ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

LII (2005), 119–156

Размышления о грамматикализации (свободно связанные замечания)^*

BOHUMIL VYKY̌PEL

Ústav pro jazyk český AV ČR

В настоящей статье рассматривается понятие грамматических элементов языка (в противоположность лексическим элементам). Различаются две концепции грамматичности: одна сосредоточена на содержании, другая — как на содержании, так и на выражении (то есть на знаках). Далее сопоставляются концепция грамматикализации, сформулированная Кристианом Леманом, и типология Пражской школы. В заключение приводятся некоторые замечания об отношениях между теорией грамматикализации и общим лингвистическим методом.

1. Одной из тем, которыми в наши дни часто занимаются лингвисты-теоретики, по-видимому, является так называемая грамматикализация. В известном смысле у истоков возобновившегося интереса к ней стоит программная работа Кристиана Лемана Thoughts on grammaticalization. Недавно она была переиздана (Lehmann 2002), и я воспользуюсь этой возможностью, чтобы также изложить некоторые размышления о грамматикализации. Книга Лемана, к сожалению, представляет собой фрагмент (а обещанная вторая часть выглядит — особенно с точки зрения общего языкознания — ещё интереснее…), однако она, несомненно, является наиболее теоретически последовательным вкладом в разработку этой проблемы и в целом весьма интересной и поучительной книгой. Что же касается её фрагментарного характера, то никто иной как Луи Ельмслев (1968: 114) писал, что для учёного нет ничего прекраснее, чем видеть перед собой то, что ещё предстоит создать.

Однако перед изложением самой работы сделаем ещё два замечания (отчасти предварительных):

1.1. Рассматривая понятие типологии, Петр Сгалл (1971) разделил различия между лингвистическими дисциплинами, называющими себя типологией, на две основные группы: к первой относятся случаи, когда одно и то же слово (а именно «типология») употребляется для разных понятий, ко второй — случаи, когда одно слово (а именно «типология») используется для обозначения различных трактовок одного и того же лежащего в их основе интуитивного понятия. С чем-то подобным мы сталкиваемся и в случае термина «грамматичность»: первый из рассмотренных Сгаллом случаев имеет место в различии между «американским» пониманием грамматичности как «правильности» и «европейским», наглядно описанным также у Лемана (2002: § 2.1.), в

^* Благодарю Маркуса Гигера (Прага) за языковую правку и содержательные идеи.

120 |

BOHUMIL VYKYPĚL

в котором грамматические сущности рассматриваются в противоположность лексическим; со вторым случаем мы сталкиваемся при различии между различными концепциями европейского понятия грамматичности. Далее я, как и Леманн, разумеется, буду заниматься только вторым случаем (хотя в одном месте неожиданно обращусь и к первому).

1.2. В целом возникает вопрос, почему вообще следует заниматься грамматичностью и грамматикализацией. Предварительный ответ может быть таким: потому что они представляют собой один из инструментов лингвистического описания и объяснения. К этому я ещё вернусь позднее.

2. Одна из проблем, которые неоднократно — то в большей, то в меньшей степени — обсуждались прежде всего в европейской лингвистической традиции, — это странное различие между так называемыми лексическими и так называемыми грамматическими сущностями языка: считается, что некоторые элементы языка — будь то (в зависимости от общего представления исследователей о языке) знаки, содержания знаков или составляющие их содержания — можно или даже необходимо разделить на эти две большие группы. В общем виде теории грамматичности или грамматикализации можно разделить на две большие группы. Одни исследователи ищут критерии грамматичности (грамматикализации) только в плане содержания (как бы он ни понимался), другие учитывают также то, как выражаются подлежащие исследованию элементы содержания.

2.1. Как будет видно далее, в нашем контексте важно упомянуть, что к первой группе принадлежит один из лингвистов — Петр Сгалл. Формулировка Сгаллом так называемых типологических доминант (ср. недавно: Sgall 2004) сводится к тому, что некоторые элементы так называемого тектограмматического уровня функционально-генеративного описания — грамматические элементы — в разных типах языков выражаются по-разному, так что способ выражения грамматических элементов не имеет значения для их определения как грамматических. Часть тектограмматического уровня, образуемую грамматическими элементами, Сгалл постепенно расширял. Сначала он относил к ней только так называемые синтаксические значения, или функторы (Sgall 1979: 8, 10), позднее включил также так называемые морфологические значения, или грамматемы (Sgall, Hajičová, Panevová 1986: 271), а в итоге говорит о грамматической части тектограмматического уровня, которую образуют морфологические значения, или грамматемы, синтаксические значения, или функторы, понятие валентности и так называемое актуальное членение (функциональная перспектива предложения) (ср. Sgall 1992a: 204). Эта грамматическая часть противопоставляется лексемам. Следовательно, грамматические элементы могут выражаться пятью способами, на основании которых выделяются пять типов языков как конструкты:

1. Выражение посредством порядка последовательностей фонем (морфов), выражающих неграмматические функции = — полисинтетический тип;

2. так же, как и неграмматические функции, то есть посредством последовательностей фонем (морфов), причём они выступают в форме слов, то есть не присоединяются к последовательностям, выражающим неграмматические функции, — = изолирующий тип;

3. так же, как и неграмматические функции, то есть посредством последовательностей фонем

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG

(морфов), причём они выступают в форме аффиксов, то есть присоединяются к последовательностям, выражающим неграмматические функции, — = агглютинативный тип;

4. посредством варьирования (модификации) последовательностей фонем (морфов), выражающих неграмматические функции, причём это варьирование происходит в конце (но иногда и в начале) последовательностей, — = флективный тип;

5. посредством варьирования (модификации) последовательностей фонем (морфов), выражающих неграмматические функции, причём это варьирование происходит внутри последовательностей, — = интрофлексивный тип.

Что касается определения грамматических элементов тектограмматического уровня, то очевидно, что элементы или функции, называемые здесь грамматическими, соотносятся с одним из двух краеугольных оснований языкового высказывания Вилема Матезиуса — актом «соединения», установления отношений, или синтаксическим актом, — и Матезиус действительно (вероятно, через посредство языковой теории Владимира Скалицки) стал важным источником вдохновения для Сгалла. В известной своей гениально простой концепции «функциональной грамматики» Матезиус различал два основных акта, два «столпа», посредством которых образуется всякое высказывание: акт называния, или ономатологический акт, и акт соединения, установления отношений, или синтаксический акт. Языковые элементы, таким образом, в аспекте своего значения (или содержания) следует разделить на две группы: те, которые преимущественно служат ономатологическому акту, и те, которые преимущественно служат синтаксическому акту. Поэтому сначала необходимо описать, как данный язык называет и как он устанавливает отношения между названным. Лишь после этого можно обратиться к «морфологии», понимаемой как учение о группировке языковых средств на основании их формального родства и потому охватывающей обе части описания языка: учение о языковом назывании (ономатологию) и учение об установлении отношений (функциональный синтаксис). (Ср. Mathesius 1929; 1936; 1975; Daneš 2003.)

Нечто подобное можно найти у Луи Ельмслева. Сначала — в свой допраглоссематический период — Ельмслев говорит о различии между семантемами и морфемами. Семантемы — это соединяемые элементы, а морфемы — соединяющие (Hjelmslev 1972: 52, 62; 1973: 85): «Det skal forstaas saaledes, at semantemerne er de elementer, der bærer rækkens meningsindhold, og morfemerne de elementer, der former dette meningsindhold paa en bestemt grammatisk maade» (Hjelmslev 1972: 52f.); «les catégories de sémantèmes expriment sans ambiguïté des catégories de notions (…) les catégories de morphèmes expriment sans ambiguïté des relations entre les notions» (Hjelmslev 1928: 210); «les morphèmes indiquent les rapports entre les sémantèmes» (Hjelmslev 1973: 87). Видно, что Ельмслев сближается с Матезиусом: семантемы называют, а морфемы «соединяют», устанавливают отношения (первичные или вторичные).

Позднюю глоссематическую теорию языка Ельмслева в этом отношении можно рассматривать как своего рода формализацию. И у глоссематического Ельмслева обнаруживается разделение языковых элементов, соответствующее традиционному разделению на лексические и грамматические. В соответствии со своей теорией языка Ельмслев представляет эти две основные группы как в плане содержания, так и в

121

122 |

B O H U M I L V Y K Y P Ě L

план выражения, и звенья этих категорий у него образуются потенциальными компонентами знаков, или, точнее, лишёнными выражения элементами в плане содержания и лишёнными содержания элементами в плане выражения. Наименования категорий Xjelmslev изменил. Изменилось и свойство, посредством которого определяются эти категории, но всякий раз — если перевести это с глоссематического языка на общепонятный — речь шла о потенциальной (первичной или вторичной) способности одних («грамматических») элементов связывать другие («лексические») или устанавливать между ними взаимные отношения. (Ср., прежде всего, Hjelmslev 1959: 139–164; 1973: 243–254.)

В нашем контексте важно, во всяком случае, что Xjelmslev находит свой критерий грамматичности только в пределах соответствующего плана: выражение грамматических элементов содержания несущественно для их определения, поскольку оно относится не к языку как устройству языка (образованному двумя планами), а к речевому употреблению, а именно к его знаковому аспекту.

2.2. Ко второй из упомянутых выше (§ 2) групп теорий грамматичности относится, среди прочих, второй лингвист, который наряду со Сгаллом развивал пражскую типологическую теорию, — Ярослав Попела. Как известно, Попела сформулировал типологические доминанты иначе, чем Сгалл. Первым свойством, определяющим их, является то, благоприятен ли тип для грамматических знаков. Это свойство положительно для изолирующего, агглютинирующего, флективного и интрофлексивного типов, но отрицательно для полисинтетического типа. Поэтому «грамматические» типы далее подразделяются по двум свойствам: кумуляции сем (элементов содержания) в грамматических знаках и степени слияния лексического и грамматического знаков. В изолирующем и агглютинирующем типах кумуляции нет, тогда как во флективном и интрофлексивном она присутствует; слияние минимально в изолирующем типе, сильнее в агглютинирующем, ещё сильнее во флективном и максимально в интрофлексивном типе. (Ср. Popela 1991, 1998.)

Таким образом, очевидно, что понимание грамматичности у Попелы, которым он руководствуется при определении основных свойств языковых типов, представляет собой грамматичность знаков. Полисинтетический тип неграмматичен не потому, что в его плане содержания отсутствуют такие же или сходные (грамматические) элементы, как в грамматических типах, а потому, что в полисинтетическом типе эти элементы не имеют сегментного или дискретного выражения: они выражаются либо порядком слов, либо семантемами в грамматических функциях. Следовательно, неграмматичность относится к знаковому аспекту речевого употребления, к способу выражения некоторых отобранных элементов содержания.

Второе понимание грамматических элементов, учитывающее и содержание, и выражение, в конечном счёте обнаруживается (в неявной форме) и у самого основателя пражской типологии — Владимира Скалицки. Например, критикуя более ранние теории падежа, Скалицка упрекает их, в частности, в том, что они не учитывают тот факт, что «падежи — это образования, постоянно соприкасающиеся с соседними образованиями. То, что один язык выражает с помощью падежа, другой выражает предлогами, наречиями, словообразовательными префиксами, числом и другими средствами» (Skalička 1950: 47).

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 123

Таким образом, падеж рассматривается как определённая форма выражения, содержащая определённые семы (элементы содержания) и отвечающая определённым критериям своей структуры. То, что не отвечает этим критериям, падежом не является (форма выражения передаёт единицу значения и одновременно отличает её от родственных образований, не являющихся падежами). Согласно первому пониманию грамматических элементов, падеж, напротив, представляет собой определённый элемент содержания, который — разумеется, если он существует в плане содержания данного языка — может по-разному выражаться в разных языках. Впрочем, Скалицка также вынужден постулировать понятие падежных функций, которые могут «переходить к предлогам или другим образованиям» (там же, 48). Подобная двойственность встречается у Скалицки и в других местах. При описании полисинтетического типа вводится общее различие между основными и вспомогательными языковыми элементами: первые несут значение, вторые выражают отношения между первыми. Однако вспомогательные элементы существуют лишь в том случае, если им соответствует собственное выражение, а потому в полисинтетическом типе вспомогательных элементов нет (ср. Skalička 1979: 186, 189, 195). В другом месте, напротив, говорится, что у полисинтетического типа тоже есть грамматика (то есть вспомогательные элементы), однако они выражаются лексическими элементами — их порядком и тем, что лексические элементы выступают в грамматических функциях (ср. Skalička 1955a: 16f., 18f.).

