ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLI (1999)

Обзоры. Рецензии. Заметки. Мнения. Обзоры. Наблюдения. Обзоры. Рецензии. Примечания

ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ТРУД ПО ЛИТОВСКОЙ АНТРОПОНИМИКЕ

Alvydas Butkus. Lietuvių pravardės, Kaunas, 1995: Aesti, 464 P.

Новые труды по литовской антропонимике — явление поистине нечастое. Поэтому их следовало бы обсуждать и оценивать особенно подробно. Однако этого не произошло с работой А. Буткуса о прозвищах. Помимо аннотации Д. Свидерскене¹ и рецензии Ю. Люткуте², о данном значительном исследовании, по-видимому, больше не говорилось.

При чтении «Литовских прозвищ» и сравнительно частом использовании этого исследования при работе над различными трудами по литовской антропонимике и топонимике у автора этих строк возникли мысли, которые и хотелось бы изложить в этой рецензии³.

Книга А. Буткуса — совершенно новый труд в нашей антропонимике, и это прежде всего обусловлено выбранным объектом исследования — литовскими прозвищами. До сих пор о них действительно не писали столь подробно: есть содержательная научная статья Ж. Урбанавичюте и В. Жичкуте⁴, а также несколько популярных статей о прозвищах. Правда, прозвища, или личные имена прозвищного происхождения, упоминаются в некоторых трудах по исторической антропонимике⁵, однако это, разумеется, не связано с подробной оценкой или исследованием современных прозвищ.

Работа состоит из двух частей. В первой автор анализирует литовские прозвища (с. 19–134), а вторая часть представляет собой большой словарь всех собранных прозвищ, в котором зафиксировано около 22 500 антропонимов (с. 135–462). Такая структура книги — несомненное её достоинство, поскольку научное исследование прозвищ и его выводы, а также представленный здесь полный корпус изученных личных имён действительно неразрывно связаны. Кроме того, именно это позволило автору не перегружать первую часть

¹ Baltistica 31(1), 1996, 128–129.

² Люткуте Ю. Новое о старом. – Darbai ir dienos 2(11), 1996, 246–248.

³ На одной из титульных страниц книги указано, что В. Мациявскене является одним из рецензентов работы. Высказанное до выхода «Литовских прозвищ» — краткая рекомендация небольшого объёма опубликовать эту работу. Более подробная оценка книги приводится здесь.

⁴ Урбанавичюте Ж., Жичкуте В. Литовские прозвища. – Kalbotyra 26(1), 1974, 55–61.

⁵ Ср. Зинкявичюс З. Литовская антропонимика, Вильнюс: Mokslas, 1977; Мацейскене В. Образование литовских фамилий, Вильнюс: Mokslas, 1991 и др.

232

положения заключительной и исследовательской частей, иллюстрируемые данными, при этом все прозвища приведены в словаре⁶.

Первая часть работы, названная в предисловии монографией (с. 7), состоит из «Введения», 12 глав и раздела «Заключительные замечания». Структура работы обусловлена её целями.

Прозвища, как и другие имена собственные, можно рассматривать в различных аспектах. Автор рецензируемой работы сосредоточил основное внимание на исследовании мотивов литовских прозвищ, попутно затронув также вопросы образования некоторых прозвищ (родовых, присловных, обозначающих место жительства). При классификации мотивов выделилось одиннадцать групп, каждая из которых рассматривается в одной из одиннадцати глав работы (включая раздел «Немотивированные прозвища»), а в двенадцатой представлен портрет литовца, составленный на основе наиболее характерных и частотных мотивов прозвищ.

Учитывая, что эта работа является первым подробным исследованием литовских прозвищ, автору пришлось многое сказать, так сказать, впервые. Так, во «Введении» рассматривается понятие прозвища, ведётся полемика по этому вопросу с лингвистами других стран, в трудах которых изложено иное мнение, и, наконец, приводится следующее определение прозвища: «прозвищем считается неофициальное личное имя, сообщающее о каком-либо свойстве того, кому дано прозвище» (с. 21). Этого понимания прозвища автор последовательно придерживается во всей работе. Не отрицая по существу приведённого определения, можно было бы задуматься, не лучше ли вместо свойство того, кому дано прозвище употребить свойство человека⁷.

