальном словаре в зависимости от объёма материала.

Учитывая всё сказанное выше, можно утверждать, что семантическая структура слова

130

её развёрнутое описание в словаре (то есть создание базы данных для различных семантических исследований) в значительной степени влияет на выбор типа словаря: для решения такой задачи оптимальнее всего именно недифференциальный словарь, поскольку в дифференциальных словарях из-за особенностей отбора материала и структуры невозможно рассматривать семантику слов как единую систему.

Образцы словарных статей

густая каша сущ. Еда густой консистенции (обычно из крупы или муки). Готовили разные густые каши: варили густую кашу из крупы, варили и так называемую «сечёную» густую кашу. Варили также густую кашу из ржаной муки. Ещё варили картофельную густую кашу в Занте; когда заканчивали какую-нибудь полевую работу, варили густую кашу, чтобы в следующем году всё росло гуще в Еросе; утром, когда заканчивали /стирать бельё/, тут же снова варили густую кашу, чтобы бельё не расползалось, а становилось плотнее в Нице; густую кашу варили, когда стригли овец, чтобы шерсть была густой в Курсишах; пока варили густую кашу, детям не давали есть её полусырой, чтобы не было многословия и язык не болтал «пле, пле!» в окрестностях Валмиеры. // Еда густой консистенции, сваренная из картофеля и крупы, реже из картофеля и муки. если репа и мука, то это настоящая густая каша в Нице; в Аугшземе, Видземе, Северной Латгалии. подогретая (также повторно сваренная) густая каша – густая каша из картофеля и муки. повторно сваренную густую кашу – в картофельную густую кашу добавляют молоко и немного пшеничной муки в Снепеле; также в Арлаве. картофельная густая каша – густая каша из картофеля. В Казданге. белая (также репная) густая каша – густая каша из картофеля. репную густую кашу, белую густую кашу – так её называют. Её разминают толкушкой в Айзвики; белая густая каша, размятая без крахмала в Нице; белая густая каша — это та же репная густая каша в Калетах; также в Барте, Дунике, Доле, Эмбуте, Грамзде, Гробине, Лайдзе, Лубезере, Нигранде, Ногале, Приекуле, Стелпе, Упесгрива, Ужаве, Вандзене, Вецсауле. □ густая каша с поджаренной мукой – густая каша из поджаренной ржаной муки. В Поциеме. □ густая каша «букстини» – а) густая каша из картофеля и крупы в Айзупе, Либаге, Пастенде, Пилтене, Ренде, Сабиле, Валгале. б) густая каша из картофеля и муки. В Маткуле. □ густая каша с тёртыми клёцками (также «кумашину» каша) – картофельная густая каша с клёцками из тёртого картофеля. густая каша с тёртыми клёцками – это тёртые клёцки, как «чёрпи», в репной густой каше в Нице; раньше «кумашину» кашу готовили так: натирали репу, сливали с неё отвар, добавляли в тёртую массу немного соли и варили эти тёртые клёцки – «кумашины» в Нице. □ гладкая густая каша – густая каша из тёртого картофеля. гладкая густая каша – натирают репу, отжимают, в отжатой тёртой репе варят густую кашу, добавляют молоко, соль; при еде кладут сливочное масло в Занте. □ густая каша на хлебной закваске – густая каша, сваренная на хлебной закваске. В Барбеле, Бауске, Бирзгале, Элкшни, Лаши, Наутрене, Сабиле, Слате, Валгале, Вецумниекосе, Засе. □ эстонская густая каша – густая каша из картофеля и крупы. В Циргалосе. □ смешанная густая каша – густая каша из картофеля и муки. В Барте. □ кратная густая каша EH I 643 Каша из ячневой крупы и картофеля (miežu putraimu un katrupeļu biežputra). □ густая каша из Ламбарте – густая каша из картофеля и крупы. сварил густую кашу по-ламбартски! /Ламбарте – усадьба в Иецаве