Следовательно, для Скалицки, как и для Попелы, грамматический элемент — это только такой элемент, который имеет более или менее дискретное выражение, то есть является знаком; кроме того, Скалицка учитывает и другие свойства выражения, оценивая грамматичность знака (ср. Skalička 1960a; 1962a: 125f.; 1979: 83ff.). Однако возникает принципиальная необходимость определить понятие грамматических функций: с одной стороны, было бы невозможно говорить о семантемах, выполняющих грамматические функции, в полисинтетическом типе; с другой стороны, оставалось бы неясным, какие функции (значения) следует исследовать с точки зрения их грамматичности.

Skalička (1965) bietet auch tatsächlich solche Kriterien zur Identifizierung von grammatischen Funktionen (Bedeutungen). Gemäß ihm haben die grammatischen Elemente (Zeichen) dreierlei Bedeutung: syntaktische, abstrakte und einreihende. Durch ihre einreihende Funktion gliedern die grammatischen Elemente das durch sie bestimmte lexikalische Element in eine Klasse ein. Auf dieser Funktion gründet sich die konstitutive Eigenschaft der grammatischen Kategorien, und zwar die Obligatorität ihrer Glieder: Jedes lexikalische Element, für das die entsprechende grammatische Kategorie relevant ist, muss mit einem Element der betreffenden Kategorie versehen werden. Die syntaktische Bedeutung oder Funktion eines grammatischen Zeichens besteht darin, dass es auf andere Benennungen verweist, dass es bestimmte lexikalische Elemente mit anderen verbindet; zugleich kann es auch den Charakter dieser Beziehung angeben. Schließlich macht die abstrakte Bedeutung ein grammatisches Zeichen zu einem Teil der Benennung: Das grammatische Zeichen modifiziert die Bedeutung des lexikalischen Elements, das es bestimmt. Sekundär kann allerdings das grammatische Element durch seine abstrakte Bedeutung auch die syntaktische Funktion erfüllen, was bei der Erscheinung der sog. Kongruenz der Fall ist. Es ist wichtig zu bemerken, dass der abstrakte Charakter der

124 |

BOHUMIL VYKYPĚL

грамматических элементов относительно: то есть они абстрактнее семантически родственных лексических элементов. Под абстрактностью понимается способность охватывать более широкие семантические поля. Таким образом, различие в абстрактности между лексическим и грамматическим элементом с одной и той же семантической основой следует понимать как градуальное — в отличие от первых двух свойств, основанных на привативной оппозиции.

Поучительный пример неформализованной теории грамматикализации, то есть теории, построенной не как теоретически имманентная, а для определённой цели (а именно для объяснения развития индоевропейского словоизменения), можно найти у индоевропеиста Адольфа Эрхарта. Этот пример поучителен потому, что исходной точкой можно взять Скалицку и одновременно в итоге вернуться к Скалицке — причём с такой перспективы, которая позволяет объяснительно осветить всю концепцию грамматикализации. (О концепции грамматикализации Эрхарта см. Vykypěl 2004a: 153–156 с соответствующими библиографическими ссылками.)

Формулировка свойств грамматических элементов у Эрхарта сходна с формулировкой Скалицки (1965). Граммемы несамостоятельны и всегда связаны с определёнными лексемами (то есть потенциально являются классифицирующими). По значению граммемы значительно проще лексем (то есть абстрактнее) и могут быть совершенно формальными, то есть обозначать только синтаксическое отношение (то есть быть синтаксическими). С простотой связана и та особенность, что наборы граммем обычно замкнуты. Согласно Эрхарту, переход лексических элементов в грамматические, то есть грамматикализация, проходит три фазы: 1. утрата самостоятельности (элемент начинает связываться с другим элементом), которая может сопровождаться упрощением его семантики; 2. генерализация, то есть обобщение и облигаторизация; 3. полная формализация, то есть элемент приобретает только синтаксическое значение.

С этими свойствами, относящимися к плану содержания или, по крайней мере, соотносимыми с ним, можно связать и свойства, касающиеся выражения грамматических элементов (знаков). Абстрактный характер грамматических элементов (к которому можно отнести и синтаксичность) благоприятствует малому набору средств их выражения. Малый набор, в свою очередь, благоприятствует, с одной стороны, кумуляции граммем в рамках одного знака, а с другой — синонимии и омонимии грамматических знаков. Облигаторный характер благоприятствует эквиполентному выражению, то есть отсутствию так называемых нулевых формантов, включая так называемый фиксированный порядок слов, а также связанности выражения грамматических элементов — их выражению с помощью аффиксов или окончаний, скорее чем с помощью слов. Сюда относится и согласование: если в языке согласование проявляется в значительной степени, это, помимо прочего, означает, что каждое слово обязательно сопровождается определёнными формами выражения (окончаниями), в том числе и такие слова, которым это не обязательно требуется. Семантически абстрактный характер и малый объём формы выражения грамматических элементов можно объединить под общим понятием простоты; с простотой можно связать и ещё одно свойство грамматических элементов, постулируемое Эрхартом, а именно «единообразие образования» форм выражения, то есть они должны образовываться только посредством

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 125

образуется один тип знаков (с помощью слов, аффиксов, окончаний или интрофлексии, но не смешанным способом).

Исходя из свойств плана выражения, Эрхарт выделяет даже три фазы на пути к полной грамматикальности, в которых наблюдаемые значения, соответствующие значениям некоторых лексических элементов, выражаются по-разному: 1. криптограмматическая (выражение посредством порядка слов или свободно употребляемых слов); 2. праграмматическая (порядок слов, а также аффиксы); 3. семиграмматическая (аффиксы, но также нулевые форманты; отсутствие конгруэнции и кумуляции). Очевидно, что эти фазы можно сопоставить с языковыми типами Скали́чки: криптограмматическую — с полисинтетическим или изолирующим, праграмматическую и семиграмматическую — с агглютинативным. Во всяком случае, можно отметить, что свойства грамматических элементов у Эрхарта заметно напоминают свойства флективного типа (в типологии Скали́чки). Поэтому можно также согласиться с Томашем Госковцем (2001: 12):

«Апортиям индоевропеистских реконструкций Эрхарт противопоставляет особый типологический аппарат. Его иерархическая концепция провоцирует, поскольку помещает индоевропейские языки на вершину пирамиды грамматикализации, а тем самым, по сути, и интеллектуализации семантических отношений в языке. Возможно, мы сможем избежать недоразумений, если будем помнить, что рассматриваем языки мира сквозь увеличительное стекло, которое сводит всё к фокусу индоевропейских языков, наиболее близких нам и лучше всего знакомых нам: на мир мы всегда смотрим откуда-то».»

Однако справедливости ради следует сказать, что и при понимании грамматикальности или грамматикализации, критерии которой определяются как в плане содержания, так и в плане выражения, то есть которая исследует грамматикальность знаков, можно установить критерии, не связанные с конкретным характером signifiant, то есть соотносимые с пражской типологией. Таких критериев два, и они уже упоминались. Первый — единообразие образования форм выражения: здесь не имеет значения, выражаются ли грамматические функции словами, аффиксами, окончаниями или интрофлексией; важно лишь, чтобы выражение отдельных членов соответствующей категории было одинаковым. Второй критерий — отсутствие нулевых формантов: ни один член грамматической категории не должен выражаться нулевым формантом; иными словами, отдельные выражения членов грамматической категории должны находиться в эквиполлярном, а не привативном отношении друг к другу (ср. также Skalička 1960a и Vyky̌pel 2005: 210).

3. Теперь я наконец возвращаюсь к Кристиану Леману и его размышлениям о грамматикализации¹.

¹ Здесь я ограничусь главным образом этой книгой Лемана, хотя, разумеется, важны и другие его тексты о грамматикализации, а также то, что я до сих пор сказал, и

126 |

B O H U M I L V Y K Y P Ě L

3.1. Очевидно, что грамматикализация у Лемана относится ко второй из двух групп, приведённых выше (§ 2), поскольку при исследовании грамматикализации предметом изучения являются знаки (ср. Lehmann 2002: VII, 109f.). Из этого следует, что и в данном случае нужно поступать так же, как и в других теориях грамматикализации этой группы: сначала следует определить релевантные элементы содержания, и лишь затем можно исследовать знаки, в состав которых входят эти элементы содержания, с точки зрения их грамматикальности². Важно, чтобы на втором этапе учитывались обе стороны языкового знака и, таким образом, параметры грамматикализации охватывали как значение, так и выражение соответствующих элементов содержания (ср. Lehmann 2002: гл. 4). Говоря в терминах Хьельмслева, из языкового устройства выделяются определённые элементы содержания, и прослеживается их судьба в языковом употреблении — как в его субстанциальном аспекте (значение элементов содержания, образующих означаемое знака), так и в знаковом аспекте (выражение элементов содержания в составе знака).

На первый взгляд первый шаг — определение тех элементов содержания, которые задают, какие знаки исследуются с точки зрения грамматикализации, а какие нет, — может показаться необязательным: ведь достаточно применить семантические и экспрессивные критерии к знакам языка и установить, каким из них они соответствуют и в какой мере, а каким — нет. Однако есть несколько причин в пользу обратного порядка действий.

Прежде всего, здесь следует упомянуть то, на что уже указывалось выше (§ 2.2.). В полисинтетическом типе или в языках с явно преобладающим полисинтетическим типом было бы невозможно или затруднительно провести различие между грамматикой и лексиконом. Например, было бы неясно, когда знак функционирует только как глагол и потому не вступает в канал грамматикализации, а когда он уже функционирует также как адпозиция и, следовательно, находится в начале грамматикализации (Lehmann 2002: 94; ср. также Haspelmath 1998: 328f.). Всё было бы потенциально грамматическим, или, словами Эрхарта, «криптограмматическим»; но если что-то криптично, этого не видно (а если чего-то не видно, об этом трудно говорить; а о том, о чём нельзя говорить, следует молчать вместе с Витгенштейном…).

Ещё один аргумент в пользу того, что сначала необходимо определить, какие категории содержания, выраженные также посредством образующих их членов знаков, релевантны для исследования грамматикализации этих знаков, дают понятия реновации и инновации (Lehmann 2002: § 2.4.). Реновация предполагает существование общей категории содержания, члены которой входят в знаки, находящиеся на разных участках шкалы грамматикализации. Отправной точкой ин-

что я ещё собираюсь сказать. Однако для основной темы этой статьи — попытки предварительно встроить теорию грамматикализации в более широкие теоретические рамки — должно быть достаточно обратиться к этому главному труду.

²Я понимаю знак билатерально — как неразрывную связь элементов плана выражения и плана содержания (элементы обоих языковых планов как двух частей языкового устройства являются потенциальными компонентами языковых знаков, принадлежащих сфере языкового употребления). Поэтому можно сказать, что элемент содержания (или, разумеется, элемент выражения) входит в языковой знак, образуя его (или участвуя в его образовании). (Ср. также ниже § 4.3., прим. I.)

Gedanken zur Grammatikalisierung

| 127

Новирование, в свою очередь, означает возникновение грамматической содержательной категории (или, точнее, содержательной категории, члены которой затем участвуют в образовании знаков, рассматриваемых с точки зрения грамматикализации), поэтому необходимо иметь критерий, позволяющий судить о возникновении категории и ее отделении от других содержательных категорий. Верно, что «в латинском не было грамматической категории, соответствующей французским артиклям, поэтому последние ничего не обновили» (Lehmann 2002: 18), поскольку в латинском была лишь соответствующая лексическая категория; однако возникает вопрос, как отличить лексическую категорию, такую как латинские указательные местоимения, от грамматической, такой как французский артикль. Если такой вопрос кажется несущественным или маловажным, то также неясно, о чем говорят и почему, когда речь идет о лексических и грамматических категориях.

Необходимость содержательного связующего звена между по-разному грамматикализованными знаками обсуждает также Lehmann (2002: 111f., 150), говоря о требовании функционального сходства между сравниваемыми знаками или об их общей функциональной основе. Следует добавить, что это относится как к внутрисистемному сравнению знаков одного языка с точки зрения грамматикализации, так и к сопоставлению разных языков.