Далее во «Введении» объясняются причины возникновения и употребления прозвищ, выделяются ономастическая (объективная) и психологическая (субъективная) причины. Можно было бы добавить, что во многих случаях они неразрывно связаны и дополняют друг друга: ономастическая причина обусловливает необходимость возникновения прозвища, реализовать которую помогает психологическая причина употребления прозвищ.

Там же, в разделе под названием «Мотивы прозвищ», упоминается сложная проблема мотивации прозвищ. Высказывается мнение, что прозвища, в отличие от других имён, «имеют аутентичную ономастическую мотивацию» (с. 26). Далее утверждается, что прозвища — это «мост из общеупотребительной лексики в ономастику» и что они «несомненно, имеют также понятие» (там же). Из сказанного ясно,

⁶ Правда, при чтении первой части книги иногда (особенно в тех случаях, когда утверждения и аргументы автора вызывают сомнения или могут быть истолкованы иначе) не помешало бы больше примеров. Это пожелание продиктовано, помимо прочего, современным уровнем литовской антропонимики, который свидетельствует о том, что нередко именно материал, то есть собранные и представленные данные, является единственным аргументом, подтверждающим положения исследования.

⁷ Ср. определения термина прозвище, приведённые в других трудах по антропонимике и словарях терминов. См.: Gaivenis K., Keinys S. Kalbotyros terminų žodynas, Kaunas: Šviesa, 1990, 154; Maciejauskienė V. Lietuvių pavardžių susidarymas, 17–18.

233

каких установок при оценке прозвищ как собственных имен придерживаются в работе. Однако, учитывая, что в книге прозвища классифицируются и исследуются именно по мотивам их возникновения, можно было бы пожелать более широкого обсуждения и комментирования сложной проблемы мотивации прозвищ.

Мотив прозвища — обозначение какой-либо отличительной особенности человека, благодаря чему он индивидуализируется. Этих особенностей много и они разнообразны; в работе они разделены на десять групп: физические особенности, родство, деятельность, содержание речи, характер, ассоциации, место жительства, имущество, происхождение и национальность, другие мотивы (с. 26–27). Это мнение автора книги (другой исследователь, возможно, предложил бы иную классификацию), и с ним можно согласиться. Сомнение вызывает лишь название шестой группы — ассоциации, — выделяющееся на фоне других чрезмерной абстрактностью. Тем более что имеются в виду только «ассоциации, вызываемые фонетикой имени или фамилии человека, реже — семантикой» (с. 27), тогда как на с. 25 утверждается, что ассоциации являются определенной предпосылкой «превращения нарицательного слова в имя». Следовательно, по-видимому, во многих случаях при возникновении прозвищ без ассоциаций не обойтись.

Одной из целей автора книги было выявить географические особенности мотивов литовских прозвищ. Для этого, сочетая лингвистические, этнографические, фольклорные и исторические критерии, выделены следующие этнографические регионы Литвы: Занеманье, Дзукия, Аукштайтия, Средняя Литва и Жемайтия; их границы определены очень подробно (с. 29–30). После этого приводятся основные мотивы прозвищ и различия в их употреблении в разных частях Литвы (с. 30–31). Выясняется, что в Дзукии и Аукштайтии наиболее частым мотивом прозвищ является родство, а в Жемайтии, Занеманье и Средней Литве — физические особенности. Кроме того, прозвищ, мотивом которых служит деятельность человека, больше у жителей Занеманья и литовцев Средней Литвы и значительно меньше — у дзуков. В Жемайтии и Средней Литве чаще, чем в других местах, встречаются прозвища, возникшие под влиянием содержания речи человека и т. д. Автор представляет статистическую картину частотности мотивов прозвищ в разных частях Литвы (подсчитанную в процентах). Это очень интересные данные.