131

деревне/ так у нас все говорили. tā / густая каша/ — в Иецаве картофель с кашей из свёклы. □ смешанная густая каша — густая каша из картофеля и крупы. В Малпилсе, Снепеле. □ хлебная густая каша — густая каша, сваренная из затора. В Яунсауле, Ласах, Скайсткалне, Вараклянах. □ немая густая каша — а) густая каша, которую варят и едят молча в новогоднюю ночь (чтобы увидеть во сне события наступающего года). В Бунке, Цираве, Дуналке, Эмбуте, Гудиениекос, Казданге, Приекуле, Раньках, Рудбаржах, Скрунде. б) густая каша из тёртого картофеля (и крупы) (её нужно быстро сварить, чтобы не пригорела) в Приекуле, Тадайкос. □ мусинама густая каша. ME II 671, 672 густая каша, сваренная из мелкой муки с небольшими кусочками шпика (no smalkiem miltiem ar maziem speķa gabaliņiem vārīta biezputra). □ натна густая каша — густая каша из картофеля и крупы. nātna biēspūtra – крупу варят до полной мягкости, затем добавляют картофель в Курсишах; также в Эзере, Зурах, Курмале. □ петербургская густая каша индивидуальное употребление — густая каша из картофеля и крупы. Pēterburgas biēzputra – моя мать говорит: она долго остаётся горячей, можно отвезти её в Петербург в Джуксте. □ густая каша на вербное воскресенье — густая каша, которую варят в Вербное воскресенье, чтобы ягнята хорошо росли. В Дикли. □ густая каша пу́р(е)ниеку — густая каша из картофеля и крупы. В Цере. □ густая каша полудамашка — густая каша из картофеля и крупы или муки. В Барте, Калетах, Приекуле, Пурмсатах, Вирге; ME III 424 каша из муки и крупы (biezputra no miltiem un putraimiem) в Калетах или из картофеля и муки (vai arī no kartupeļiem un miltiem) в Дунике. □ полунатная густая каша — густая каша из картофеля и крупы или муки. pusnātnu biezputru pagatavuoja nuo miežu putraimiem un kartupeļiem в Приекуле; также в Айзпуте, Алсунге, Бунке, Цираве, Дуналке, Эмбуте, Гавиезе, Грамзде, Юркалне, Калетах, Кроте, Курмале, Нигранде, Пилтене, Планице, Рудбаржах, Вирге, Зурах; ME III 431 в Вентспилсе. □ тёртая (также ривата, ривота) густая каша — густая каша из тёртого картофеля. rīvuota biēspūtra... картофель натёрли, отжали мучной отвар, положили в горшок, добавили молока, помешивали в Барте; также в Цираве, Дуналке, Гробине, Пилтене, Стенде. □ густая каша со шпиком — густая каша из ржаной муки (раньше вместе с отрубями). В Бунке. □ тянутая густая каша — густая каша из картофеля и муки. В Цираве. □ крахмальная густая каша — картофельная каша с крахмалом. stērķeļu biēspūtra/bija/. сами натирали сырую репу... в один из субботних вечеров варили эту кашу. белую репу очищали, варили, толкли, пока она не становилась мягкой. если хозяин был хороший, добавлял молоко, другие вмешивали крахмал в тот же отвар /воду, где варился картофель/, добавляли соли по вкусу. мешали всё вместе на огне, чтобы крахмал загустел в Нице. □ рассыпчатая (также разделённая) густая каша — густая каша из картофеля и крупы либо из картофеля и муки. šķetinātā biēspūtra – картофель с крупой вместе. мясо тоже можно варить внутри; варят также с молоком в Занте; также в Айстере, Ивандэ, Кроте, Курмале, Пилтене. □ сумасшедшая густая каша — густая каша из картофеля и муки либо из картофеля и крупы. trakā biēspūtra – так она буйно кипит при варке в Рудбаржах; также в Угале. □ густая каша «вадмалу» — густая каша из картофеля и муки в Дзирах. □ падчерица густой каши — довольно жидкая густая каша из ячменной муки (также из картофеля), сваренная вместе с мелко нарезанным и поджаренным мясом. В Розенах. ◊ берёзовая каша (также берёза) (также biezaputra) — берёзовые прутья; порка