3.2. В общем случае сравнение возможно также двумя способами (ср. Vykypěl 2005: 195, 286): либо на основе внеязыковой аксиоматики — хьельмслевского субстрата, либо на основе внутриязыковой аксиоматики, то есть общей «панхронической» теории. Общая теория, которая в случае грамматикализации выступает в качестве необходимого исходного пункта, является теорией содержания. Это можно выразить и так: теория грамматикализации — концепция, относящаяся ко второй из упомянутых выше (§ 2) групп, — предполагает одну из теорий грамматичности, принадлежащих к первой из этих двух групп. В качестве такой предполагаемой теории может выступать функционально-генеративное описание Сгалла с его тектограмматическим уровнем, функциональная лингвистика Матезиуса с двумя актами или теория языка Хьельмслева с ее планом содержания.

Необходимость общей теории содержания можно показать на нескольких примерах.

3.2.1. Можно, например, полагать, что ясность отношений внутри категории, фигурирующая в параметре грамматикализации «парадигматичность» (Lehmann 2002: 118), в принципе зависит от ясности ее описания (снова процитируем «хьельмслевский букварь»: «если нечто кажется сложным, то главным образом потому, что на него смотрят как на сложное»; Hjelmslev 1973: 120). То же относится и к однородности категории как «определенной степени сходства между ее членами и регулярности различий между ними» (Lehmann 2002: 120): например, вслед за Hjelmslev (1959: 157) можно обнаружить ясные основные значения и там, где их обычно не усматривают³.

³ Понятие основного значения попутно затрагивает и другую проблему. Различие между основным и общим значением, несомненно, можно (вслед за Lehmann 2002: 114) истолковать как различие между двумя обозначениями и понять метафорически:

128 |

B O H U M I L V Y K Y P Ě L

3.2.2. Другой аспект — парадигматическая вариативность (Lehmann 2002: § 4.2.3.): чем более грамматикализован элемент, тем меньше свобода выбора между членами категории зависит от намерения говорящего обозначить что-либо. Однако это не следует принимать безоговорочно. Прежде всего необходимо различать два вида отношений: отношения между категориями и отношения между элементами. Как уже показал Hjelmslev, например, между категорией числа и категорией падежа может существовать взаимозависимость, однако отдельный член категории числа и отдельный член категории падежа свободно сочетаются друг с другом (ср. Vykypěl 2005: 69f.). С точки зрения строя языка (языковой структуры) можно предположить, что отношения, регулируемые в различной степени (обязательные), существуют только между категориями, тогда как регулирование сочетаний элементов из разных категорий относится к употреблению языка. При этом употребление языка может делать одни из таких сочетаний более или менее обязательными, а другие — исключать. Однако с точки зрения строя языка это основано на свойствах элементов, определяемых внутренней структурой соответствующих категорий, или — если эти свойства проявляются — на их семантике (в плане содержания). Так, явления вроде рекции или валентности состоят в том, что один элемент содержания «требуется» другим; однако это «требование», понимаемое как отношение между элементами (а не между категориями), можно считать обусловленным конвенцией языкового употребления: сочетания элементов содержания, не соответствующие требованиям рекции или валентности, считаются «бессмысленными», то есть такими, которые не образуют и не могут образовать смысла, части (актуального) мира (элементы языка и их различные сочетания по-разному формируют мир как смысл)⁴.

О латинском предлоге ad утверждается: «Ad может иметь дополнение только в винительном падеже. Хотя с семантической точки зрения это было бы ожидаемо в предложении E72.a [Caesar legatos ad Hannibalem misit], в b [Caesar ad Cannas pugnam commisit] это было бы неуместно, если бы падеж именной группы, зависящей от предлога, имел самостоятельную семантическую функцию» (Lehmann 2002: 82). Однако сочетание ad с винительным падежом во втором предложении можно считать «неуместным» лишь с точки зрения конвенций другого языка, в котором сочетание эквивалента ad из первого предложения с эквивалентом винительного падежа из второго предложения считается «бессмысленным». (Соответствием этому в плане выражения служат так называемые «необычные» сочетания фонем: обычно они необычны с точки зрения иной фонологической системы.)⁵

Основное значение несколько более конкретно (основное — Grund-), общее значение несколько более абстрактно (общее — Gesamt-). Однако, возможно, не следует забывать и о том, что эти понятия принадлежат к двум различным теоретическим системам — системе Hjelmslev и системе Jakobson, — и потому, строго говоря, непосредственно несопоставимы (ср. Vykypěl 2005: 223–225).

4 О семантическом определении явления рекции см. также, с иной точки зрения, Isačenko (1948).

5 Здесь можно усмотреть точку соприкосновения между «американской» и «европейской» грамматичностью. «Американская» грамматичность примерно соответствует правильности языковых конструкций. Эту правильность можно сопоставить с обычностью какого-либо рода

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG

3.2.3. Кажется, здесь можно обнаружить отголосок squinting grammar Есперсена. Подобное впечатление возникает и в других местах. Сочетание inter и facere in interficere якобы дает нерегулярное значение, а именно «убивать» (Lehmann 2002: 88). Однако это значение нерегулярно (или «бессмысленно») скорее лишь с точки зрения другой языковой конвенции, в которой сочетание приблизительных соответствий inter и facere не образует смысла: например, в немецком нет слова zwischenmachen. Однако interficere могло бы казаться менее нерегулярным, например, с точки зрения чешского языка, в котором есть глагол oddělat ‘interficere’, образованный от od ‘от’, то есть также предлога, и dělat ‘facere’. Подобным образом неясно, почему, например, так называемые сериализованные глаголы образуют сложные лексические единицы, которые могут быть прерывными, как, например, эфикское dá dí в предложении dá ìkwá dí! ‘принеси нож!’ (Lehmann 2002: 94). Надеюсь, дело не в том, что dá dí можно перевести на английский одним глаголом⁶. В полисинтетических языках, вероятно, различают реляционное имя и переходный глагол не на том основании, что первое переводится на западноевропейский язык существительным, а второй — глаголом (Lehmann 2002: 95).

3.2.4. Упомянутая потенциальная нерегулярность якобы является отличительной чертой словообразования в сравнении с грамматикой. Еще одной такой чертой должно быть то, что словообразовательные элементы присоединяются не ко всем лексемам, а обладают разной степенью продуктивности, и что они присоединяются к разным лексемам с разными результатами (Lehmann 2002: 89). Последнее, очевидно, представляет собой другой аспект нерегулярности: лексическое значение — по крайней мере с некоторой точки зрения — невозможно или трудно предсказать на основании словообразовательного значения либо словообразовательной структуры. Однако можно заметить, что это может происходить и с некоторыми элементами, обычно считающимися грамматическими (ср., например, древнегреческие залоги!).

Первое (различная степень продуктивности), в свою очередь, представляет собой случай нейтрализации. В общем виде вопрос об обязательности элемента, находящийся в обратной зависимости от степени его парадигматической вариативности и в прямой зависимости от степени его интеграции в парадигму, можно соотнести с вопросом о нейтрализации. Тот факт, что чем ниже степень контекстуальных ограничений на употребление элемента, тем он грамматичнее (ср. Lehmann 2002: 10f., 125f.), означает, что элемент грамматичен в той мере, в какой он не вступает в синтагматические сочетания, вызывающие его синкретизм с другим элементом его категории (к понятию

и способ формирования мира, и эта правильность, по-видимому, лучше всего распознается или наиболее заметна именно у элементов, грамматических в «европейском» смысле. Вероятно, можно утверждать, что обе концепции рассматривают примерно одно и то же, но с разных точек зрения: «американская» — с операциональной (установление отношений в языковой системе посредством выявления возможных комбинаций элементов), «европейская» — с формальной (определение элементов).

⁶ Vgl. auch Haspelmath (1998: 332) zu Lehmann: „The main reason why [japanisch – B.V.] ue-ni […] is taken as one constituent seems to be that semantically it corresponds to the single constituent on in English.“

129

130 |

BOHUMIL VYKPĚL

der Neutralisation im Inhaltsplan vgl. auch Trnka 1982: 149–155, 311–314, 330–332, 336–339, 356–360).

Однако в данном контексте можно различить несколько видов нейтрализации. Традиционная нейтрализация вызывается синтагматической связью между двумя грамматическими категориями и ведет к нейтрализации противопоставления между двумя или несколькими членами одной из категорий (например, нейтрализация падежей во множественном числе). Однако нейтрализацией можно считать и полный синкретизм между членами категории содержания, вызванный синтагматической связью категории содержания с лексемой или лексической категорией и выражаемый нулем. Категории, затрагиваемые такой нейтрализацией, обычно называют словообразовательными. Впрочем, именно из-за нулевого выражения нейтрализацию и отсутствие категории содержания трудно разграничить (здесь можно также говорить в дистрибуционалистских терминах о дефектной дистрибуции). Еще один вид нейтрализации также основан на синтагматической связи категории содержания с лексемой или лексической категорией, однако синкретизм выражается не нулем. Это, например, касается числа у личных имен. Впрочем, сочетание личного имени с формой множественного числа можно считать и «бессмысленным», и такое сочетание — подобно «неправильной классификации» слова при помощи классификаторов, рассматриваемой Lehmann (2002: 54), — можно использовать «for jocular or derogatory effects», поскольку говорящий всегда свободен выбирать между членами обязательной категории. Обязательность категории означает обязательность самой этой категории, а не ее членов.

Что касается роли словообразовательных элементов в грамматикализации (в которой, по-видимому, сомневаются; ср. Lehmann 2002: 89ff.), следует отметить, что вполне можно представить себе интеграцию словообразовательных формантов в единую парадигму и, следовательно, их грамматикализацию. На примере греческого и латинского языков Helena Kurzová (1993) показала это явление и его общие следствия. Она говорит о парадигматизации словообразовательных элементов, то есть об их интеграции в парадигму. (Об общем различии между словообразованием и грамматикой, а также о потенциальном переходе одного в другую см. также Dokulil 1968, 1994).

3.2.5. Проблема разграничения словообразования и грамматики в действительности сводится к проблеме парадигматического определения слова: когда речь идет лишь о другой форме одного слова, а когда уже о новом слове? Иными словами, когда совокупность парадигматически связанных форм выражения образует единое целое — слово, а когда, напротив, два или несколько таких целых? Решение действительно просто: здесь (имплицитно) выдвигается условие, согласно которому в соответствующей совокупности не должна повторяться серия знаков с некоторыми — грамматическими — элементами содержания, чтобы совокупность считалась одним словом. Очевидно, следовательно, что разграничение словообразования и грамматики предполагает наличие предварительного определения грамматических элементов в плане содержания.

3.2.6. Таким образом, структурная обязательность, согласно сказанному выше (§§ 3.2.2., 3.2.4.), представляла бы собой взаимозависимость между категориями. Реальная проблема, которая

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 131

Здесь, однако, возникает (намеченный) операциональный вопрос: как в случае нулевого ударения отличить нулевой формант одного члена от отсутствия категории. Здесь мы подходим к общему вопросу языкового описания, или описания содержания, которое не основывается на выражении.

Другая общая проблема, связанная с предыдущей, обнаруживается в понятии «structural scope», синтагматического веса (Lehmann 2002: § 4.3.1.), а именно в вопросе о том, на чём следует основывать описание плана содержания: исходить ли из анализа знаков или из анализа отношений между элементами содержания (значениями)? Параметр синтагматического веса основан на объёме единицы, определяемой или соформируемой грамматическим элементом. Однако не вполне ясно, как установить, что именно определяется тем или иным грамматическим элементом. Следует ли исходить из строения знаков предложения и наблюдать, где, при каком знаке находится знак, посредством которого выражен соответствующий элемент? Или следует исходить из чистого плана содержания или (сгалловского) уровня значения предложения и не придавать знакам решающей роли? Например, знак числа часто находится при знаке глагольной лексемы, однако он определяет не глагольную лексему, а глагольное лицо (с точки зрения его согласованности). Подобным образом Xjelmslev (1959: 156, 165–191), как известно, утверждал и подробно доказывал (на примере так называемого именного предложения), что так называемые глагольные грамматические элементы содержания всегда определяют всё предложение, хотя чаще всего выражаются знаками, более или менее тесно связанными со знаком глагольных лексем.