Во «Введении» также рассматривается проблема образования прозвищ и его связи с мотивацией (с. 31–34), а в конце дается обзор исследований прозвищ (он больше подошел бы к началу «Введения», например, после обсуждения понятия прозвища или перед ним).

Прозвища, классифицированные по мотивам, в книге рассматриваются в порядке иерархии мотивов. Поэтому в первой главе работы обсуждаются прозвища с наиболее частым мотивом возникновения. Это различные физические особенности именуемого человека (глава названа «Прозвища, связанные с физическими особенностями»). Все приводимые здесь прозвища классифицируются очень подробно и тщательно: 1. Внешность (далее подразделяется на особенности головы и лица, рост, телосложение, руки и ноги, одежду, осанку, другие особенности внешности). 2. Речь (произношение, качество голоса, неречевые звуки, издаваемые органами речи). 3. Моторика (подразделяется на походку и другие движения). 4. Потенция (проворство, медлительность, сила, сла-

234

бость, глухота и немота, плохое зрение, другие особенности). 5. Физиология.

Таковы рамки классификации прозвищ в этой главе. Прозвища в каждом подразделе далее распределяются по еще более мелким группам: например, произношение подразделяется на шепелявость, быструю речь, невнятную речь, заикание, шепот, иное произношение (с. 51–52); особенности головы и лица — на волосы, бороду и усы, лицо, части лица, голову, шею (а, например, части лица далее подразделяются на нос, глаза, зубы, рот, губы, уши, подбородок) и т. д.

Столь же подробно и тщательно классифицируются прозвища не только в первой главе, но и в остальных. Так, в третьей главе работы рассматриваются прозвища, мотивом возникновения которых служит деятельность именуемого человека (глава названа «Прозвища, связанные с деятельностью»). Сначала они распределяются по пяти мотивам (ремесло и служба, увлечение, бизнес, ситуация, пребывание), а прозвища, возникшие по другим мотивам, связанным с деятельностью человека, объединяются в шестую группу. Затем первая группа мотивов (ремесло и служба) подразделяется на: а) ремесло, профессию (с. 68), б) службу, должности (с. 72), а подгруппа а) снова детализируется — кузнецы, портные, сапожники, колесники, мастера по изготовлению колес, плотники, бондари и т. д. (еще около 20 названий ремесел и профессий!) (с. 68–72).

Во всех главах указывается частотность прозвищ, возникших по тем или иным мотивам, приводятся статистические данные.

Вызывает восхищение тщательность и изобретательность автора работы, которых, вне всякого сомнения, потребовали столь подробная классификация прозвищ и статистическая обработка данных, представленных в книге. За это можно сказать ему много добрых слов, выражая тем самым и одобрение проделанной работы.

Если бы прозвища по мотивам их возникновения классифицировал другой исследователь, возможно, сейчас у нас был бы несколько иной вариант их распределения. Ведь при составлении столь подробной, расчлененной до мельчайших деталей классификации очень непросто избежать и чрезмерно субъективной оценки того или иного прозвища. Так, например, на с. 36 автор не согласен с тем, что прозвища, мотивом которых является воровство, следует относить к прозвищам, обозначающим черты и особенности характера. В книге прозвища этого типа представлены в третьей главе, где рассматриваются мотивы, связанные с деятельностью, обусловившие возникновение прозвищ такого типа. Третий подраздел мотивов, озаглавленный «Бизнес», делится на торговлю, воровство, охоту, рыболовство, собирательство и другие виды деятельности, а к мотиву «воровство» отнесены прозвища Avininkas, Vištinis, Šūrvagis, Vištavagis (по названиям объектов воровства), Lāpė, Vānagas (прозвища похитителей кур) и т. п. Не целесообразнее ли было бы называть такие прозвища ситуационными, рассматриваемыми в следующем подразделе под заголовком «Ситуация»? Учитывая, что в книге рассматриваются только прозвища сельских жителей, можно предположить, что человек лишь однажды взял что-то чужое, и на всю оставшуюся жизнь за ним «закрепилось» прозвище, связанное с этим происшествием.