132

берёзовой кашей из берёзовых прутьев — детские розги для порки, которые стоят за балкой, застряв там, в окрестностях Валмиеры; dabūšvél bērza bízaputrys, ka naklauseis в Калупе.

buōmis; buōms сущ. 1. Толстый, длинный, обычно необработанный кусок дерева; толстая деревянная жердь. buōmi bi visādi. bi mazi buōmīši – kuoķi, gludi nuōgludināti ar asu galu. ar buōmīti vēla baļķus в Вецате; жерди для перекатывания брёвен. жердь для ломания льда примерно полторы сажени длиной. шест для копья — гладкий, с острым концом, с рукоятью и насечкой в окрестностях Валмиеры; когда сушат зерно на овине, люди перетаскивают его вилами с помощью жерди в Еросе; жердь подсовывают под нижнюю часть картофельной кучи и несут к большей куче в Лауциене; если дороги плохие, корни выкапывают, обрубают концы и вытаскивают жердью в Курсишах; а толстыми жердями расчищают камни с дороги [вынимают из земли] в Джуксте; □ ленив как жердь — очень ленивый. ты всегда ленив, будто жердь в Синоле; ленивый, как жердь: его толкают и пихают в Марциене; также в Лаздоне, Праулиене. □ тяжёлый как жердь — очень тяжёлый. он тяжёлый, как жердь в Еросе. □ неподвижный как жердь — очень неподвижный. неподвижный как жердь — не может пошевелиться, так его избили в Ренценах; также в Ранке. □ ленивая жердь. ME I 362 Faulenzep. □ под него надо подложить жердь — так говорят о человеке, которого трудно разбудить и поднять. утром не встанет на работу — придётся жердь под бока подкладывать в Синоле. □ ходит как жердь. ME I 362 он ходит как рукоять кнута, задевая всё вокруг (viņš iet kā pātagas kāts, visur piegrūzdamies). ◊ (как) жердью поднимать — говорят о ленивом человеке. он словно жердью поднимаемый, подгоняемый в окрестностях Валмиеры; он ленив, не встаёт, его приходится поднимать жердью в Синоле. ◊ словно жердью по лбу (также по голове) — говорят, если внезапно узнают что-то неожиданное, поразительное. он сказал такое слово, будто жердью по лбу ударил, в Синоле; словно жердью по голове, словно молотком по лбу, словно палкой по голове — что-то неожиданное, известие о страшном происшествии в окрестностях Валмиеры. // Длинная толстая жердь для закрепления воза с сеном, зерном и т. п. на воз с сеном надо положить жердь в Лимбажи; большие возы нагружали — поперёк клали жердь, и мужчины привязывали её верёвками в Иецаве; жердь для воза, то есть жердь для крепления воза в Светциемсе; эта толстая жердь, которую кладут поперёк воза с зерном в Праулиене; жердь поперёк [возу] и привязать тройной верёвкой в Нигранде; воз связывали жердью в Калнцемпью; собирают воз, сверху поперёк кладут жердь в Дигнайе. □ жердь для копья — лентяй. эти здоровенные жерди сами не двигаются, даже если у них здравый ум в Сайкаве; как же такого лентяя с места сдвинуть, чтобы дело сделать в Праулиене; EH I 259 лентяй, неумелый работник (sliņķis, neveikls strādnieks) в Сайкаве. buōms в Гробине, Нице, Попе, Руцаве, Стразде;

LLVV II 109 bomis; EIV I 196 buōmis, ME I 362, EH I 259 buōmis.

2. Валец для ткацкого стана. Во второй половине XIX века во всей Видземе у валиков было два параллельно употреблявшихся общих названия — kuoķi и buomji, наряду с которыми сохранялись несколько старых названий и возникли некоторые новые. Alsupe DLJ 158; buomis — круглая деревяшка, на которую перед ткачеством наматывают основу в окрестностях Валмиеры; griēža tuo audēklu us tuo buōmi, ta tur i niītis, jānīti un ta jāķemmē Jērčenos; veļku buōmis vēl ir, ap tuo veļki apkārt aptinušies, un tas uōtrs buōmis ir, ap kuo tinās apkārt