Обратный случай представляют такие конструкции, как английское all good old men’s works. Xjelmslev (1959: 199–210) рассматривает здесь все четыре «лексических» элемента содержания, выраженные формами выражения all, good, old и men, как определяемые «грамматической» категорией содержания — падежом. Различие состоит лишь в том, что при all, good и old наблюдается синкретизм всех членов падежной категории, выраженный позицией соответствующих лексических знаков, то есть «фиксированным порядком слов» (иначе говоря, сегментальным нулём), тогда как при men стоит родительный падеж, выраженный знаком -s. Таким образом, с точки зрения плана содержания английская конструкция интерпретируется так же, как её латинское соответствие opera virorum omnium bonorum veterum, где действует так называемое согласование (ср. также ниже § 3.3.2.). Посредством аппозиции как фиксированной позиции знака, содержащего «лексический», определяемый элемент содержания, и согласования как повторения знака, содержащего «грамматический», определяющий элемент содержания, выражается одно и то же: отношение зависимости между элементами содержания, которое само может рассматриваться как элемент содержания.

Два явления, различные на уровне знаков, — согласование и аппозиция — одинаково интерпретируются в плане содержания, а именно как разновидность отношения зависимости. В случае согласования и аппозиции Сгалл и Xjelmslev также сходятся во мнении (ср. Vykypěl 2005: 236–239): явления, различные на одном уровне — на морфематическом уровне, соответственно в аспекте знаков языкового употребления (выражаемые по-разному), — они интерпретируют как одинаковые на тектограмматическом уровне, соответственно в плане содержания языковой структуры (где Xjelmslev зависимые повторяющиеся

132 |

BOHUMIL VYKYPĚL

элементы содержания, соответственно синкретизмы членов категорий содержания, видит, там Сгалл усматривает функторы тектограмматического уровня).

Однако Xjelmslev идёт ещё дальше и утверждает, что при all, good и old в упомянутой английской конструкции также имеются синкретизмы всех членов категории содержания рода и категории числа (и они выражены тем же «фиксированным порядком слов»). Синкретизм чисел тогда снят у men, и множественное число в данном случае выражено интрофлексией, тогда как синкретизм родов в английском снимается лишь в сочетании с личными местоимениями третьего лица, что, собственно, и служит основанием для постулирования категории содержания рода в английском языке, поскольку в противном случае полный синкретизм был бы равнозначен отсутствию категории.

Я не хочу утверждать, что эти конкретные рассуждения об английском языке безоговорочно приемлемы; я лишь хочу схематично показать, что параметры грамматикализации могут считаться значимыми для языкового описания лишь с определённой иной точки зрения.

3.2.7. Пример снятия синкретизма родов в сочетании с личными местоимениями третьего лица в английском языке, кстати, учит ещё кое-чему: один и тот же элемент содержания одной и той же системы содержания может выражаться по-разному в разных сочетаниях. Так, в английском языке «именительный падеж» (субъективный) и «винительный падеж» (объективный) в сочетании с так называемыми существительными выражаются «фиксированным порядком слов», а в сочетании с личными местоимениями — интрофлексией или супплетивизмом. Можно было бы сказать, что соответствующие выражения грамматикализованы в разной степени. Но могут ли знаки с одним и тем же элементом содержания быть грамматикализованы по-разному? И действительно ли здесь речь идёт об одном и том же элементе содержания?

3.2.8. Другой аспект вопроса (поставленного выше в § 3.2.6.) о том, как следует строить анализ содержания, касается степени значимости формантов (signifiants) описываемых элементов содержания. Возникает, например, вопрос, почему латинские предлоги causā и gratiā должны быть аблативами от causa и gratia (Lehmann 2002: 70). Идентификация элементов содержания, входящих в состав предлогов, с аблативами производится имплицитно на основании тождества их формантов.

Там же приводится также критерий для различения формы существительного и предлога: если форма существительного становится предлогом, её уже нельзя расширить определением. Сначала можно заметить, что это предполагает изменение положения соответствующего элемента содержания в структуре плана содержания, а также неградуальную оппозицию между лексическими и грамматическими элементами в содержании (ср. выше § 3.1. и ниже § 3.4.): изменение состоит в том, что элемент теперь может определять, но уже не может быть определяемым, либо может быть зависимым, но не независимым; иначе говоря, он становится конвертированной морфемой Xjelmslev (1959: 192–198). К конвертированным морфемам Xjelmslev относит, помимо предлогов, например, также личные местоимения; и тем самым я перехожу ко второму своему тезису. Личные местоимения, как и предлоги, представляют собой грамматические элементы содержания, или морфемы Xjelmslev, в данном случае конвертированные морфемы, и они позволяют

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG

133

поэтому обычно не расширяются атрибутом. Однако в необычных случаях их можно распространить с помощью атрибута: das ewige Ich или das ewige Vor (о семантике которого, например, некоторые лингвисты спорят вечно). Являются ли Ich и ich, а также Vor и vor одним и тем же, если они имеют один и тот же формант, как это было в случае предлогов и аблативов causā и gratiā? (В целом по вопросу идентификации содержательных элементов см. Vykypěl 2005: 87–90, 133–135, 344–346, 349–353.)

3.2.9. Наконец, всю главу 3 у Lehmann (2002) можно рассматривать как собрание примеров того, какие части плана содержания следует прослеживать с точки зрения построения знаков, в которые они входят. Здесь встречаются традиционные грамматические содержательные элементы, такие как наклонение (o.c., § 3.1.3.), время и вид (o.c., § 3.1.4.), диатеза (o.c., § 3.1.5.), артикль и лицо (o.c., §§ 3.2.1., 3.2.2.2.), число (o.c., §§ 3.3.1.1.-2.) или падеж (o.c., § 3.4.), а также менее традиционные, такие как эмфаза и отрицание (o.c., §§ 3.1.5., 3.2.2.3.). О выделении «грамматических» содержательных элементов в рамках концепции Hjelmslev см. Hjelmslev (1959: 152–164) и Diderichsen (1966: 148–168); о перечислении функций и граммем тектограмматического уровня функционально-генеративного описания Sgall см. Sgall, Hajičová, Panevová (1986: 154–174) и Panevová (1994)⁷.

В целом, однако, не предлагается ни чрезмерно строгих, ни ясных критериев разграничения конкретных областей, в которых происходит грамматикализация. Следует, однако, признать, что это справедливо и для определений компонентов тектограмматического уровня, где скорее встречаются простые перечни элементов. Так мы, кстати, снова возвращаемся к вопросу об определении грамматических элементов в отличие от лексических или об определении области грамматических элементов в отличие от области лексических элементов (§§ 2.2., 3.1.). Может возникнуть и вопрос о том, может ли каждый лексический элемент стать грамматическим или подвергнуться грамматикализации. С одной стороны, кажется, что это не так, поскольку судьба категории «в значительной степени предопределена», если известны её значение и синтаксическая функция (Lehmann 2002: 22). Это означало бы, что некоторые категории более склонны к грамматикализации, чем другие. Наряду с этим, однако, утверждается (a.a.O.), что грамматикализация вездесуща и не специфична для какой-либо области языка.

3.2.10. Несмотря на эти проблемы, позвольте мне всё же сделать несколько замечаний о доменах грамматикализации.

Interessant ist der Fall der Kopula (Lehmann 2002: § 3.1.2.). Die Kopula sei „a word which turns a nominal into a predicate“ (Lehmann 2002: 23). Diese Funktion muss indessen nicht unbedingt ein Wort erfüllen, wie die türkischen prädikativen Suffixe zeigen, und sie kann sogar durch die feste Wortfolge ausgedrückt werden, wie wiederum die rei-

⁷ В этой связи можно также мимоходом отметить, что различие между реляционными и абсолютными грамматическими элементами (Lehmann 2002: 115) сопоставимо с различием в рамках теории Mathesius между элементами, служащими прежде всего синтаксическому акту (падеж, лицо), и элементами, служащими прежде всего ономатологическому акту (число, время). При этом такие элементы, как артикль, могут служить прежде всего обоим актам (ср. обобщённое значение артикля и его роль в так называемой функциональной перспективе предложения).

134 |

B O H U M I L V Y K Y P Ě L

… номинативных предложениях того типа, который, например, встречается в венгерском языке (см. также Giger, Vykypěl 2001: 72f.). Итак, это означает, с одной стороны, что копулу также можно рассматривать как содержательный элемент — принадлежащий к категории экстенсивных, то есть приблизительно глагольных, «грамматических» содержательных элементов Hjelmslev, — а с другой стороны, что выражение этой функции может быть различным, например в зависимости от того, какой тип языка преобладает в данном языке. Важно, что исходным пунктом должно служить определение этой функции копулы или этого содержательного элемента копулы, от которого можно перейти к наблюдению за знаками, в которые он входит, с точки зрения их грамматикализации или типологического разнообразия.

Noch interessanter scheint die Nominalisierung und Attribution (Lehmann 2002: §§ 3.3.2.–3.; vgl. auch Lehmann Ms.a: §§ 5.–6.). Über die mögliche Interpretation der Attribution und der damit eventuell verbundenen Kongruenz war schon oben (§ 3.2.6.) die Rede und vgl. noch unten (§ 3.3.2.). Was die sog. Nominalisierung angeht, so lässt sich aus der Hjelmslevschen Perspektive behaupten, dass in der Erscheinung dieser Dependenz zwischen zwei oder mehreren „verbalen Konzepten“ ein Inhaltselement namens Konnektiv auftritt, welches eben diese zwei Konzepte als komplexe Inhaltselemente oder Komplexe von Inhaltselementen verbindet (vgl. Hjelmslev 1959: 165–191, Vykypěl 2005: 76f., 232f.). Der Ausdruck dieses Inhaltselementes kann verschieden sein. 1° Es kann sich nur um die „feste Wortfolge“ handeln, d.h. eine bestimmte Aneinanderreihung von „Haupt-“ und „Nebensätzen“, aus der dann die gegenseitige Beziehung der Sätze (d.h. die Tatsache, welcher von welchem dependent ist) hervorgeht. 2° Es kann ein für diese Funktion nichtspezialisiertes Wort auftreten, welches in anderen Kontexten eine lexikalische Funktion erfüllt. 3° Es kann ein für diese Funktion spezialisiertes Wort auftreten. 4° Schließlich kann auch ein Affix auftreten. 1° kommt beispielsweise im Chinesischen vor, in dem die Temporal- und Konditionalnebensätze vor dem Hauptsatz stehen wie allgemein das Determinans vor dem Determinatum, die Objektnebensätze dagegen nach dem Hauptsatz wie allgemein das Objekt nach dem Subjekt und Prädikat, ohne dass in beiden Fällen der Nebensatz durch ein Zeichen bestimmt zu werden braucht. 2° kommt beispielsweise im Vietnamesischen vor, in dem Finalnebensätze durch die Wörter để oder cho determiniert werden, welche auch ‘lassen, stellen’ resp. ‘geben’ bedeuten können. 3° ist der Fall der anständigen Konjunktionen und 4° begegnet man etwa bei allen sog. Partizipien, Infinitiven, Gerundien etc. 1° und 2° lässt sich im Rahmen der Prager Typologie als polysynthetisch, 3° als isolativ und 4° als agglutinativ bewerten. Für den flektierenden Sprachtyp würde man mit dem Ausdruck durch eine Endung rechnen, Skalička (1979: 173–179) behauptet jedoch, der flektierende Typ löse das Problem des zweiten Verbs (welches dem Problem der Nominalisierung entspricht) durch reich entwickelte Nebensätze. An einer anderen Stelle haben wir, Markus Giger und ich, nichtsdestotrotz zu zeigen versucht, dass diese Behauptung – wie andere sog. syntaktische Eigenschaften im Rahmen von Skaličkas Typologie – nicht problemlos ist (vgl. Giger, Vykypěl 2001: 72–79).

Во всяком случае, здесь снова видно (как и в случае копулы), что стадии грамматикализации приблизительно коррелируют с типами Пражской типологии. Однако этим я уже перехожу к теме следующего раздела.

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG

135

ЗАМЕЧАНИЕ: Прежде чем продолжить, позволю себе добавить по этому поводу небольшое типологическое отступление.

