ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVIII (2003), 177–184

ЗАМЕЧАНИЯ

Замечания

МЕЛОЧЬ

Прилагательные жемайтского диалекта žiaudrus, žiudrus привлекли внимание балтиста из Балтиморского университета Стивена Янга в очень интересной статье «Lithuanian žiaurūs: žiudrus» (Acta Linguistica Lithuanica 47, 109–115). Предложения, взятые со страниц 453, 458 словаря DŪŽ, по-видимому, требуют некоторых замечаний: pākaulinės labai žõdrõs ā.uodeklas; vi.kšrės žõdrõs / pjā.usta liežuvė gi'vuol'ùn. В транскрипции žõdrõs во втором предложении следует читать не žudrus, а žiudrus: vikšris žiudrus pjāusto liežuvį gyvōliūon (дат. ед.; им. gi'vuol'is | g'īvuolis; здесь в старой традиционной южножемайтской варнишкской речи к окончанию дат. ед. -u > -uo добавлено неэтимологическое n). Правильно не žudrus, но, вероятно, моя явная опечатка ввела автора в заблуждение, хотя словарная статья — žiudrus, то есть все предложения определяются словом žiudrus (сбор текстов в течение 6 лет (1969–1975) был сильно затянут из-за запретов, жалоб и т. д.).

В живой речи это прилагательное сейчас постепенно забывается и употребляется преимущественно стариками в деревнях; его корни — žiaud-, žiud-, поэтому существует только žiudrus, а учёные из далёких краёв, не владеющие этим диалектным словарём, иногда могут засомневаться и начать цитировать несуществующее слово *žudrus.

Витаутас Виткаускас Институт литовского языка ул. П. Вилейшио, 5, 2055 Вильнюс, Литва

Получено 2003 05 05

О ТАК НАЗЫВАЕМОЙ НУЛЕВОЙ СВЯЗКЕ

Этот текст прежде всего посвящён обсуждению таких предложений, как: Мой брат — инвалид; Постоянный кашель — симптом тяжёлого заболевания и т. п. В Грамматике современного литовского языка (Вильнюс: Mokslas, 1994) они рассматриваются как именные предложения, соответствующие трёхчленной модели, поскольку Погода хорошая считается предложением с нулевой связкой (с. 612).

Прежде чем перейти к полемике по этому узкому вопросу, я с самого начала упомяну два утверждения, без которых полемика лишена смысла и которых я постараюсь строго придерживаться.

Первое утверждение: Ничто не обладает признаками. Шутя, я говорю и иначе: У ничто не растут волосы. Полагаю, что формулировка этого утверждения принадлежит Иммануилу Канту, но я точно этого не помню, а поскольку истинность утверждений я не обосновываю авторитетом, мне достаточно и того, что я считаю его истинным. Логика непосредственно не оперирует словом ничто, но в её теории классов принимается нулевой, или пустой, класс (обращаю внимание, что нулевым он называется по обозначающему его символу, а пустым — по тому

178 |

PASTABOS

объём значений знаков, который логики называют значением имени). Пустой класс не имеет ни одного элемента, а признаки могут иметь только элементы. Для интуитивного понимания приведу один пример: когда мы сносим половину дома, бессмысленно спрашивать, сколько окон у уже не существующей половины дома. Если кто-то полагает, что «имеет» можно употреблять и в значении «имел», ему всё же пришлось бы признать, что в таком случае слово «имеет» употребляется переносно и в осмысленном разговоре его следует заменить прямой формой. Из слов, употребляемых переносно или неопределённо, можно составить лишь неясные или явно неверные утверждения, а всякая наука должна этого избегать. Например, из утверждения, что мысль передаётся посредством языка, следует утверждение, что мысли вместе со словами попадают в воздух и летят по нему. Кроме того, если мы передаём мысли, то в голове говорящего (в прямом смысле) их уже не остаётся (и поэтому уже нельзя спросить, что он сказал). Уже из этого видно, что бессмысленно браться за создание сколько-нибудь ценной теории, опираясь на логически не обработанные и употребляемые без норм словах. Что происходит, если не придерживаться упомянутого мной утверждения, проиллюстрирую для интуитивного понимания следующим предложением: Хотя русалок и нет (ничто), но у них красивые груди (признак). С точки зрения логики это предложение — абсурд, логически противоречивое утверждение, а утверждать такие вещи бесплодно. Таким же утверждением я считаю популярное ныне у лингвистов разъяснение термина «нулевая связка», поскольку Хотя связки и нет (ничто), но она имеет значение настоящего времени изъявительного наклонения (признак).