133

drēbe Iecavā; ka sagriesc [velku dzijas] šitai būomi iekšā, ta viņu tik vēr nītēs Bruknā; □ baķa buomis – навой основы в Rozēnos, dzeiņa buomis в Lielvārdē, Rembatē, džiju buomis в Kārķos, mētu buomis в Allažos, uzgriežamais buomis в Alsvīkos, Cirgaļos, Dūrē, Koknesē, Priekuļos и uzveļkamais buomis в Lizumā. Alsupe DLJ I 160–161. □ dzīvu buomis – навой основы. dzīvu buōmis, ku dzīves tinās riņķī EĪV I 196. □ lielas buomis – навой основы. tas i pakaļč vai lielās buōms [stellēm], ku neaūstās aūdākļc riņķi. atlaiden laiž no lielā buōm Jeros; также в Kārķos, Bruknā; Baižkalnā, Koknesē, Rozēnos и Vecpiebalgā. Alsupe DLJ I 161. □ pakaļas buomis – навой основы. uz pakaļas buōma uzgrieže naaūstās dzijs в Sinolē; также в Jeros; pakaļējais buomis в Bilska, Vecpiebalgā. Alsupe DLJ I 161. □ šķēru buomis – навой основы. šķēru buōmi griež ar kuōku в Baunās; tūo sāuca pa šķēru buōmi, ku uzgriež aūdēklu EĪV I 196. □ drēb(j)u buomis – товарный вал. tas i drēbu buōmis, ap tūo tinās aūdēklis EĪV I 196. □ ieaužamais buomis – товарный вал в Mālupē, iegriežamais buomis в Lubānā, ragača buomis в Mālupē, šķīvja buomis в Ozolos, Vainižos, Vecpiebalgā, uztīnamais buomis в Lubānā и zvaigžņu buomis в Liepā. Alsupe DLJ I 158. □ lejas buomis – товарный вал. lejas buōcms ā bij āpāls, tik nu vienā pusē iskala reni, lei vār iestiprināt aūdēklu ā vēldeni в Vecpiebalgā; также в Mālupē и Skujenē. Alsupe DLJ I 158. □ ragainais buomis – товарный вал. tām [veltnim] i tie ragi, kuo pagriež, pa ragainuo buōmi sāuc в Kārķos; также в Suntažos. □ krišu buomis – вал, по которому проходит сотканное полотно. steļļu krišu buōmis ir priekšas buōmis, tām iēt gotavais aūdaklis p°ari Sinolē; kru°šu buēm's i.r audēišai pret kru°tiem Praulienā; tūr i rencbuōmis, ku tinās riņķi, krušu buōmic, ku iēt pāri tas aūdēklis в Trikatā; также в Baunās, Burtniekos, Jērcēnos, Mālpilī, Rencēnos, окрестностях Valmieras, Vecpiebalgā; EĪV I 196; ME I 362. □ ceļu buomis – перекладина для натяжения полотна и отделения ног ткача от товарного вала. В Allažos, Alsvīkos, Annā, Cēsīs, Dzērbenē, Ilzenē, Katlakalnā, Lielvārdē, Lizumā, Mārcienā, Mēdzulā, Priekuļos, Rīgā, Siguldā, Skujenē, Turaidā, Vaidavā, Vainižos, Vecatē, Veclaicenē, celgalu buomis – в Liepā, Morē, Sērmūkšos, kāju buomis – в Baunās, Cirgaļos, Launkalnē и Vijciemā. Alsupe DLJ I 164. □ kemlādes buomis – часть ткацкого стана — деревянная деталь, к которой крепится kemlādi (деталь, куда вставляют бердо). blākus nīšu buō°mīšam i kemlēdes buō°mīc в Vecpiebalgā. □ sistavas buomis – часть ткацкого стана — деревянная деталь, к которой крепится sistavu в Rankā. □ nīšu buomis – держатель ткацкого аппарата. В Alojā, Birzuļos, Cēsīs, Ērgļos, Jaunpiebalgā, Kosā, Lielvārdē, Limbažos, Rozēnos, Sērmūkšos, Smiltenē, Trikatā, Turaidā, Vainižos, Vecpiebalgā и Viļķenē. Alsupe DLJ I 165. □ palaidžamais buomis – палочка для поворачивания навоя основы в Svētciemā и Vecatē. Alsupe DLJ I 164.