Как только зависимость «предложений» получает более или менее дискретное выражение, «фиксированный порядок слов» (порядок морфов) может быть свободен для выражения актуального членения (функциональной перспективы предложения). То же относится и к самим членам предложения. Можно привести множество примеров. Если китайское придаточное предложение причины вводится посредством yīnwèi «потому что», оно может также стоять после главного предложения, особенно если не является темой. В индонезийском слово, выполняющее функцию косвенного дополнения, должно стоять после глагола и перед прямым дополнением; однако, если оно определяется предлогом, оно может стоять и после прямого дополнения. Аналогична, как известно, ситуация с косвенным дополнением в английском языке. Из английского языка Sgall приводит пример (1988: 465): Mary moved from Chicago to Philadelphia vs. Mary moved to Philadelphia from Chicago. Эти явления можно рассматривать как повод поразмышлять о типологической оценке способов выражения актуального членения (функциональной перспективы предложения).

Как упоминалось выше (§ 2.1.), Sgall относит актуальное членение предложения вместе с функторами и граммемами к грамматической части тектограмматического уровня, выражение которой, следовательно, постулируется как доминанта или основное свойство пяти языковых типов. Однако здесь возникают некоторые неясности⁸. Так, выражение посредством варьирования лексических морфем, то есть посредством окончаний, составляет доминанту флективного типа, тогда как актуальное членение выражается порядком лексических морфем, который, однако, рассматривается как доминанта полисинтетического типа. Приведённые выше примеры из китайского, индонезийского и английского языков означали бы, что при выражении функций функторов или граммем (здесь — падежных и коннективных функций) порядком морфем актуальное членение должно выражаться иначе, например интонацией или определёнными конструкциями; если же функторы или граммемы выражаются собственными морфемами, актуальное членение выражается порядком морфем. Можно предположить существование своего рода компенсаторного отношения между выражением функторов и граммем («собственно грамматики»), с одной стороны, и выражением актуального членения — с другой⁹. Однако возникает вопрос, относится ли эта компенсация к конструктивным особенностям типов или же она представляет собой свойство отдельных языков, которые в Пражской типологии, как известно, рассматриваются как иерархически упорядоченные сочетания свойств разных типов. Здесь можно, например, указать на знаменитый японский суффикс топикализации -wa, встречающийся в (якобы) преимущественно агглютинирующем японском языке: здесь мы имеем дело с одним и тем же (в данном случае агглютинативным) решением для области граммем и функторов и для…

⁸ Zur aktuellen Gliederung vom typologischen Gesichtspunkt aus vgl. auch Sgall (1982) und Sgall, Hajčová, Panevová (1986: 241–244).

⁹ О понятии компенсации при дедуцировании свойств языковых типов см. Skalička (1966: 27).

136 |

BOHUMIL VYKYPĚL

…имеющимися в актуальном членении. И наоборот, можно было бы полагать, что выражение актуального членения посредством порядка морфем в языках с преобладающим флективным строем представляет собой признак полисинтетического типа. Мы вновь приходим к двойственной теоретической неопределённости пражской типологии: как, собственно, следует конструировать типы и как устанавливать типологическую доминанту языка? (Ср. также Vykypěl 2005: 197–203.) Возможное решение второго вопроса предлагает иерархизация языковой системы с точки зрения значимости для определения типологической доминанты конкретного языка: важнейшим, например, было бы выражение функторов и граммем либо выражение функторов, а затем граммем; далее следовало бы выражение актуального членения; за ним шли бы области наименования (словообразования), семантики, синтаксиса, а также фонологии.

3.3. Таким образом, теория грамматикализации, то есть определённая оценка некоторых знаков, распадается на две части. В своём «содержательном аспекте» она соотносится с теорией содержания (см. выше § 3.2.). В своём «знаковом аспекте» её, в свою очередь, можно сопоставить с описанием языкового употребления у Хьельмслева (причём как в аспекте субстанции, так и в знаковом аспекте; см. выше § 3.1.), с морфологией Матезиуса или с описанием морфематического уровня у Сгалла. Однако наиболее непосредственно её можно сопоставить с пражской типологией, которую, кстати, также можно рассматривать как описание типов языкового употребления по Хьельмслеву, морфологии Матезиуса или связи между тектограмматическим и морфематическим уровнями Сгалла.

Прежде всего можно указать два общих свойства, присущих грамматикализации и пражской типологии (на них обратил внимание Маркус Гигер). Если предварительно и приблизительно отождествить отдельные фазы грамматикализации с пражскими типами, то становятся очевидны два обстоятельства: тот факт, что в одном и том же языке встречаются знаки с различной степенью грамматикализации, соответствует пражскому тезису о том, что отдельный язык представляет собой сочетание свойств нескольких языковых типов; а тот факт, что параметры грамматикализации у отдельных знаков выражены в разной степени, соответствует тому, что свойства нескольких языковых типов могут сочетаться и в рамках одного-единственного знака.

Кроме того, можно привести конкретные примеры корреляции между фазами грамматикализации и пражскими языковыми типами. Совпадений много (см. также Sgall 1992a: 205f., 1993a: 323, 1999: 31; Giger 2002: 46), и я ограничусь лишь некоторыми из них¹⁰.

3.3.1. Так, например, высокограмматикализованные падежи (Lehmann 2002: 76f.) обнаруживают признаки флективного типа: форманты кумулируют несколько функций, становятся короче, вступают в отношения согласования, сливаются и сопровождаются чередованием основы.

¹⁰ О типологии (преимущественно, однако, о её предструктурном предшественнике — пражской типологии) с точки зрения теории грамматикализации см. Lehmann (1985; 1986; 1987).

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 137

Возможно, наиболее заметна корреляция в области синтагматической когезии, то есть связанности (Lehmann 2002: § 4.3.2.). Ступени слияния лексической основы с грамматическим элементом (с. 132) точно соответствуют ступеням пражской типологии; нечёткая граница между морфемами и кумуляция функций в морфемах как признаки высокой степени грамматикализации (с. 137) соответствуют свойствам флективного типа. 3.3.2. В разделе о связанности рассматриваются также сочинительные синтагмы (Lehmann 2002: 133f., 135f.). В сочинительных синтагмах встречаются элементы содержания, равноправные по отношению друг к другу. Если они определяются другим элементом содержания, этот элемент может выражаться повторно при каждом из определяемых им элементов содержания либо только один раз. Первый способ выражения рассматривается как признак более высокой степени грамматикализации определяющего знака. Повторение знака составляет также сущность так называемого согласования (см. Skalička 1937): посредством повторения знака, содержащего определённый элемент содержания, выражается зависимость одного лексического элемента содержания от другого. Согласование как выражение такой зависимости встречается во флективном (или интрофлективном) типе, тогда как в других типах эта связь выражается аппозицией, то есть фиксированным порядком слов. Помимо уже сказанного выше (§ 3.2.6.), а именно что два явления, различные на уровне знаков, — согласование и аппозиция — могут одинаково интерпретироваться в плане содержания, здесь становится очевидно, что выражение рассматриваемого отношения содержания важно как для типологии, так и для грамматикализации: согласование и повторение знака являются флективными и более грамматикализованными, аппозиция и отсутствие повторения знака — нефлективными и менее грамматикализованными. И вновь развитие к флективному типу предстаёт как усиление грамматикализации.

3.3.3. Рассмотренные (§§ 3.2.6., 3.2.10., 3.3.2.) явления атрибуции, предикации, номинализации или согласования можно описать как определённые синтагматические отношения в плане содержания либо как отражения этих отношений, или же как элементы содержания, посредством которых эти отношения образуются. «Лексические» элементы содержания, соединяемые таким образом друг с другом, образуют различные группы в зависимости от того, в какие синтагматические отношения они вступают (или какими «грамматическими» элементами содержания они определяются). Эти группы традиционно называются частями речи¹¹; они могут быть выражены с разной степенью отчётливости и различаться в выражении друг от друга¹². Сильная дифференциация

¹¹ Zum Begriff der Wortarten vgl. Trnka (1982: 315, 327f.) (vgl. auch die inspirierenden Bemerkungen beim frühen Hjelmslev 1928: Kap. V).

¹² Это различие касается неодинаковости или одинаковости выражения соответствующих грамматических и лексических элементов содержания. Так, например, в китайском и вьетнамском языках «существительные», с одной стороны, и «глаголы» и «прилагательные», с другой, различаются тем, что первые, в отличие от последних, стоят в предикате с копулой, то есть первая группа, в отличие от второй, требует эксплицитного выражения функции копулы; таким образом, имеется различие в выражении грамматического элемента содержания ‘копула’. Однако других различий почти нет, и «глаголы» и

138 |

BOHUMIL VYKYPĚL

частей речи в пражской типологии рассматривается как свойство флективного типа, тогда как в других языковых типах части речи различаются менее четко (ср., например, Skalička 1979: 87, 117, 190, 201, 336, 338–341). Между тем высокую степень разграничения частей речи, приписываемую флективному типу, в теории грамматикализации рассматривают как отражение высокой степени грамматикализации: чем четче различаются части речи, тем сильнее они грамматикализованы (ср. Lehmann Ms.a).

3.3.4. Наряду с однородностью парадигмы (ср. § 3.2.1.) в качестве другого признака высокой степени грамматикализации постулируется и противоположное свойство, а именно алломорфия (и супплетивизм) (Lehmann 2002: 122). Это кажется несколько неожиданным, поскольку однородность представляет собой регулярность, тогда как алломорфия — иррегулярность; однако объяснение этому можно найти в корреляции между высокой степенью грамматикализации и флективным типом, а также в состоянии древних индоевропейских языков.

3.3.5. Еще одним примером сходства высших степеней грамматикализации с состоянием древних индоевропейских языков может служить вершина грамматикализации числа (Lehmann 2002: 52): количество членов категории сокращается, числовые форманты становятся обязательными и сливаются, возникает согласование в числе, первоначально семантически различные форманты превращаются в алломорфы, а также встречается супплетивизм основ. Все это — также свойства флективного типа. Подобное описание полностью грамматикализованной категории числа, которая «случайно» совпадает с состоянием древних индоевропейских языков, находим у Erhart (1970: 69f.).

3.3.6. Более тонким и интересным примером является случай так называемого фиксированного порядка слов. В последнем разделе своей увлекательной книги Lehmann (2002: § 4.4.4.) разрешает последний увлекательный вопрос, а именно вопрос о том, что так называемый фиксированный порядок слов может встречаться как в начале, так и в конце грамматикализации. С точки зрения пражской типологии я хотел бы высказать по этому поводу примерно следующее:

Подобно тому как это происходит в рамках грамматикализации, так и в рамках пражской типологии так называемый фиксированный порядок слов встречается в двух местах — в полисинтетическом и изолирующем типах. Однако следует подчеркнуть, что между этими двумя видами фиксированного порядка слов имеется существенное различие. Первый, полисинтетический фиксированный порядок слов, находящийся в начале шкалы грамматикализации, можно назвать семантическим и сопоставить с имплицитным, или лексическим, синтаксисом Скали́чки: как известно, Skalička (1960b) различает несколько «особых форм синтаксиса», и одна из них — имплицитный, или лексический, синтаксис, в котором отношения между

«прилагательные» не различаются. В венгерском языке именные посессивные суффиксы и глагольные личные суффиксы частично совпадают, а в турецком языке суффикс множественного числа у существительных совпадает с суффиксом третьего лица глаголов; и наоборот, одна и та же лексическая форма именного выражения в этих языках может быть как зависимой (то есть адъективной), так и независимой (то есть субстантивной). Однако нередко соответствующие формы выражения различаются. Напротив, в таких языках, как чешский или литовский, например, обычно различаются как формы зависимых существительных и определяющих их граммем, так и формы независимых существительных и их граммем, благодаря чему так называемые прилагательные и так называемые существительные отчетливо различаются в выражении.

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG

139

словами (лексемами или знаками) задаются значением самих слов¹³. Отношения между словами действительно выражаются порядком, положением слов в предложении, но не определяются им, а определяются именно семантикой слов. Напротив, другой, изолирующий фиксированный порядок слов, находящийся в конце шкалы грамматикализации, можно назвать «формальным»: отношения между словами выражаются и определяются их порядком.

