136 |

PASTABOS

b. в некоторых говорах произносится твёрдо перед редуцированным дифтонгом -ai: rai.kšt’e ‘raikštė’ Drsk, RTN, krū.šis ‘kriaušius’ KB, VRN, krái.vas ‘kreivas’ Drsk и др.;

c. в сочетании *rj > *rᵢ > r: brau.na ‘briauna’ Užv, KrS, Krtv, krau.š’is (в литературном языке kriaušis) KrŠ, RDN, TL, EIG, krúokt’e ‘verkti’ (в литературном языке kriokti) TL, RDN, VARN, ŠV, RT, rã.uš’es ‘riausės’ ŠV, GRDM и др. К ним приспосабливаются заимствования krū’ks (в верхнеаукштайтском krūkas), šrūps (в северножемайтском и аукштайтском š’r’ūps | š’r’ūbas), krau.č’ūs ‘kriaučius, портной’, krūk’is ‘krūkis, костыль’ KrŠ, KRTV, ŠAUK, krū.k’is ‘то же’ RDN, TRŠ, TL и др.

Известна вся область перехода *rjau, *rja, *rjo, *rju, *rjū в rau, ro, ru, rų в жемайтских говорах, где нет никакого отвердевания r перед гласными переднего ряда (ср. авт., Lietuvių kalbos tarmių morfoneminiai reiškiniai, Vilnius, 2001, 158–161).

Исследование этого явления не было предусмотрено составителями фонетического тома LKA₁₁; не были установлены правила транскрибирования диалектных фактов, поэтому многие неясности возникли уже раньше, но путаница сохраняется и теперь. Например, слово sukrokė в LKŽₓᵢₓ 626 (диал. sùkruok’i KrŠ) исправляется на sukriȯkė (R. Mikulskas, Acta Linguistica Lithuanica 48, 87), а krū’kas в KLVr относится к kriūko¹, хотя и там никакого отвердевания r быть не может (разве что это какая-то аномалия).

Итак, проблема *rj + a, ȧ; u, u̇ всё ещё связывается с отвердеванием и смягчением r, хотя здесь речь идёт о выпадении древнего *i и позднее проявившейся аналогии (когда в говорах обобщались только rau, ro, ru, rų или r’au, r’o, r’u, r’ų). В каждом случае необходимо углублённо исследовать структуру и систему диалектов.

Vytautas Vitkauskas, Институт литовского языка, ул. П. Вилейшио, 5, 10308 Vilnius, Lietuva

Получено 2004 04 07

МОЖЕТ ЛИ ЧТО-НИБУДЬ ЗНАЧИТЬ ПУСТОЕ МЕСТО?

В статье профессора Vlado Žulio «О предполагаемой нулевой связке» (Acta Linguistica Lithuanica 48, 177–184) полемически обсуждается Dabartinės lietuvių kalbos gramatika (Vilnius, 1994), в которой такие предложения, как Oras gražus, считаются имеющими нулевую связку. Автор статьи полагает, что термин «нулевая связка» (и вообще «нулевые формы») ошибочен. Это мнение заслуживает уважения. Я лишь хотел бы кое-что сказать об аргументах, которыми его пытаются обосновать.

Первое из них — приписываемое Иммануилу Канту утверждение: Ничто не имеет признаков. Автор добавляет: У ничто не растут волосы. Если класс пуст, то в нём нет ни одного элемента, а признаки могут иметь только элементы. Поэтому утверждение Хотя связки и нет (ничто), но она имеет значение настоящего времени изъявительного наклонения (признак), якобы логически противоречиво (с. 178).

Принимая предложенные автором статьи правила игры — предоставим опору на авторитеты богословию, — я не стану упоминать ни одной из многочисленных работ о нулевых формах. Цитируемые положения логики верны, но вовсе не противоречат пониманию нуля, изложенному в Грамматике. Лингвистический нуль — это не какой-то несуществующий эмпирический объект или элемент, равный ничто. Этим термином обозначается отсутствие формального показателя у члена грамматической парадигмы, которое в силу соотнош-

¹ krūko, kruko, kriūko варианты Mikulsko для удобства оставлены без объяснения, как и чередования v̇ąšas (даже невозможного ąšas), ō’nčas, ūnčas, v̇ȯ.ršȯs, lȯ’ršas (см. R. Mikulskas, Acta Linguistica Lithuanica 46, 85).

PASTABOS

| 137

…кое с другими членами парадигмы, имеет значение и выполняет определённую функцию. В рассматриваемой здесь Грамматике об этом говорится так: «Отсутствие связки указывает на значение настоящего времени изъявительного наклонения; такая нулевая, то есть грамматически значимая своим отсутствием, связка эквивалентна форме глагола būti в настоящем времени, ср.: Oras gražus / Oras yra gražus» (с. 612). Итак, нулевая форма рассматривается как методологическое понятие, помогающее определить, когда отсутствие того или иного показателя выполняет определённую грамматическую функцию. Подобным образом и в грамматике русского языка считается, что существительное stol имеет нулевое окончание, поскольку отсутствие формального показателя окончания указывает здесь на значение именительного падежа единственного числа мужского рода, выявляемое через соотношение с другими членами парадигмы склонения. В таких обстоятельствах вопрос «Существует ли нулевая связка?» вообще не кажется осмысленным; уместнее было бы спросить: «Полезен ли термин нулевая связка для описания грамматики, помогает ли он характеризовать функцию синтаксической единицы через её соотношение с другими единицами?»