Избавиться от логического абсурда невозможно ни вескими словами, ни красноречивой риторикой, ни ссылками на авторитеты, поскольку абсурд устойчив ко всем этим действиям. Попробовать избавиться от абсурда можно двумя способами. Первый — доказать, что утверждение ничто не имеет признаков не является категорическим, и потому его можно не принимать во внимание. Такой способ я считаю совершенно бесперспективным, поскольку это утверждение логики, и, чтобы от него избавиться, пришлось бы создать новую — ничто-логику. Перспективным считаю лишь второй способ: нужно тщательно проанализировать, в чём наше мышление допускает ошибку, порождающую абсурдные предложения. Для этого анализа мне необходимо второе утверждение. Оно таково: Психологизм — это конгломерат ошибочных мнений, тормозящих мышление. Я не называю его теорией, поскольку положения теории логически обработаны и систематизированы. Самая мягкая разновидность психологизма — методологический психологизм. Его адепты признают, что значения слов и предложений существуют объективно, но всё же полагают, что их следует описывать в отношении к психическим фактам (мыслям). Разумеется, в таком случае не любая психика может подойти. Например, она не подходит, когда люди плохо понимают, что говорят. На какие критерии следует опираться в поисках подходящей психики? Я заранее отвергаю психику лингвистов, поскольку в этой статье покажу, что и мысли лингвистов бывают разными. Разумеется, я отвергаю и опору на авторитеты, оставляя это дело только теологии. Замечу, что закономерные соответствия в психике есть не только у нашего языка, но и у внеязыкового опыта — даже коля дрова, мы должны думать о том, что делаем. Неужели и всю нашу деятельность нужно описывать в терминах психики? Почему другие науки, например зоология, не описывают свои эмпирические объекты как корреляты психики? Ведь они могли бы, например, наряду с волками, лосями и слонами включить в классификацию животных нулевых единорогов, нулевых пегасов и так далее. Поэтому мне могут возразить, указав, что язык — система знаков, и потому его нельзя сравнивать с животными, которые знаками не являются. О понятии знака нет согласия, однако существуют два разных мнения: эмпирическое и субъективное. Я как эмпирик выбираю первое мнение и изложу его здесь словами логиков, не расходящимися с обычным пониманием знака (и вполне согласующимися со здравым смыслом). Знак (они используют термин «символ») для них — это «эмпирический объект, используемый для указания на другие эмпирические или абстрактные объекты»¹ (пере-

¹Логический словарь: ДЕФОРТ, Москва: Мысль, 1994, 208 (sutrumpinimas ДЕФОРТ reiškia: Дедук-тивная формализация теорий. – V.Ž.).

PASTABOS

179

обращу внимание, что в определении интуитивно придерживаются постулата эмпиризма). Например, знак берёза как эмпирический, то есть произнесённый объект указывает на другой эмпирический объект — лиственное дерево с белой корой, а произнесённый знак число — на абстрактный объект «число», одно из основных понятий математики. Поэтому утверждение «Грамматики современного литовского языка» (с. 5) о том, что «единицы языкового строя — знаки — двусторонни», я считаю субъективным и запутывающим мышление утверждением, возникшим из-за небрежной и непрямой речи. Если говорить точно и по-человечески, нет никакого смысла называть знак двусторонним. Эмпирический объект, то есть знак, и его значение (иначе: признак, функция), в свою очередь, не образуют ещё более настоящего двустороннего знака. Если мы примем такой способ говорить, противоречащий здравому смыслу, придётся сказать, что на обочине мы видим не дорожные знаки, а только половины дорожных знаков. Поскольку само употребление языка идёт рука об руку со здравым смыслом, разве можно отделить от него теорию языка и начать говорить странно? Фердинанд де Соссюр первым назвал языковой знак двусторонним, и многие, не задумываясь, усвоили это слово (быть может, из уважения к авторитету?). У Соссюра были основания для такого определения знака: ему казалось, что выражение и значение неразделимы, как две стороны листа бумаги, поскольку он был ранним психологистом и говорил о знаках как о психических фактах (одновременно он утверждал и общественный характер языка, однако никак не согласовал его с индивидуальной психикой). Если признать, что «планы выражения и содержания языка связаны между собой, но непосредственно друг друга не определяют» (с. 5), не остаётся ни малейшего основания употреблять и понятие двустороннего знака в прямом смысле — это лишь пустая риторика, балласт, унаследованный из прошлого. Правда, понятие двустороннего знака можно спасти в одном случае: знак нужно перенести из объективной действительности в область психики и считать перенесённый знак более важным и более настоящим — тогда можно будет сказать, что в психике понятию выражения соответствует понятие значения. Возможно, авторы грамматики и не возражали бы против этого, поскольку языковой строй для них — «система, существующая в сознании людей» (с. 5). Это уже не методологический, а самый настоящий субстанциальный психологизм; только неясно, перцептивный ли он (связывающий язык с представлениями) или концептуальный (связывающий его с понятиями). Если принять эту точку зрения, древние письмена в принципе невозможно расшифровать. Не вижу ни малейшей необходимости спорить с этой, на мой взгляд, безнадёжно устаревшей и не поддающейся спасению никакими аргументами точкой зрения после того, как её подверг резкой критике Леон Завадовский² (его взгляды на литовском языке изложил я, так что с ними можно легко ознакомиться подробнее³).