Различие между двумя видами фиксированного порядка слов можно сформулировать и следующим образом: во втором (изолирующем) случае любое изменение порядка слов меняет также значение предложения, то есть отношения между словами. В первом же (полисинтетическом) случае изменение порядка слов не обязательно меняет значение предложения, то есть отношения между словами: если отношения между словами в предложении, а значит, и значение предложения, ясно следуют из семантики (значения) самих слов, то порядок слов не обязательно сохранять неизменным. Это согласуется с общим тезисом Скали́чки о том, что полисинтетический тип стремится строить свою грамматику на семантике.

Примеры свободы порядка слов в китайском языке, который является преимущественно полисинтетическим, когда отношения между словами ясно определяются их значением, можно найти у самого Skalička (1946: 400f., 409; сокращенно в Skalička 1979: 192). К ним можно добавить пример из столь же полисинтетического вьетнамского языка. Во вьетнамском языке будущее действие можно выразить так, что соответствующий знак времени стоит перед подлежащим или после него, но все же перед сказуемым: Chiều hôm nay tôi mua từ điển «Сегодня днем я куплю словарь». Прошедшее действие, напротив, выражается тем, что знак стоит в конце предложения: Tôi mua quyển sách trưa hôm nay «Сегодня в полдень я купил книгу». Однако, если время ясно из значения слов, знаки не связаны этими правилами: Chiều hôm qua tôi đi xem chiếu bóng «Вчера днем я ходил в кино» и Tôi đi xem chiếu bóng chiều hôm qua «Я ходил в кино вчера днем» (ср. Vũ 1998: 64).

3.3.7. В связи со случаем двух видов фиксированного порядка слов позвольте мне сделать еще несколько замечаний.

Самое очевидное или банальное замечание состоит в том, что здесь мы видим наглядный пример типологической спирали фон Габеленца: начало и конец — здесь это так называемый фиксированный порядок слов — похожи, но не тождественны.

Кроме того, можно отметить, что утверждение о том, будто изолирующий фиксированный порядок слов представляет собой конечную стадию грамматикализации, по-видимому, почти не имеет теоретического обоснования и скорее опирается на эмпирические данные — на развитие западноевропейских языков после утраты флексии (эмпирическая точка зрения здесь, таким образом, совпадает с исторической, то есть потенциально случайной). То же относится к утрате или ма-

¹³ Здесь попутно следует упомянуть и другой тезис Skalička (1962a): синтаксис антропоцентричен (а морфология излишня); это особенно справедливо именно для имплицитного, или лексического, синтаксиса.

140 |

BOHUMIL VYKYPĚL

… максимальной редукции грамматических знаков, т. е. их редукции к нулю, которая рассматривается как высшая ступень грамматикализации (например, Lehmann 2002: 12, 57 сл., 64, 121, 137): эта редукция (непосредственно предшествующая образованию изолирующего фиксированного порядка слов) в западноевропейских языках последовала за фазой грамматикализации, названной предпоследней, которая соответствует максимизации флективного типа.

Однако в целом утверждение, что редукция к нулю представляет собой конец или максимум грамматикализации, также не следует принимать безоговорочно, поскольку ничто — это ничто, а не нечто, то есть и не конец. Конец грамматикализации представляет собой скорее та «предпоследняя стадия» (например, Lehmann 2002: 77), которая соответствует флективному или, ещё скорее, интрофлективному типу (ср. Giger, Vykypěl 2001: 79 сл.).

3.3.8. Можно задаться вопросом, что означает изложенное (в §§ 3.3.1–7). Это может также означать, что критерии выражения в теории грамматикализации основаны на squinting grammar, которая поглядывает на флективную латынь и её изолирующие западноевропейские языки-потомки. Если выразиться точнее, сильно грамматикализовано то, что выглядит примерно так, как то, что латинская грамматика называет грамматическим, а ещё сильнее грамматикализовано то, во что это превратилось в западноевропейских языках. Здесь мы возвращаемся к приведённым выше (§ 2.2) словам Хосковца об Эрхарте. Если вспомнить сказанное выше (§ 3.2), то две упомянутые там аксиоматики сравнения — внеязыковую (то есть практически общую фонетику для плана выражения, а для плана содержания — метафизику в традиционном языкознании, своего рода логику у хомскианцев или так называемую когнитивную лингвистику в случае самой последней моды в языкознании) и внутриязыковую — можно назвать эксплицитной основой сравнения. Наряду с ней может существовать и имплицитная, а потому априорная в духе Хьельмслева, основа сравнения и описания — squinting grammar¹⁴.

3.4. Корреляция между высокими ступенями грамматикализации и свойствами флективного типа основывалась преимущественно на явлениях, затрагивающих план выражения языковых знаков (можно привести и другие примеры). Впрочем, это понятно, поскольку ядро пражской типологии состоит именно в наблюдении за тем, какие формы соотносятся с функциями, имеющимися в языках. Однако Lehmann (2002: 109 сл.) справедливо подчёркивает, что параметры грамматикализации затрагивают обе стороны языкового знака, хотя иногда их бывает трудно разграничить. Если бы удалось построить шкалу грамматикализации также на основании параметров содержания или семантики, её невозможно было бы соотнести с пражской типологией, поскольку эта типология исходит именно из того, что на плане содержания (на тектограмматическом уровне) такой шкалы нет, а есть только элементы, являющиеся либо «лексическими», либо «грамматическими», и что в разных языковых типах лексические элементы выражаются одинаково, а грамматические — по-разному.

На этом этапе следует обсудить те параметры грамматикализации, которые в большей или меньшей степени затрагивают содержание (семантику).

¹⁴ Об интересной попытке выработать основу для сопоставления языков по содержанию — «функциональную лингвистику» — см. Lehmann (2004a, 2004b). О семантической основе синхронного сопоставления языков см. также Sgall (1978) и Haspelmath (2004: 572 сл.).

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 141

3.4.1. В данном контексте параметром вариативности можно пренебречь. Обе разновидности вариативности — парадигматическая и синтагматическая (Lehmann 2002: §§ 4.2.3, 4.3.3) — предполагают неградационное изменение на плане содержания. В случае синтагматической вариативности новая или иная форма отношений между некоторыми элементами содержания отражается в новых отношениях между соотнесёнными с ними выражениями. Парадигматическая вариативность в целом определяется отношениями на плане содержания, а не знаками (см. также выше § 3.2.2).

Im Parameter der paradigmatischen Kohäsion (Lehmann 2002: § 4.2.2.) lassen sich semantische resp. inhaltliche Aspekte einer Grammatikalisierung besser identifizieren. Einen von ihnen stellt der geringe Umfang des Paradigmas (oder der Kategorie) dar. Allerdings kann man hier zweierlei anmerken: Einerseits scheint dies wieder mit dem Zustand in den hochflektierenden altindogermanischen Sprachen korrelierbar (vgl. auch oben § 3.3.5.), andererseits stellt sich grundsätzlich die Frage, was zu einem Paradigma (einer Kategorie) gehört (vgl. auch Vykypěl 2005: 215–223). Man kann beispielsweise sehr gut ein Kriterium aufstellen, nach dem Präpositionen und die affixalen Kasus in eine einzige Kategorie eingegliedert werden. Mit anderen Worten, auch dieser Parameter setzt eine Inhaltsbeschreibung voraus, durch die folglich der graduelle Charakter im Verhältnis zwischen den betreffenden Kategorien bezweifelt werden kann (wie im Falle von Kasus und Präpositionen). Ein weiterer semantischer Aspekt der paradigmatischen Kohäsion, die einfachen Beziehungen innerhalb der Kategorie, wurde schon oben (§ 3.2.1.) behandelt.

Lehmann (2002: § 4.3.2., S. 138–140) macht auch auf den semantischen Aspekt der syntagmatischen Kohäsion (der Gebundenheit) aufmerksam¹⁵. Diese Voraussetzung ist sehr interessant (u.a. auch durch alle ihren Implikationen, die Lehmann a.a.O. behandelt). Sie scheint uns jedoch wieder vor das Problem einer Theorie des Inhalts zu stellen. Es stellt sich hier zunächst die Frage, was woran gebunden ist, d.h. wodurch was determiniert wird, und welche Abhängigkeit gemeint ist (denn beispielsweise auch zwischen Teilen eines Kompositums, d.h. im Bereich des Lexikons kann Abhängigkeit bestehen). Es stellt sich auch die Frage, wie die angeblich geringeren und größeren Abhängigkeiten zu unterscheiden sind. Man stößt an die allgemeine Unsicherheit von Kriterien in der Semantik und den Kontinuumcharakter des Sprachgebrauchs. Das bedeutet auch, dass man hier wieder kaum natürliche graduelle Gegensätze finden kann, sondern nur durch die Form involvierte diskrete Gegensätze.

Das syntagmatische Gewicht (Lehmann 2002: § 4.3.1.) entspricht der Frage, was wodurch determiniert wird. Wie oben (§§ 3.2.6., 3.3.2.) angedeutet, muss vom Gesichtspunkt des Inhaltsplans kein Unterschied zwischen Konstruktionen bestehen, die ein einziges determinierendes Zeichen enthalten, und jenen, in denen mehrere solche Zeichen enthalten sind. Somit bestehen auch hier kaum graduelle inhaltliche oder semantische Unterschiede.

¹⁵ Следует отметить, что семантическая (содержательная) зависимость грамматического элемента от лексического также обнаруживается у Эрхарта среди конститутивных свойств грамматических элементов (см. выше § 2.2), а кроме того, её можно усмотреть и у средневековых модистов в их modi significandi.

142 |

BOHUMIL VYKPĚL

По-видимому, семантический и формальный аспекты лучше всего можно разграничить применительно к параметру парадигматического веса (Lehmann 2002: § 4.2.1.): более высокая степень грамматикализации знака связана с его более сильной десемантизацией. Этот критерий встречается и в определении грамматических значений у Скали́чки (ср. выше § 2.2.). Однако по этому поводу можно высказать некоторые сомнения.

Как известно, прежде всего семантическое описание в целом представляет собой довольно серьёзную проблему, и нередко приходится сталкиваться с расплывчатостью или трудностью определения понятий либо с вмешательством внеязыковых или, по крайней мере, метаязыковых факторов. Кроме того, семантику можно (с точки зрения Xjelmslev) рассматривать как манифестацию реляционно определённых элементов содержания, то есть как взаимопроникновение структуры языка и мира и, следовательно, как несущественную для определения элементов и их категорий. С гносеологической или операциональной точки зрения семантику или семантическое описание можно также понимать как «перевод» на другой язык. (Ср. также выше §§ 3.2.3.–4. и разграничение, проведённое Miloš Dokulil (1978), между словообразовательным, то есть структурно обусловленным, и лексическим, то есть определяемым узусом, значением.)¹⁶

Таким образом, семантику можно считать, с одной стороны, чем-то несущественным для определения элементов содержания или же следствием этого определения (положения элементов в структуре плана содержания) (ср. также Hjelmslev 1959: 192–198), а с другой — чем-то, чья степень абстрактности или конкретности может определяться только внеязыковыми факторами либо узусом, но едва ли самой структурой языка (структурой плана содержания). Градуальный характер семантического противопоставления между родственными лексическими и грамматическими элементами задаётся внеязыковой реальностью. С этим в конечном счёте связан и непрерывный характер явлений в данной области, который затрагивал и Скали́чка (1959, 1979: 297–299), описывая принципиальное семантическое родство некоторых лексических и некоторых грамматических элементов и говоря о переходе первых во вторые. Именно этот факт Hjelmslev считал (операциональной) причиной невозможности семантически определить грамматические элементы (ср. Vykypěl 2005: 244f.). Здесь мы возвращаемся и к упомянутому выше (§ 3.1.) вопросу о том, когда знак уже следует исследовать с точки зрения его грамматикализации, а когда ещё нет.

3.4.2. Тем не менее следует отметить, что у Скали́чки (1955b, 1960a) можно найти оценку его языковых типов с точки зрения их грамматичности и абстрактности, или, точнее, грамматичности и абстрактности, которые они порождают¹⁷, что, таким образом, может

¹⁶ На вопрос о том, как распознать, что у чего-либо меньше семантических признаков, Lehmann (2002: 114) также отвечает, ссылаясь на метаязык (это описывается меньшим числом метаязыковых предложений). — Общую проблематику семантики можно продемонстрировать и на одном конкретном вопросе, а именно на градации падежей (падежных функций) с точки зрения их грамматического характера (Lehmann 2002: 84f. и 3.4.2.2.): семантические критерии кажутся несколько расплывчатыми, и в конечном счёте степень грамматикализации в содержании связывается со степенью грамматикализации в выражении (Lehmann 2002: 85, 100).