235

Таких сомнений можно было бы высказать и больше, однако они никоим образом не опровергают позицию автора работы, а представляют собой лишь очередной случай субъективной оценки того или иного прозвища, выражение иного мнения.

Вторая часть книги «Литовские прозвища» — это «Словарь прозвищ» (с. 135–462). Представленные в нём личные имена (около 22 500) — поистине огромное богатство литовской антропонимии, свидетельствующее о том, как много сделано для систематического и методичного сбора наших прозвищ. Тем более что записывать их действительно нелегко (трудно выяснить подлинные мотивы возникновения прозвищ, необходимо помочь информанту преодолеть определённый психологический барьер и т. п.).

В словаре прозвища приведены в алфавитном порядке, указаны их мотивы, локализация (с точностью до окрестностей) и другие сведения. Как сказано в разделе «Структура словаря», «... прозвища транспонированы в литературный язык» (с. 137). Имеется в виду нормализация прозвищ с кратким указанием того, как она проводилась: морфологические диалектизмы сохранены, из фонетических диалектизмов оставлены те, которые мотивируют прозвище (например, Alyvos Vumždis, Kuoti-nas), ударение в прозвищах нормализовано (исключения сделаны только для прозвищ, возникших из не ставшего существительным междометия, например, Supranti Ūfa, и для тех, у которых есть суффиксы с диалектным ударением, например, у каунасцев -aitė, -ybė и т. п.) (с. 138).

Прозвища — имена собственные. Наряду с нашими топонимами, именами и фамилиями они являются неотъемлемой частью литовского именника. Как известно, топонимы нормализуются в соответствии с определённой традицией, сформированной литовскими языковедами ещё до войны; важнейшие её принципы были закреплены не в одной работе послевоенных языковедов нормативного характера. Для официального употребления в литературном языке рекомендуются, то есть считаются нормативными, произношения топонимов в литературном языке, а не диалектные. В литературный язык транспонируются только закономерные фонетические особенности диалектов. Всё остальное — нерегулярные фонетические изменения, особенности словообразования и т. п. — в топонимах сохраняется⁸.

По тем же принципам нормализуются и рекомендуются для официального употребления в литературном языке литовские имена.

С нашими фамилиями дело обстоит иначе. Они не нормализуются, и причина этого в том, что наши фамилии — не только языковой, но и определённый юридический факт. Таким образом, официально функционируют литовские фамильные формы как правильные с точки зрения литературного языка, так и диалектные, а также искажённые различными способами, полонизированные и т. п.⁹.

О вопросах нормализации прозвищ до сих пор, по-видимому, нигде подробно не говорилось (имеются в виду только литовские прозвища). Из сказанного автором,

⁸ Подробнее о принципах нормализации топонимов см.: Vanagas A. Vietovardžių norminimo principai. – Gimtoji kalba 4, 1991, 11–14.

⁹ Подробнее см.: Lietuvių pavardžių žodynas 1, Vilnius: Mokslas, 1985, 16–18; Maciejauskienė V. Lietuvių pavardžių vartosena. – Gimtoji kalba 7, 1994, 1–3.

236

можно понять, что, по-видимому, стремились придерживаться уже утвердившихся принципов нормализации топонимов. Правда, исключение делается для тех фонетических диалектизмов, которые, как утверждается, «мотивируют прозвище» (с. 138). Видимо, так поступают и с закономерными, и с нерегулярными фонетическими особенностями диалектов (из двух приведённых здесь примеров это неясно). Тем самым как будто признаётся, что прозвища, будучи весьма специфическими словами (личными именами), могут нормализоваться несколько иначе, чем, например, литовские топонимы.