Строго говоря, в наших головах находится не языковой строй со своими знаками, а умение им оперировать. Но, поскольку мы индивиды, оперировать мы можем только частью этого строя. Весь языковой строй мог бы находиться в голове лишь в одном случае: если бы существовал идеальный пользователь языка, но в действительности такого как раз нет. Следовательно, наряду с субъективным умением языковой строй должен существовать объективно. Можно спросить, как понимать эту объективность, и такой вопрос вполне обоснован. Поскольку язык очень сложен и поэтому может возникнуть множество побочных вопросов, проиллюстрирую ситуацию более простым примером — таблицей умножения. Вопрос таков: где существуют произведения, особенно когда никто не умножает (ведь произведения — это значения математических знаков)? Математики давно отвергли психологическое объяснение, и это неудивительно, поскольку они привыкли мыслить гораздо точнее и строже, чем лингвисты, чьи мысли, к сожалению, нередко находятся в чужих головах. Математики не согласны относительно способа существования чисел, поскольку числа, как и все абстрактные объекты, являются универсалиями, а спор о них ещё не завершён (таково мнение Бертрана Рассела). Тот, кого интересует онтология языка, должен…

² ZAWADOWSKI, L. Lingwistyczna teoria języka, Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1966.

³ ŽULYS, V. L. Zavadovskio pažiūros į kalbą. Kalbotyra 24 (1), 1972, 111–119.

180 |

PASTABOS

…тить философов. Но язык можно исследовать и не решив онтологический вопрос. И физики в действительности не знают, что такое гравитация, но успешно её исследуют.

Забегая вперёд, скажу, что при принятии упомянутого определения знака не остаётся места для нулевых знаков (их не может быть и согласно кантовскому ничего описанию). Тот, кто начал употреблять понятие нулевого знака, вероятно, вывел его так: если эмпирический объект имеет значение, то и его отсутствие имеет значение и потому является знаком. Возможно, эта мысль выводится посредством импликации, но согласно постулату эмпирического знака она так и остаётся лишь мыслью, а не знаком — для знака нужен эмпирический объект. Некоторые путаются из-за нуля и говорят, что ноль — это знак: либо прямая эллиптическая линия, либо перечёркнутый по диагонали круг. Но это обозначение на письме, а не в естественном языке. Вообще, конечно, у нас есть знаки для ничто и близких понятий, ср. слова никто, пустота, дыра. К сожалению, противоположного случая у нас нет. Употребление понятия нулевого знака я считаю разновидностью идеализма (скорее субъективного), возможно, и неосознанной, тогда как эмпирические науки, к которым я отношу и языкознание, придерживаются реалистической позиции.

Отбросив представление о существовании языковой системы в головах субъектов, необходимо принять постулат о том, что язык не только можно, но и нужно исследовать как объективное явление, подобно другим эмпирическим объектам. К таким объективным вещам относятся высказывания, иначе говоря, коммуникаты. Коммуникаты имеют значение и вне коммуникации, поскольку коммуникативная функция языка вторична — она опирается на репрезентативную функцию, то есть на конвенциональное изображение какого-либо фрагмента действительности (если бы этой функции не было, язык был бы чистой игрой). Коммуникат сообщает только то, что он репрезентирует. Он сообщает не субъективную мысль говорящего (все мысли в головах субъектов субъективны самим фактом своего существования), а определённый фрагмент действительности. Только исходя из этого факта можно лгать, вводить в заблуждение, запутывать (в таком случае мысли очевидно не совпадают с тем, что говорится). Предложение Чёрные лебеди существуют не свидетельствует о существовании такой мысли в голове говорящего (так это или иначе — нам неважно: к тому же как её проверить, да и можно ли обосновывать очевидные вещи непроверяемыми?). Это предложение — утверждение о реальности, и его истинность можно проверить, отправившись в Австралию и убедившись в этом воочию; однако можно довериться и наглядным материалам или опереться, например, на описания биологов.