¹⁷ Vgl. auch Skalička (1949).

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 143

с семантическим аспектом параметра грамматикализации — парадигматическим весом. Это можно также назвать собственной интерпретацией Скали́чкой грамматикализации в его типологии языков. Примечательно, что в данном случае типология Скали́чки, в отличие от критериев выражения, не совпадает со шкалой грамматикализации.

Согласно Скали́чке (там же), языковые типы можно сгруппировать по степени их грамматичности примерно в две бинарные оппозиции: полисинтетический тип противопоставлен изолирующему, а агглютинативный — флективному.

Полисинтетический тип строит свою грамматику (связывание в отношении у Mathesius) на семантике (у него нет специализированных грамматических знаков), поэтому он семантичен и аграмматичен; изолирующий же строит свою грамматику на формальных элементах (имеющих статус слов), поэтому он формален и грамматичен. Подобным образом полисинтетический тип проявляет высокую степень описательности при образовании слов, лексем (ономатология у Mathesius), то есть его лексемы в значительной степени мотивированы (основным способом полисинтетического словообразования является словосложение), тогда как изолирующий тип в этой области в значительной степени этикетирующий, то есть его лексемы в значительной степени немотивированы, произвольны (изолирующий тип предпочитает создавать совершенно новые слова, например сокращения, или заимствовать их)¹⁸. (О различии в семантичности полисинтетического и изолирующего типов см. также рассуждения о так называемом фиксированном порядке слов выше, в § 3.3.6.)

Агглютинативный тип образует множество аффиксов и с их помощью решает как грамматические проблемы, так и проблемы ономатологии. Эти два свойства, с одной стороны, позволяют уменьшить асимметричность языкового знака (отношение между формой и значением внутри знака становится яснее), а с другой — затемняют отношение между грамматикой и ономатологией (словообразованием). Следовательно, оба свойства приводят также к тому, что агглютинативный языковой тип менее грамматичен и абстрактен и скорее аграмматичен и описателен (ему свойственны мотивированные сложные знаки), хотя и не в такой степени, как полисинтетический тип. Флективный (и интрофлексивный) тип, напротив, сокращает число аффиксов, пока они не превращаются в окончания. Это усиливает асимметричность языкового знака (синонимия и омонимия, кумуляция функций в морфемах). В распоряжении грамматики и ономатологии флективного типа имеются сложные наборы знаков (парадигмы) с нулевой или низкой мотивированностью и сильно затемнённым отношением между формой и значением. Таким образом, флективный языковой тип более грамматичен и абстрактен, но не столь абстрактен и немотивирован, как изолирующий тип, поскольку флективные форманты всё же образуют формально (в выражении) более связные, хотя и сложные системы.

Степень абстрактности языковых типов Скали́чки можно схематически представить примерно следующим образом:

¹⁸ О разграничении описательных и этикетирующих наименований, восходящем к Mathesius, и соответствующей немецкой терминологии см. Daneš (2003: 37).

144 |

BOHUMIL VYKÝPĚL

Критерии выражения, напротив, выстраивают прямую линию (которая при необходимости может превратиться в спираль Габеленца):

или:

Для прямой линии типы в случае семантических критериев следует расположить иначе

или:

Не лишено интереса и то, что в знаменитом типологическом треугольнике Скалики (1935: 81) полисинтетический и изолирующий типы также оказываются двумя крайними точками:¹⁹.

¹⁹

Не менее интересно и то, что приведённое альтернативное расположение языковых типов можно сопоставить с фазами лексикализации, сформулированными Леманом (2005: § 3.5.): «Вспоминая способы выражения семантического компонента в языковой структуре […], можно сказать, что лексикализация ведёт от (лексико-)синтаксического выражения понятия через словообразовательное к лексическому […].» Основным способом словообразования в полисинтетическом типе является словосложение, в агглютинирующем — аффиксальная деривация, во флективном — морфологическая

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 145

4. Теперь я хотел бы рискнуть высказать ещё несколько ОБЩИХ ЗАМЕЧАНИЙ, которые могут быть связаны даже с вопросом о лингвистическом методе.

4.1. В предисловии к своему трактату Леман (2002: VII) признаётся:

«Я должен также предупредить читателя, что испытываю большие концептуальные трудности с рассматриваемой темой и оставлю многие вопросы открытыми. Проблема здесь не столько эмпирическая: имеется достаточно проанализированных данных, а сами эмпирические явления представляются достаточно ясными. Крайне неясно, как интерпретировать, классифицировать эти явления и соотносить их друг с другом.»

Можно заметить, что интерпретация эмпирических данных всегда в высшей степени неясна, если не быть реалистом и видеть действительность как континуум, для интерпретации которого необходима теория, требующая nomina. Но даже если не считать себя номиналистом, в случае так называемых грамматических сущностей всё же возникает необходимость в интерпретирующей теории, поскольку в эмпирической реальности они почти не имеют собственных границ. Скалика (1962b: 211) выразил это метафорой двойной стилизации мира языком (ср. Vykypěl 2005: 192–194): грамматические, или морфологические, категории образуют второй уровень этой стилизации и поэтому отражают мир лишь опосредованно²⁰. Как известно, Хьельмслев (1943: § 5) разрешает эту дилемму тезисом о двойственном — реалистическом и ареалистическом — характере теории языка: теория языка хотя и опирается на некоторые данные опыта, на эмпирическую основу, но одновременно освобождается от них²¹. С другой точки зрения это можно выразить так: теория языка

конверсия, а в изолирующем — заимствование или создание совершенно новых слов либо слов, связанных лишь концептуально (ср. также Vykypěl 2004b: 131). (О переходе от словосложения к аффиксальной деривации как выражении грамматикализации см. Haspelmath 1992: 70–74.)

20 Двойную стилизацию Скалики, которую я пытался подробнее описать в указанной работе, можно было бы интересно сопоставить с различением Леманом (1993: 320f.) области универсальных понятий и области языково-специфического комбинирования этих понятий. Но об этом, пожалуй, в другой раз. — Между прочим, отметим, что в своём более позднем уточнении различия между лексиконом и грамматикой (а соответственно, между лексикализацией и грамматикализацией) Леман, по-видимому, в некоторой степени сближается с различием Матезиуса между называнием и установлением отношений (ср. Lehmann 2002a, 2005: § 3.5.). Впрочем, это тоже отдельная тема…

21 С операциональной точки зрения ареалистический характер можно также сопоставить с принципом, согласно которому не обязательно учитывать факты употребления языка, то есть в плане содержания — форму выражения знаков и семантику содержательных элементов. Что касается

146 |

BOHUMIL VYKYPĚL

дедуктивным: исходным пунктом должна стать задающая определения классификация — простая, фиксированная и интерсубъективно проверяемая система, от которой переходят к компонентам класса; иными словами, от замкнутой простой системы языковых категорий и их элементов переходят к вопросу о реализации этой системы в отдельных языках. Lehmann (2002: 108) также отмечает, что при исследовании грамматических сущностей дедуктивный метод предпочтительнее индуктивного, а в главе 4 устанавливается класс, задающий параметры грамматикализации.

4.2. Между тем можно было бы также задать вопрос (уже упоминавшийся выше в § 1.2) о том, какой смысл имеет выделение области грамматических элементов и грамматикализации. Без общей теории темы грамматикализации, по-видимому, не удаётся разрешить осмысленно или с относительной окончательностью. Если же включить их в теорию, они, по-видимому, фактически исчезают: я пытался показать, что грамматикализация, с одной стороны, предполагает теорию содержания, а с другой — совпадает с Пражской типологией²².

Кроме того, Пражская типология, по-видимому, обладает значительно большей объяснительной силой. Markus Giger в докладе Грамматикализация и языковая типология, представленном в Пражском лингвистическом кружке 6. 1. 2003 г. и опубликованная версия которого, к сожалению, до сих пор не вышла, показал несколько совпадений между теорией грамматикализации и Пражской языковой типологией, некоторые из которых упоминались выше (§ 3.3). Он также поставил вопрос, на который теория грамматикализации не даёт ответа: почему в одних языках процессы грамматикализации доводятся до конца, а в других останавливаются на определённой ступени. В качестве возможного решения он указал на зависимость от того, какой языковой тип доминирует в соответствующем языке (ср. также Giger 2002: 46f.). Если, например, доминирует полисинтетический тип, процессы грамматикализации значительно слабее, чем при доминировании флективного типа²³.

In seinem Vorwort beschreibt Lehmann (2002: VII) die Sprachtheorie, die für die Erfassung des Problems der Grammatikalisierung geeignet wäre:

Что касается знаков, невозможность или трудность последовательно «реалистического» подхода была видна, например, и выше (§§ 3.2.4., 3.2.6., 3.3.2., 3.3.7.) на таких вопросах, как вопрос о том, как решить, отсутствует ли в некоторых случаях какой-либо член грамматической категории (категории содержания) или же перед нами синкретизм всех членов этой категории, выраженный нулём или, по меньшей мере, сегментным нулём.

²² Следует особо подчеркнуть, что это утверждение не следует понимать так, будто грамматикализация — бессмыслица, как, вероятно, полагают «антиграмматикалисты», с которыми Lehmann (2005) обоснованно полемизирует. Напротив, исследования грамматикализации выявляют множество ценных и интересных, а порой даже захватывающих фактов. Речь здесь скорее идёт прояснении точек зрения и взаимопонимании.

²³ Пражская теория оказывается содержательной и при постановке общего вопроса об объяснении языковых изменений, если язык рассматривается как система знаков, как это имеет место и в теории грамматикализации. Lehmann (2002: 3f.) упоминает два фактора языкового развития — стремление к удобству и стремление к ясности, которые встречаются у Georg von der Gabelentz и в модифицированном виде у Antoine Meillet (ср. также Has pelmath 1998: 318–322). Эти факторы, положенные на семиологическую функциональную основу, можно обнаружить и у пражских лингвистов (ср. Vykypěl 2005: 28–31, 256–258 с библиографией).

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 147

«Теория языка, призванная объяснить системность, целенаправленность и динамичность, присущие грамматикализации, должна быть структурной, функциональной и операциональной по своей природе. По существу, это теория Wilhelm von Humboldt (1836), разработанная в более позднее время Eugenio Coseriu (1974) и Hansjakob Seiler (1978). Эта теория никогда не излагалась в полной мере эксплицитно, однако станет ясна из всего настоящего изложения, а попытка сделать её более эксплицитной будет предпринята в последней главе.»

К сожалению, последняя глава так и не была написана (ср., однако, Lehmann 1993, а также Lehmann 2005). Сторонник Пражской школы, однако, не может не отметить, что искомая здесь теория языка — это именно теория Пражской школы, которая, с одной стороны, представляется концептуально более ясной, а с другой — более продуманной и тематически разнообразной. Остаётся лишь сожалеть, что Пражская школа, по странной причине, до сих пор мало известна (несмотря на все усилия по её популяризации, особенно со стороны Josef Vachek; ср., среди прочего, Vachek 1964, 1966, 1976, 1983, 2002, 2003 и Hladký 1997, Ehlers 1999; ср. также Trnka 1982, Luelsdorff 1994, Luelsdorff, Panevová, Sgall 1994, Leška 1995, 1996, 1998, 1999, Sgall 1992b, 1993b, 1997, Leška, Nekvapil, Šoltys 1993, Winner 1998, Schooneveld 1996, Nekula 2003). Если кому-либо недостаёт в Пражской теории языка эксплицитности и/или операциональности, он может также обратиться к функционально-генеративному описанию Petr Sgall (ср. Sgall 1984, Sgall, Hajičová, Panevová 1986, Panevová 1994, Sgall 1995, Hajičová, Panevová 1996).