Прозвища — н е о ф и ц и а л ь н ы е личные имена, которые функционируют в весьма ограниченной среде, чаще всего — на территории деревни, где живёт человек, получивший прозвище. Возникшие в пределах того или иного диалекта формы, несомненно, отражают все особенности конкретного диалекта, его своеобразие. Какую пользу приносит нормализация прозвищ? Тем более что они (как по отдельности, так и все вместе) никогда не будут предлагаться для употребления в официальном литературном языке. Если бы в словаре были приведены аутентичные, диалектные формы прозвищ, он стал бы бесценным источником данных об исчезающих литовских диалектах. Указанные при прозвищах сведения об их локализации при необходимости облегчили бы транспонирование личных имён в литературный язык, а специалистам во многих случаях это было бы нетрудно сделать. Следует упомянуть и ещё один способ представления прозвищ в словаре: после нормализованных личных имён можно было бы указать их диалектные формы. Так, зафиксировав также весьма необходимые данные диалектологии, работа приобрела бы бо́льшую научную ценность; кроме того, ею легко могли бы пользоваться все читатели, интересующиеся литовскими прозвищами.

Изложенными здесь соображениями о нормализации прозвищ ни в коем случае не хотелось оспорить выбранную автором установку, его позицию (это право исследователя). Всего лишь хотелось обратить внимание на то, что некоторые вопросы, связанные с нормализацией прозвищ, безусловно, заслуживают более подробного рассмотрения, которого не хватает в разделе «Структура словаря».

С нормализацией прозвищ (как и топонимов) связано также ударение в этих именах собственных.

В литературном языке наши топонимы произносятся с таким ударением, какое им придают жители тех мест, где топоним возник и функционирует. Таким образом, признаётся аутентичное ударение топонимов, и нормальным явлением считается то, что одно и то же по словообразованию и происхождению название места, функционирующее в разных районах Литвы, произносится неодинаково (например, Jõnalaukis, д. Йонавасского р-на и Jonãlaukis, д. Игналинского р-на; Lengvėniškės, д. Пренайского р-на и Lengveniškės, д. Зарасайского р-на). Нормализуются лишь случаи ударения в топонимах, связанные с закономерным оттягиванием ударения¹⁰.

Так же оцениваются и весьма распространённые в Литве варианты ударения одной и той же фамилии (например, Bálnanosis, Balñanosis, Balnanõsis; Dargūžis ir Dargužis). К ним

¹⁰ См. также Vanagas A. Принципы нормализации топонимов (2). – Gimtoji kalba 5, 1991, 4–7.

237

рассматриваются как равноправные, правильные, и все они предлагаются для употребления в литературном языке¹¹.

Видимо, те же принципы постановки ударения следует применять и к прозвищам. Таким образом, эти личные имена в литературном языке следовало бы произносить с таким ударением, какое им придают жители тех мест, где прозвище возникло и функционирует. Поэтому не вполне ясно, что имеет в виду автор книги, утверждая, что ударение в прозвищах, приводимых в словаре, нормализовано, и указывая на уже упомянутые исключения (с. 138). Неясности не возникло бы, если бы исследователь подробнее рассмотрел свою точку зрения на специфику ударения в прозвищах и их нормализации (или отсутствия нормализации).

Признавая актуальность, необходимость и ценность «Литовских прозвищ», можно сказать, что книга действительно заслуживает многих добрых слов. С другой стороны, выход новой работы по ономастике даёт возможность обсудить некоторые вопросы, связанные с исследованиями в этой области. Поэтому, помимо уже сказанного в рецензии, хотелось бы обратить внимание ещё на один-другой момент.

Литовская ономастика — сравнительно молодая отрасль нашего языкознания, поэтому авторы работ на эту тему нередко сталкиваются с проблемами употребления терминов.