Исходя из сказанного, я чётко различаю два понятия: значение коммуниката, задаваемое объективно, и интерпретацию этого значения — манипулирование собственными мыслями (замечу, что здесь интерпретация понимается в более узком смысле, исходя из предположения, что значение коммуниката понимается без интерпретации — согласно объективно существующим связям в языковой системе). Я утверждаю, что только значение коммуниката и является значением языка. Все интерпретации относятся не к языку, а к мыслям «вокруг языка и его значения». Поясню на одном примере: из предложения Кеплер умер в нищете посредством импликации мы можем вывести истинную мысль о том, что Кеплер жил (так называемую экзистенциальную пресуппозицию). Если кто-то скажет, что она уже имплицитно содержится в значении предложения Кеплер умер в нищете, то, согласно моему объяснению, он скажет неправду, поскольку она содержится не в значении, а в смысле. Поиск смыслов, всё новые интерпретации, возможно, является бесконечным процессом, тогда как значение предложения по отношению к смыслу «замкнуто». Например, для лингвиста одно из значений слова глаз — орган зрения, хотя о глазе можно многое додумать и многое к нему присоединить (уже другими словами). Мне кажется, что немало американских лингвистов, к сожалению, не отделяют значение коммуниката от мыслей об этом значении.

Теперь, когда я ясно изложил свою позицию относительно значения языка, перейду к конкретному исследованию, взяв предложение Мой брат инвалид. Чтобы не возникло недоразумений, сразу обращу внимание на то, что это предложение не относится к «речи», если к ней следует относить индивидуальные высказывания, каждое из которых связано с конкретным речевым актом (нетрудно понять, что это предложение может быть повторено, и в таком случае у нас будут два высказывания «речи»). Но это предложение не относится и

PASTABOS

| 181

к языку, поскольку к нему может относиться только абстрактная схема предложения. Оно «подвешено» между конкретным высказыванием и абстрактной языковой системой. Следовательно, обойтись только понятиями языка и «речи» не удаётся. Леон Завадовский вполне обоснованно сказал, что такие предложения относятся к третьей сущности — потенциальной языковой системе, и я принимаю его объяснение. Грамматики приводят в качестве примеров не конкретные высказывания, неотделимые от речевого акта, а факты потенциальной языковой системы (хотя и указывают их авторов). Таким образом понимаемое рассматриваемое мной предложение дважды абстрагировано от речевого акта. Во-первых, в предложение мы уже не включаем говорящих, конкретное место совершения речевого акта и другие параметры. Во-вторых, само предложение своими словами тоже не указывает на говорящего (не сказано, например, так: Я, Владас Жулис, говорю, что...). Лингвисты нередко утверждают, что каждое предложение обладает модальностью (и, возможно, благодаря этому связано с говорящим). С точки зрения логики рассматриваемое нами предложение является ассерторическим суждением (классификация Канта), а ассерторические суждения не обладают никакой модальностью (возможностью, необходимостью)⁴. Следовательно, и в этом отношении оно абстрагировано от говорящего (лингвисты, не согласные с этим, имеют два варианта: либо доказать, что логики неправы, либо иначе сформулировать понятие модальности и показать, что оно может обоснованно употребляться и в такой формулировке).

Предложение Мой брат инвалид полностью абстрагировано от пространства (здесь обращаю внимание на то, что я последовательно пользуюсь методом абстракции). А поскольку пространство обычно упоминается вместе со временем (Кант даже считал оба этих понятия априорными по отношению к мышлению, но теперь мы знаем, что он ошибался), перейду к главному для меня: это предложение как суждение абстрагировано и от времени. Иными словами, это вневременное предложение, и совершенно понятно, почему: в нём нет никакого элемента, указывающего на время. В своём значении оно существует там же, где и все прочие абстракции (в классе вневременных понятий). В этом нет ничего особенного: мы люди, и наша способность к абстрагированию настолько велика, что мы легко составляем суждения, отвлечённые и от места, и от времени. Разумеется, при желании время можно указать другими добавочными словами, например сказать: Мой брат инвалид с детства, но, строго говоря, это не расширение того же предложения, а уже другое предложение. Опираясь на метод абстрагирования, я здесь также описал значение коммуниката (разумеется, я не объяснял слова мой, брат, инвалид, поскольку для меня это тривиально). Именно это значение и есть значение языка, и я считаю очень важным тот факт, что здесь абстрагировались от времени. Следовательно, я считаю необоснованной попытку вносить беспроцессные и вневременные предложения в парадигму глагола быть как предложения настоящего времени (с. 291). В парадигме они должны располагаться отдельно, как вневременные.