Как понятие нулевой связки может применяться при описании структуры предложения и её развития, видно уже на примере, обсуждаемом в статье: Mano brolis neįgalus (с. 180–181). Утверждается, что это вневременное предложение, абстрагированное от времени и места. Это конкретное предложение в действительности можно понять двояко: как вневременное именное предложение и как член парадигмы предложений со связкой Brolis yra / buvo / būdavo / bus neįgalus, употреблённый в значении настоящего времени. Следовательно, не все предложения без связки одинаковы. Различие было бы ещё заметнее, если бы мы взяли, например, цитируемое Яблонскисом предложение Ąžuolas kaitrus medis. Значение настоящего времени здесь выглядело бы совершенно искусственным, а парадигма Ąžuolas buvo / būdavo / bus kaitrus medis — искусственной. По своей структуре это предложение представляет древний индоевропейский тип именного, или номинального, предложения, как и предложения Juoda duona ne badas, Genys margas, žmogaus gyvenimas dar margesnis и т. п. Предложения такого типа с древнейших времён служили для обозначения общих отношений между предметами и явлениями, так называемых «вечных истин». Они употреблялись ещё тогда, когда предложений со связкой вообще не было, а глаголы с корнями es- и *bhu- имели конкретные (экзистенциальное и другие) значения. Когда эти глаголы превратились в абстрактные показатели времени и наклонения — связки, предложения со связкой настоящего времени сблизились с упомянутыми именными, и многие из последних были переосмыслены (реанализированы) как предложения, в которых отсутствие связки (соответственно, нулевая связка) означает настоящее время изъявительного наклонения. Подобные процессы происходили и в других родственных языках, но привели к весьма различным последствиям. Например, в русском языке предложения с выраженной связкой настоящего времени исчезли, и почти все именные предложения превратились в предложения с нулевой связкой. С другой стороны, в немецком и английском языках связка стала обязательной во всех случаях так называемого составного именного сказуемого. Литовский язык сохранил здесь более древнее состояние, и некоторые предложения без выраженного глагола ещё можно считать реликтами именных предложений. Тем не менее большинство из них (особенно с прилагательными) в литературном языке уже функционируют как члены парадигм предложений со связками, имеющие значение настоящего времени изъявительного наклонения. Итак, порой недостаточно сказать, что в предложении нет связки, поскольку это отсутствие может быть признаком как типа предложения, так и грамматического значения времени. Разумеется, если в будущем исследователи языка найдут более совершенные методологические средства для характеристики парадигматических отношений таких синтаксических единиц, от термина «нулевая связка», как и от термина «нулевая форма», можно будет отказаться.

Жаль, что при рассмотрении этого вопроса в обсуждаемой полемической статье опираются прежде всего не на лингвистические аргументы, а на общие утверждения о языке, якобы научные и обязательные для всех. Категорически требуют считать языковой знак только эмпирическим объектом, а обычное представление о двустороннем (билатеральном) языковом знаке объявляют противоречащим здравому смыслу (с. 179). Однако отделить языковой знак от его значения не так просто. Утверждается, что языковой знак beržas — это «эмпирический, то есть произнесённый объект», который «указывает на другой эмпирический объект — лиственное дерево

138 |

PASTABOS

с белой корой» (с. 179). Что связывает эти эмпирические объекты, что у них общего? Наверное, не больше, чем у тех кошек Мишеля Фуко, одна из которых только что вылакала молоко, а другая нарисована на шёлке. Связь между упомянутыми автором эмпирическими объектами возможна лишь в сознании говорящих / слушающих, где значение слова — образ или понятие берёзы — и есть означаемое языкового знака, его «вторая сторона».

Истоки критикуемой концепции нулевых форм ищут также в трактовке грамматического строя языка как системы взаимосвязей значимых элементов, существующей в сознании людей, представленной в Dabartinės lietuvių kalbos gramatikos (с. 5). Это якобы «субстанциальный психологизм», «безнадёжно устаревший и не поддающийся спасению никакими аргументами взгляд», приняв который, «древние письменные памятники в принципе невозможно дешифровать» (с. 179). Как будто кто-то отрицает эмпирическую природу акустических колебаний или письменных текстов (в том числе описаний грамматических систем)… Но где, если не в сознании людей, существуют такие вещи, как правила образования предложений и словосочетаний, взаимосвязи их единиц — то, что составляет основу грамматической системы языка? Между прочим, в одном месте упоминается, что «в наших головах находится не структура языка с её знаками, а умение ею оперировать» (с. 179). Здесь возникает ещё большая загадка: как же эти бедные головы ухитряются оперировать тем, чего в них нет, что находится где-то в «объективной реальности»? Мы ещё не забыли занятную «теорию отражения», требовавшую искать в этом тайном местечке соответствие каждому языковому явлению, — но, может быть, теперь уже не обязательно всем её исповедовать?

Полностью согласен с тем, что «язык можно исследовать и не решая онтологического вопроса» (с. 180). Могу лишь добавить, что ни одна доктрина общей лингвистики или гносеологии не должна навязываться исследователям языка как якобы современная, передовая и научная.

Витаутас Амбразас, Институт литовского языка, ул. П. Вилейшио, 5, 10308 Вильнюс, Литва

Получено 20.05.2004