Объект исследования ономастики — имена собственные, или онимы. Термин onimas, представленный и определённый в словаре терминов русской ономастики¹², употребляется в работах учёных разных стран, в том числе, разумеется, и Литвы. Следовательно, онимами должны называться все имена собственные литовского языка (топонимы, личные имена и др.). А совокупность имён собственных, или онимов, обозначается термином onimija¹³. Следовательно, не должно возникать никаких сомнений в том, что и прозвища являются онимами. Поэтому нельзя согласиться с автором рецензируемой книги, когда он называет онимами слова, от которых произошли (или могут быть образованы) прозвища (с. 25). Тем более что такое объяснение употребления термина onimas, основанное на том, что прозвища могут происходить как от нарицательных, так и от собственных имён, действительно неубедительно (см. сноску на с. 25). Согласно автору, онимы — это не только имена собственные, но и нарицательные слова. Ср., например, утверждения: «Онимы здесь — названия животных: Bebras, Lapė, Voverė...» (с. 37); «В качестве онимов берутся названия птиц с загнутыми клювами (самое частое прозвище — Vānagas)...» (с. 41); «Онимы здесь — названия мелких животных: Cýrule, Puokis...» (с. 45); «Реже онимами бывают личные имена и зоонимы (Rickus,... arklys, gaidys)» (с. 76) и др. Это в корне противоречит устоявшемуся в ономастической терминологии пониманию термина onimas. Правда, иногда слова, от которых образуется прозвище, называют не онимами, а обозначают как-либо иначе, например мотивирующее слово (с. 31), апеллятивы прозвищ (с. 75, 96, 99), но чаще всего для этого используется уже упомянутый термин onimas.

¹¹ Подробнее см. Maciejauskienė V. Употребление литовских фамилий, 5–6.

¹² Подольская Н. Словарь русской ономастической терминологии, Москва: Наука, 1978, 95.

¹³ Žr. Jakaitienė E. Lietuvių kalbos leksikologija, Vilnius: Mokslas, 1980, 86.

238

Здесь же можно обратить внимание на то, что при перечислении корней прозвищ, образованных от различных слов, в книге они пишутся с прописной буквы, например: Balt-, Juod-, Rud-, Žil- (с. 37), Murz-, Žebr- (с. 39), Maž-, Trump- (с. 45), Klib-, Šlub- и др. (с. 54) и т. д. В наших работах по антропонимике в таких случаях корни (основы) личных имен принято писать со строчной буквы¹⁴.

При рассмотрении одного из типов родовых прозвищ, то есть патронимических прозвищ, упоминаются термины tėvavardis и patronimas (с. 21, 57 и др.). Они употребляются как синонимы, поскольку оба обозначают одно и то же понятие — личное имя, образованное от имени, фамилии, прозвища отца и т. п. Это свидетельствует о том, что в книге не поддерживается рекомендация разграничивать эти термины, считая, что они обозначают понятия разного объёма (patronimas — любое производное от любого личного имени отца, то есть имени, фамилии, прозвища, псевдонима, а tėvavardis — производное от имени отца с патронимическим суффиксом)¹⁵.

Читая о патронимических прозвищах, можно заметить ещё несколько спорных утверждений. Так, например, на с. 21 говорится, что «в литовском языке отчество обычно бывает двухсловным (например, Adomo sūnus) или однословным, выраженным родительным падежом (Adomo)». Исходя из уже упомянутого понимания отчества (это личное имя, образованное от имени отца с помощью патронимических суффиксов), говорить о двухсловном отчестве (а также об однословной форме родительного падежа) некорректно. То, что автор здесь называет отчеством, можно было бы назвать указанием на имя отца и т. п. Или, например: на с. 60 упоминаются составные отчества: Sūnelio Aldoną (прозвище отца — Sūnelis), Žento Jūlius (прозвище отца — Žentas). Как видно, речь идёт о составных прозвищах, один из компонентов которых указывает на прозвище отца.