Но традиционная грамматика, к которой относится и не избавившаяся от психологизма Грамматика современного литовского языка, объясняет рассматриваемое мной предложение иначе. Обычно говорят, что связка пропущена, не произнесена, подразумевается. Абсурд, вытекающий из трактовки нулевой связки как отсутствия связки, я уже показал, поэтому больше говорить об этом не буду. Слова пропущена, не произнесена, подразумевается считаю в научном языке расплывчатыми, недостаточно ясными. Чтобы их можно было употреблять более строго, дополню их словами случайно и необходимо.

Если связка «пропущена» случайно, это можно понять как факт, что в одних предложениях она есть, а в других её нет. Следовательно, мы имеем дело со стохастическим свойством системы, а такие свойства объясняются не однозначно, а через законы распределения их вероятностей⁵. Следовательно, можно описать только частоту употребления связки, и на этом всё.

⁴ См. объяснение Р. Плечкайтиса (Всеобщая литовская энциклопедия 2, 2002, 69).

⁵ См. Литовская советская энциклопедия 10, 1983 (статья «Стохастическая система»), 422.

182 |

PASTABOS

Но если связка обязательно опущена, это опущение нужно однозначно объяснить. В таком случае опущение — это непроизнесение. Следовательно, в мысли подразумевалось предложение со связкой, а реализовано — без неё. Но и этого мало: нужно ещё исходить из предположения, что предложение мысли — подлинное, «лучшее», первичное, а реализованное имеет изъян и является вторичным. Вот здесь мы и добрались до сути психологизма — представления о том, что подлинная, более совершенная система языка находится у нас в голове (я уже упоминал, что это разновидность субъективного идеализма, от которого сторонятся эмпирические науки). На самом деле, рассуждая и поступая таким образом, устанавливают не объективно сообщаемое значение предложения, а — сознательно или не вполне осознавая это — переходят от сообщаемого значения к его переинтерпретации (я уже говорил, что переинтерпретации, пусть даже незначительные, не относятся к значению языка). Поступают так: Mano brolis neįgalus, будучи отделено от времени, переинтерпретируется как Mano brolis yra neįgalus, где «yra» связано со временем. Абстрактное утверждение тем самым становится менее абстрактным. Очевидно, что «yra» привносится из посторонней мысли. Так объективное значение предложения смешивается с субъективной мыслью (именно поэтому и возникают абсурдные утверждения, но разбирать их я оставляю читателям, которые зациклились на «нулевых связках» и подобных вещах). Функциональная лингвистика (не знаю, вся ли она последовательна), полностью отвергая психологизм, считает такое смешение ошибкой. Для неё предложения Mano brolis neįgalus и Mano brolis yra neįgalus — два предложения, различающиеся и формально, и по значению; оба они объективны, хотя и имеют много общего. Соглашаясь с мыслью Dabartinės lietuvių kalbos gramatikos (с. 5) о том, что следует руководствоваться «принципом динамической синхронии», я считаю такие предложения конкурирующими: предложения без временной отнесённости, весьма характерные для индоевропейского типа, начинают вытесняться предложениями с выраженным временем. Каково положение дел сейчас и какой тип преобладает, можно установить только конкретным исследованием.

С точки зрения логики рассматриваемые предложения различаются и тем, что во втором предложении выражены собственно логический предикат⁶ и оператор предикации (yra), указывающий на особое бинарное логическое отношение, которое нельзя объяснить через другие отношения. Формально оно изображается как (x ⇐ X), где x — субъект, ⇐ — логический оператор, а X — свойство (ныне такое объяснение считается более приемлемым, чем изображение предикации в виде пропозициональной функции, в которой опущен оператор предикации⁷). В предложении Mano brolis neįgalus нет оператора предикации в виде линейного знака. Очень неясно, нужно ли искать его где-то ещё — в порядке слов, интонации. Но ведь и в таком предложении, как Dirbu, предикация выражена отчётливо и без Aš, которое синтаксисты натягивают на роль подлежащего; ясно также, что на субъект указывает окончание -u, но сам предикат не вполне ясен (можно лишь сказать, что субъект и предикат выражены синкретически). Толкование Dirbu как Aš dirbu возможно лишь на почве психологизма. В подавляющем большинстве случаев Aš употребляется плеонастически, как второй показатель субъекта. Из текстов видно, что оно употребляется не обязательно, а случайным образом, поэтому связано с глаголом также лишь случайными отношениями (это должно изменить нынешнее понимание координации, но исправлять его — не моё дело).