LLVV II 109 устар.; EĪV I 196; ME I 362; EH I 259.

3. Часть отдельных орудий, устройств, конструкций. ecežam i kuōk va dzelž taps, kas visos buōmos i pamīš в Laucienā; [деревянные бороны] a kuōka buōmi un kuōka puļķiem в Kursīšos; [плуги] priekšā un pakaļā bij buōmi Iecavā; garedeļ ratem pa·višem cēter buōm, katrę redļe dļ:žu buōm. redęl buōm no egęl un redęl v:rb

134

tâ-pat, ļe redels iznāk vieglak в Dundagā; buru buōmis, kuō lietuō piē sprītbuōras, a tuō tiēk pacēlīc galvenais vēja smēlēja stūris Niča; tas [плота] irkļis izlikc iz krušu buōma, ar tuō irklu tuō ūdeni škīr Sinolē. // Деталь прялки (закреплённая на так называемой груди прялки), в которую вставлены два стержня для держания шпуль. buōmīti ielikti stabiņi в Baunās; krušu buōmis, stabiņi, kur liek sp⁰āmus iešk. krūšu buōmis stāu iz krūc Sinolē. ME I 362 buomītis, часть прялки kuoks, kurš iestiprināts uz rāceņa un kurā stāv ruociņas. // EH I 259 шестигранный или восьмигранный деревянный брусок, расположенный под бортами телеги и скрепляющий остальные её части (шестигранный или восьмигранный кусок дерева под бортами телеги, соединяющий остальные её части), в Džūkstē.

4. Загородка; барьер. nabrāuc, redzi, ko ceļam priška būms, kod būmi pacelēs, variēs brāukt в Ziemeri; vāl nūñe buēnīs bīj priēška - ar zīrgu tyltām brōukt pāri nādrīkst в Lazdonā.

Заимствовано; см. ME I 362, а также лит. bōmas «подъёмный шест» и эст. pōm то же, из нижненем. bōm «дерево».

LITERATŪRA

B u š m a n e B., K a g a i n e E. 1980: Izlokšņu vārdnīcu tipi un latviešu dialektālo vārdnīcu veidošanas jautājumi. – LPSR ZA Vēstis 8, Rīgā: Zinātne, 59–75.

DLJ I – Dialektālās leksikas jautājumi 1, Rīga: Zinātne, 1986.

EH I–II: E n d z e l ī n s J. un H a u z e n b e r g a E. Papildinājumi un labojumi K. Mühlenbacha Latviešu valodas vārdnīcai 1–2, Rīgā, 1934–1946.

ĒIV I – K a g a i n e E., R a g e S. Ērģemes izlokšņu vārdnīca 1, Rīgā: Zinātne, 1977.

K a g a i n e E. 1985: Apvienotās latviešu izlokšņu vārdnīcas veidošanas problēmas. – Valodas aktualitātes 1984, Rīgā: Zinātne, 64–86.

K a g a i n e E. 1992: Semantiskie dialektismi Ziemeļrietumvidzemes izlokšņēs, Rīgā: Zinātne.

L a u m a n e B. 1979: Lietuviešu valodas atlants. – LPSR ZA Vēstis 2, Rīgā: Zinātne, 150–155.

LKA I – Lietuvių kalbos atlasas 1, Leksika, Vilnius: Mokslas, 1977.

LLVV II – Latviešu literārās valodas vārdnīca 2, Rīgā: Zinātne, 1973.

ME I–IV – M ü l e n b a c h s K. Latviešu valodas vārdnīca. Rediģējis, papildinājis, turpinājis J. Endzelīns 1–4, Rīgā: K ultūras fonda izdevus, 1923–1932.

R e ķ ē n a A. 1985: Par augšzemnieku dialekta Kalupes izlokšnes priedēkļverbu semantiskajām atšķirībām no latviešu literārās valodas. – Valodas aktualitātes 1984, Rīgā: Zinātne, 87–97.