Не вполне приемлемо и то, что в работе по антропонимике не разграничиваются патронимы и матронимы (производные от имени матери). Как утверждает автор, так поступают «из соображений простоты» (сноска на с. 57). Правда, этот принцип проводится непоследовательно: в некоторых местах матронимы, или имена по матери, упоминаются (например, с. 59: metronimus, metroniminių priesagų; здесь met- вместо mat-, вероятнее всего, опечатка).

Вероятно, нельзя согласиться и с такими случаями, когда автор заменяет общепринятый термин патронимический суффикс более кратким — патросуффикс (с. 59, 64 и др.) (суффикс отца?) или употребляет термин патроформант (с. 124), а вместо слово-паразит пишет паразитслово (с. 84, 87) и т. п.

Как уже упоминалось, в связи с выбранным аспектом исследования прозвищ вопросы их словообразования в работе подробно не рассматриваются, хотя в некоторых разделах о них говорится. Один из таких разделов — «Словообразование прозвищ и его связь с мотивацией» (с. 31).

¹⁴ Ср. Kuzavinis K., Savukynas B. Lietuvių vardų kilmės žodynas, Vilnius: Mokslas, 1987; Lietuvių pavardžių žodynas, Maciejauskienė V. Lietuvių pavardžių susidarymas и др.

¹⁵ См. Maciejauskienė V. Op. cit., 17.

239

Здесь утверждается, что прозвища с точки зрения их словообразования «можно разделить на первичные и дериваты (с. 31, 33 и др.). Из дальнейших рассуждений можно понять, что и такие прозвища, как Baltakys, Išverstakis, Kreivažandis и т. п., относятся к группе дериватов, хотя называются двухосновными прозвищами, а иногда — сложными словами. Если считать, что упомянутые прозвища возникли из существующего или потенциального апеллятива, с точки зрения словообразования их можно было бы квалифицировать как первичные. Однако дериватами их точно не назовёшь (дериват, или производное слово, — это слово, которое «опирается на одно производящее слово и имеет словообразовательный формант»¹⁶). Это композиты, или сложные прозвища¹⁷. Итак, похоже, что в этой главе книги деривация понимается как совокупность способов словообразования. Такое понимание повторяется и во второй главе книги («Родовые прозвища»): «Другая половина прозвищ — дериваты, треть из них — сложные слова, образованные из личного имени тестя (чаще всего фамилии) и апеллятива зять...» (Bružentis, Lapėnžentis, Šimkažentis) (с. 65). Однако последовательно это различие не проводится.

Говоря о словообразовании прозвищ в седьмой главе книги («Прозвища по месту жительства»), наряду с производными словами уже упоминаются и композиты (с. 111, 113). К последним относятся составные (Kalno Juodėlis, Jonis Šilinis) и двухосновные прозвища (Miškāpet ris, Plikbalis, Vienasėdis) (с. 113). Составные прозвища (Antano Pašily s, Sūnelio Aldonā) упоминаются и на с. 60; о композитах, сложных словах и составных прозвищах говорится на с. 116, 117 и др. Итак, в оценке словообразования прозвищ, по-видимому, можно было бы отметить недостаток последовательности.

Говоря о сложных прозвищах, их называют сложными словами (с. 32, 38, 65 и др.) или двухосновными прозвищами (с. 32, 38, 113 и др.). Соглашаясь с употреблением терминов сложное прозвище и сложное слово, можно усомниться в целесообразности употребления выражения двухосновное прозвище. В литовской антропонимике принято называть двухосновными древние балтийские личные имена (например, Algirdas, Mindaugas, Vytautas и т. п.).

Следует упомянуть ещё несколько неточностей, связанных с рассмотрением словообразования прозвищ. Так, говоря о словообразовании женских прозвищ, упоминают суффикс -ienė (Kūgelienė, Žirafienė), а для сравнения приводят нарицательные слова sukčiuvienė, snaudžiuvienė (с. 67). Но у последних суффикс -(i)uvienė. Неточно квалифицировать прозвище Motė как производное с окончанием от Motiejus.