Логики справедливо указывают, что «в традиционной логике отношение предикации лишь весьма приблизительно формализуется словом yra в таких суждениях, как (S yra P), где S — субъект суждения, а P — свойство, которым обладает субъект суждения S»⁸. Когда логики, формируя такие суждения, как (S yra P), абстрагируются от всего, что не является формой мышления, они, строго говоря, yra трактуют (по крайней мере, интуитивно и практически) не как связку во всём объёме понятия, а только как связку, оставляя в стороне то, что

⁶ Dėl termino žr. Логический словарь: ДЕФОРТ, Москва: Мысль, 1994, 191–192.

⁷ См. там же, 171–173.

⁸ Там же, 171.

PASTABOS

| 183

не относится к связке. Полагаю, что традиционная лингвистика не осознала этот процесс абстрагирования и при описании языка тоже трактовала «yra» только как логическую связку, из чего были сделаны два дальнейших вывода: 1) что būti как синтаксическая связка не имеет самостоятельного лексического значения и поэтому 2) в предложении «употребляется только как показатель времени и модальности, то есть придаёт признаку, выраженному именем, значения времени и наклонения» (с. 479). Нет оснований верить этим утверждениям, пока не выяснено, от чего именно абстрагировались логики. Будем рассуждать так:

(1) Buvo (didelis) karštis.

Суждение экзистенциальное. С точки зрения логики такие суждения не имеют предиката (уже Кант говорил, что būti — не предикат, поскольку это не свойство). Теперь их формализуют с помощью квантора существования ∃: (∃ x), но этот квантор на самом деле обозначает не существование, а количество (есть по меньшей мере один, то есть множество непусто). В рассматриваемом предложении buvo имеет значение существования, бытия, и это лексическое значение слова (назовём такое būti экзистенциалом, или бытийным глаголом). С точки зрения мысли существование важнее объектов и их признаков: оно служит основанием объектов в том смысле, что без бытия невозможен никакой эмпирический объект, а признаки могут иметь только такие объекты (теперь должно быть ясно, чем можно обосновать утверждение Niekas neturi požymių). Karštis — слово, полностью субстантивированное, то есть существительное.

(2) Buvo karšta.

В этом предложении также есть бытийный глагол, а karšta отличается от karštis как слово, субстантивированное не полностью.

(3) – karšta

— это свойство, неполное и семантически, и синтаксически (это обозначено тире). Семантически оно неполно, поскольку не является самостоятельным (как karštis), а представляет собой чьё-либо свойство. Синтаксически оно неполно, поскольку у него нет носителя свойства.

(4) – buvo karšta

имеет такой же бытийный глагол, указывающий на существование, и служит логическим основанием свойства karšta. Конструкция buvo karšta пока ничем не показывает, что buvo обладает каким-либо признаком связки. Функцию связки она приобретает только в предложении, например:

(5) Diena buvo karšta.

Итак, к лексическому значению существования добавилось синтаксическое значение связки, однако лексическое значение от этого не поблекло. Оно само является вторичным (здесь мимоходом заметим, что связка не соединяет субъект с предикатом, а присоединяет предикат к субъекту — это показывает уже упоминавшееся обсуждение оператора предикации). То, что buvo само по себе, а не с помощью каких-либо показателей признака, обозначает существование, видно из сопоставления:

(6) Кастрюля казалась горячей.

184 |

PASTABOS

(7) Кастрюля была горячей.

Казалось в первом предложении следует сопоставлять не с признаками, «приписываемыми» именем, а непосредственно с было. Первое (казалось) указывает на видимость (поэтому, возможно, его и можно считать словом, выражающим модальность), а второе (было) указывает на самое настоящее существование (уже говорилось, что ассерторные высказывания не обладают никакой модальностью). Этот анализ показал, что осталось в естественном языке за пределами абстракции логиков, и этого достаточно.

20.04.2003, на Пасху

Vladas Žulys

ул. Тако, 1–7

LT-4324 Академия, Каунасский район, Литва

Получено 09.05.2003