R e ķ ē n a A. 1989: Aizguvums – semantikas diferencētājs. – Baltistica 3 (1) priedas, Vilnius: Mokslas, 173–178.

S o r o k o l e t o v F. P., K u z n e c o v a O. O. 1987: Očerki po russkoj dialektnoj leksikografii, Leningrad: Nauka.

SEMANTINIO ASPEKTO VAIDMUO PASIRENKANT TARMIŲ ŽODYNO TIPĄ

Santrauka

Vienas iš svarbiausių tarminių žodyno aspektų yra semantika. Todėl žodyno tipo pasirinkimą iš dalies sąlygoja išplėstinė žodžių semantinės struktūros charakteristika, kurią kaip darnų kalbos

135

sistemą galima geriau parodyti būtent nediferenciniame žodyne. Jeigu žodyną sudarytume pagal diferencinių žodynų principus, t.y. vien iš semantinių tarmybių ir bendrinės kalbos žodžių tarminių reikšmių, ši sistema būtų suardoma, konkrečios tarminės reikšmės vieta bendrojoje žodžio semantikos struktūroje nebūtų aiški. Šitaip gerokai sumažėtų informacijos kiekis, tokios medžiagos nebūtų galima įtraukti į bendrąją žodžio reikšmių analizės schemą. Žodžių semantinės struktūros kaip darnios sistemos parodymas leidžia atskleisti reikšmių raidos asociatyviuosius bei kitokius ryšius, genetines ir tipologines paraleles ir kitus aspektus. Tada ir tarmių semantinius duomenis galima įtraukti į bendrąjį kontekstą.

DIE ROLLE DES SEMANTISCHEN ASPEKTS BEI DER TYPUWAHL FÜR MUNDARTWÖRTERBÜCHER

Zusammenfassung

In dialektalen Wörterbüchern ist neben anderen informativen Angaben (z. B., über das Fixierungsareal eines Wortes, seine Herkunft, grammatische Besonderheiten u. dgl.) der semantische Aspekt, Angaben zu Bedeutungen und zum Gebrauch in einer Mundart, Mundartgruppe oder einem Dialekt aufgezeichneter Wörter am wesentlichsten. Eine eingehende Charakteristik der semantischen Wortstruktur im Wörterbuch beeinflußt in hohem Maße auch die Wahl des Wörterbuchtyps. Zur Bewältigung dieser Aufgabe ist gerade nichtdifferenzierendes Wörterbuch am optimalsten, denn in differenzierenden Wörterbüchern läßt sich die Wortsemantik (wegen Materialauswahl und Aufbauspezifik) nicht in einem einheitlichen System betrachten. In differenzierenden Wörterbüchern wird auch die Wortsemantik differenziert widergespiegelt (semantische Dialektismen, dialektale Bedeutungen allgemeingebräuchlicher Wörter); derart werden bei allgemeingebräuchlichen Wörtern, die den Grundfonds des mundartlichen Wortschatzes bilden, in differenzierenden Wörterbüchern die systemischen Relationen und die assoziativen Verbindungen zur Bildung von sekundären Bedeutungen aufgehoben. Bei Widerspiegelung im Wörterbuch nur einer dialektaler Bedeutung des allgemeingebräuchlichen Wortes bleibt das Faktum der Plazierung dieser dialektalen Bedeutung in der semantischen Gesamtstruktur des Wortes ungezeigt. Somit wird der Umfang der semantischen Information merklich reduziert, und es ist nicht mehr möglich, das Material ins Schema der semantischen Wortanalyse einzufügen, (regelmäßige und unregelmäßige) Übertragungen der Wortbedeutungen sowie Bildungsmodelle der Bedeutungen festzustellen. Die Widerspiegelung der semantischen Wortstruktur in einem einheitlichen System dagegen läßt die assoziativen Relationen zur Bildung von Bedeutungen, genetische und typologische Parallelen in der Struktur von Wörtern bestimmter Semantik u. ä. Aspekte aufdecken und somit auch Fakta der mundartlichen Semantik in den gemeinsamen Forschungskontext einbeziehen.

136