В заключение хотелось бы поставить вопрос: могут ли прозвища быть немотивированными (ср. одиннадцатую главу книги «Немотивированные прозвища»)? В разделе «Мотивы прозвищ» автор утверждает: «…мнение, что прозвище не может существовать без мотива, слишком категорично, поскольку встречаются прозвища с забытым мотивом» (с. 26). Важнее, по-видимому, то, что прозвище не может возникнуть без мотива, но уже возникшее (даже если мотив неизвестен, забыт и т. п.) вполне может существовать. Это

¹⁶ G a i v e n i s K., K e i n y s S. Словарь терминов языкознания, 47, 225.

¹⁷ Plg. U r b u t i s V. Žodžių darybos teorija, Vilnius: Mokslas, 1978, 283; V a n a g a s A. Lietuvos TSR hidronimų daryba, Vilnius: Mintis, 1970, 25.

240

не противоречит ли понятию прозвища выражение немотивированные прозвища? Ведь если мотивы прозвищ Bebras, Erkė, Kreidaklynis (с. 119) и др. при выборе этих личных имён не были записаны, это не означает, что они возникли каким-либо иным способом, чем все литовские прозвища, то есть что они немотивированы.

При оценке книги «Литовские прозвища» прежде всего стремились обратить внимание читателей на достоинства этой новой работы по литовской антропонимике. Возможно, изложенные здесь полемические замечания или иное, чем у автора, мнение по некоторым вопросам окажутся полезными для дальнейшего изучения этого уникального пласта литовских личных имён.

Vitalija Maciejauskienė

Benita Laumane. Zeme, jūra, zveivietas. Zvejniecības leksika Latvijas piekrastē. Rīga, 1996: Zinātne, 397 lpp.: il., [8] lp. kr. il.

За последние несколько лет вышло немало значительных работ по балтийской ономастике. Несомненно, одна из них — книга латышского языковеда Б. Лаумане, вышедшая в 1996 г. и посвящённая исследованию лексики рыболовства в районе Балтийского моря на территории Латвии¹. Эта работа обобщает и дополняет предыдущие исследования автора².

Следует сказать, что это первая работа такого рода в балтийской ономастике (и лингвистике в целом): в ней всесторонне и подробно рассматривается апеллятивная и онимная лексика довольно специфической территории — побережья. Правда, о топонимах населённых пунктов на балтийском побережье Литвы также немного писали³, однако это скорее знакомство с топонимией, нежели её подробный анализ.

Книга Б. Лаумане состоит из «Предисловия», «Введения» и трёх больших разделов: «Названия рыбацких поселений и пристаней» («Zvejniekciemu un valgumu nosaukumi»), «Названия рельефа» («Reljefa apzīmējumi») и «Названия рыболовных мест» («Zvejvietu nosaukumi»). Эти разделы подразделяются на отдельные более подробные подразделы.

Во введении (с. 5–16) дана разносторонняя характеристика территории побережья Балтийского моря: рассматриваются история возникновения рыбацких поселений, развитие рыболовного промысла, этнический состав населения и его изменения. Данные исторических источников-

¹ Книга, несомненно, заслуживает подробной рецензии или обстоятельного обсуждения. Пока же ограничимся лишь её представлением.

² Plg. Лаумане Б. Семантика и структура названий тоней побережья Латвийской ССР. – Baltu valodas senāk un tagad, Rīga: Zinātne, 1985, 115–127; Laumane B. Zvejvietu nosaukumi Latvijas PSR piekrastē, Rīga: Zinātne, 1987 ir kt.

³ См. Гуделис В. Список географических названий залива Куршю марес и прилегающей к нему территории. – Куршю марес, Вильнюс, 1959, 541–546; Vanagas A. Названия водных объектов нашего побережья. – Baltija, Вильнюс: Mintis, 1984, 72–77; Razmukaitė M. Названия мест Куршской косы и Куршского залива. – Культура языка 69, 1997, 74–81.

241