4.3. Один из смыслов теории грамматикализации, о котором шла речь выше (§§ 1.2., 4.2.), неявно предлагает Lehmann (2002: 108f.): грамматикализация отражает свободу использования языковых знаков, то есть чем более грамматикализован знак, тем менее свободно его можно употреблять (измерение грамматикализации может представлять собой измерение автономии знака или свободы его употребления) (ср. также Lehmann 2005: § 6.1.). Сходную по существу, хотя и не связанную с понятием грамматикализации, точку зрения сформулировали Skalička (1948), а позднее Jakobson (которого также цитирует Lehmann 2002: 147) (ср. Vykypěl 2005: 129–131): чем объёмнее единица знака, тем свободнее она образуется.

Однако можно с полным основанием утверждать, что образование всех знаков всегда одновременно и свободно, и обусловлено или детерминировано — как с точки зрения языковой системы (рассматриваемой, например, как языкострой Hjelmslev), так и с точки зрения намерения говорящего или внеязыковой точки зрения:

С точки зрения языкового строя образование знаков детерминировано тем, что при нём необходимо соблюдать (парадигматические и синтагматические) отношения между категориями выражения и содержания языкового строя, а также структуру этих категорий (ср. также выше § 3.2.2. о так называемом управлении). С точки зрения языкового строя образование знаков, напротив, свободно, поскольку элементы или категории, между которыми нет интердепенденции или депенденции и которые при этом сочетаемы, говорящий может свободно комбинировать по своему усмотрению.

С внеязыковой точки зрения образование знаков детерминировано тем, что говорящий хочет сказать, поскольку это, следовательно, должно лишь определённым

148 |

BOHUMIL VYKYPĚL

так или иначе и никак иначе. Она свободна также потому, что говорящий может сказать, что хочет, в том числе и то, что кажется бессмысленным, то есть то, что, по-видимому, не формирует никакого фрагмента мира (это может быть результатом необычного сочетания лексем или недопустимого управления; первое можно назвать лирикой, и его обычно хвалят, второе — неграмматической конструкцией, и его обычно не хвалят…).

Это несколько тяжеловесное рассуждение должно было сказать примерно следующее: вопрос о свободе в языке и вопрос о том, чем определяется эта свобода, в принципе связаны с тем, что понимают под языком. То, что Хьельмслев назвал бы употреблением языка, то есть применением языкового строя в речевом сообществе, с одной стороны, детерминированным структурой этого строя, а с другой — регулируемым, возможно, различными дополнительными конвенциями, Леманн (2002: 108) в гениально метком сокращении назвал языком:

«Язык — это деятельность, состоящая в создании межличностно доступных значений, то есть знаков. Эта деятельность может быть более свободной или более регламентированной; соответственно, способы формирования знаков будут в большей степени зависеть либо от непосредственного решения пользователя языка, либо от социальных конвенций, закреплённых в грамматике».

Основное различие между языковым строем и употреблением языка, лежащее в основе намерения Хьельмслева, которое обусловило разграничение этих двух понятий, состоит в том, что первое представляет собой нечто устойчивое, надёжное, неизменное и поддающееся определению, тогда как второе — нечто неустойчивое, ненадёжное, изменчивое и неопределимое; следовательно, имманентным объектом языкознания как автономной современной науки должен быть именно языковой строй, тогда как употребление языка оно может изучать разве что во взаимосвязи с другими науками. Можно предположить, что сходное намерение руководило и Фердинандом де Соссюром, когда он разграничивал langue и parole; однако область langue он ограничил не так строго, как Хьельмслев ограничил область языкового строя, включив в неё, например, и знаки. (Ср. Vykypěl 2005: 19f.)

Различие между пониманием языка у Хьельмслева или де Соссюра и тем пониманием, которое, например, представляет Леманн, можно также рассматривать как различие между энтитивным и процессуальным подходами к языку. Такое различие, кстати, выражено и двумя возможными терминами для интуитивного объекта, лежащего в основе настоящей статьи: грамматичность и грамматикализация.

С точки зрения того, что можно было бы назвать общей методологией, рассматриваемое различие можно трактовать и как различие между гносеологической и онтологической позициями. При гносеологическом подходе спрашивают, что и как видят и как можно сформулировать увиденное; при онтологическом подходе вопросам видения уделяют меньше внимания, а непосредственные данные скорее фиксируют и описывают.

В заключение своего обзора истории исследований грамматикализации Леманн (2002: 7) пишет:

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG | 149

«В этой картине явно отсутствует одна традиция, а именно традиция структурной лингвистики — от де Соссюра до наших дней. Это отнюдь не случайно: историческое языкознание и типология с самого начала занимались процессами и непрерывными явлениями, поэтому им было легко включить грамматикализацию как процесс, порождающий такие явления; структурная же лингвистика тяготела к статическому взгляду на язык и чётким бинарным различиям».

Прежде всего можно отметить, что и в рамках структурной традиции существует проблема, сопоставимая с той, которую решает теория грамматикализации (см. выше § 2.1.), однако здесь она трактуется скорее энтитивно. Процессуальным подходом к этой проблеме может служить пражская типология, если интерпретировать её типы процессуально — как стадии грамматикализации (см. выше §§ 2.2., 3.3.).

Для общей характеристики структурного языкознания следует отметить два обстоятельства. С одной стороны, склонность отдавать предпочтение «статическому взгляду на язык и чётким бинарным различиям» следует понимать как выражение основополагающей гносеологической позиции — стремления упорядочить данные опыта, чтобы ориентироваться в них и уяснить себе, о чём, собственно, идёт речь. С другой стороны, приведённая характеристика относится преимущественно лишь к таким концепциям структурного языкознания, как, например, концепции Хьельмслева или де Соссюра (и даже к ним — не безоговорочно!), но совершенно не подходит функциональному структурализму Пражской школы (как уже упоминалось выше в § 4.2.). Это наглядно показал ещё Богумил Трнка в своих программных текстах 40-х годов (см. Trnka 1982: 32–60), и это выражают такие лозунги, как потенциальность языковых явлений (Mathesius 1911), непоследовательный характер языка (Skalička 1935), сложность единиц языка (Skalička 1957), динамическая синхрония (Vachek 1983a) или свобода языка (Sgall 2002)²⁴. Наиболее подходящее название для языкознания Пражской школы — функционально-структурная лингвистика (ср. также Skalička 1947–48: 142 = 1965: 154): она в значительной мере соединяет структурный и коммуникативный подходы к языку, теоретическую строгость Хьельмслева и практический взгляд традиции, статическую синхронию теории и динамическую практику развития, гносеологическую и онтологическую позиции в их глубочайшем феноменологическом единстве.

²⁴ Подобным образом, если утверждается, что «структурализм научил нас начинать лингвистический анализ с выражений и их структур, поскольку это единственный способ, которым лингвист может получить доступ к значению или функции формы» (Lehmann Ms.b: § 5.4.4., S. 16), возникает вопрос, какой именно структурализм имеется в виду. Здесь можно, например, упомянуть знаменитый пассаж у Hjelmslev (1943: 68) о коммутации в плане содержания, где критикуется требование в принципе исходить из плана выражения; можно упомянуть «функциональную лингвистику» Матезиуса (см. выше § 2.1.), на которой Скалицка строит свою типологию, рассматривающую языки как «различные решения одних и тех же проблем» (см. Skalička 1935: 62; Leška 1995: 14f.; Sgall 1971: 83 = 1984: 31; Sgall, Hajičová, Panevová 1986: 270); наконец, можно сослаться на функционально-генеративное описание Сгалла (см. выше § 4.2.), исходящее из уровня смысла предложения (тектограмматического уровня) и направленное оттуда «вниз», вплоть до фонетического уровня.

150 |

Bohumil Vykypěl

Вдохновение; в Пражской школе ясность теории сочетается с неясностью практики, «действительности» как эмпирического континуума.

Замечание I: В этой связи хочу также обратить внимание на то, что структурную перспективу, которую представляет Пражская школа, как и другие европейские структурные направления, не следует смешивать с перспективой выражения: структура не тождественна выражению (какого-либо значения или функции), как это, по-видимому, было в американском дескриптивизме и как, судя по всему, предполагает Lehmann (2004a: 149–154; 2004b: § 2.2.), а сама структура и есть языковая система, посредством которой формируется, наблюдается и понимается мир и которой эта формировка приближённо детерминируется (о понятии структуры см. Benveniste 1962). И у этой системы есть как сторона выражения (или «формальная» сторона в Праге), так и сторона содержания (или «функциональная» сторона в Праге). В качестве примера достаточно привести неоднократно повторяемое различение Sgall в его функционально-генеративном описании между языково структурированным значением и когнитивным содержанием, при котором он даже ссылается на различие de Saussure и Hjelmslev между формой и субстанцией содержания (см. Sgall, Hajicová, Panevová 1986: 13; Vykypěl 2005: 285). Упомянутое двойное определение «функционально-структурный» применительно к Пражской школе выражает тот факт, что Пражская школа рассматривает языковую структуру, а также её описание как в принципе детерминированные коммуникативной задачей языка, что, следовательно, означает также исходное допущение взаимной связи языка и мира (см. также Vachek 1975 = 1976: 91–103; Vykypěl 2005: 272 и далее).

Замечание II: Если к темам, затронутым выше (примеч. 20), которые предстоит рассмотреть, следовало бы добавить ещё одну, то здесь можно было бы упомянуть и призыв Lehmann отстаивать актуальность и необходимость эмпирического языкознания, которое в большей степени (как с теоретической, так и с практической точки зрения) ориентируется на языковые данные и занимается ими (в том числе и в свете вымирания языков). Lehmann (2004c: § 4.1.) интересно различает примерно три способа заниматься языкознанием: логический (который, по его мнению, в новейшее время представлен прежде всего различными направлениями структурализма), герменевтический и эмпирический; только последний, согласно ему, позволяет адекватно работать с данными. Однако можно заметить, что именно в Пражской школе все эти три аспекта в значительной мере уравновешены и объединены. «Герменевтический» подход к языку можно увидеть прежде всего в развитой литературоведческой теории Пражской школы, которая в значительной степени основана на языке и представлена такими именами, как Jan Mukařovský, Felix Vodička или Miroslav Červenka. «Эмпирический» подход со всеми присущими ему тщательными размышлениями, о которых пишет Lehmann (2004c), наиболее наглядно проявляется, вероятно, в сборе материалов по диалектам чешского языка (то есть также и «языкам, находящимся под угрозой исчезновения»), начавшемся в 60-е годы XX века: с одной стороны, в рамках этого проекта возникло естественное и спонтанное сотрудничество между «традиционными» и структуралистскими языковедами, с другой — работа в значительной мере велась на основе, сформулированной Пражской теорией языка (см.

Gedanken zur Grammatikalisierung

151

введение к первому тому Чешского диалектологического атласа — Balhar, Jančák 1992; сходная ситуация, кстати, наблюдается и в случае Серболужицкого диалектологического атласа, см. SSA 1965–96). Впрочем, с иной точки зрения не так уж очевидно, что именно следует считать эмпирией, но об этом как-нибудь в другой раз (см. мои разрозненные замечания на этот счёт в Vykypěl 2005: 317–332).

Кроме того, следует указать ещё на два аспекта этого вопроса. Требование (требование Lehmann) о независимом от исследователя существовании и фиксации данных хорошо соответствует неопозитивистскому (логико-позитивистскому) условию интерсубъективной проверяемости высказываний (которое, как известно, позднее разрабатывал прежде всего W. V. Quine), а неопозитивизм, как известно, был важным источником вдохновения для Hjelmslev. Серьёзное, пусть и фрагментарное, размышление о том, что такое данные и как с ними обращаться, можно найти даже в самом сердце «экстремального структурализма», а именно у Hans Jørgen Uldall (1959).

Замечание III: С упомянутым выше (§ 4.3.) процессуально-онтологическим пониманием языка соотносится и представление об объяснении в языковом описании, предполагаемое теорией грамматикализации. Это объяснение по существу диахроническое, или историческое (диахроническое описание имеет своим объектом две или более системы либо части систем, рассматриваемые в связи друг с другом как потенциальные временные заместители; историческое описание касается осуществившихся замещений). Систему можно понять диахронически или исторически лишь в том случае, если она сводится к предшествующей системе или — с иной точки зрения — если её элементы (ре)структурируются в соответствии со структурой предшествующей системы (несколько утрируя, можно, например, считать младограмматическое языкознание «прищуренной грамматикой», которая косится на праязык). Нечто подобное можно обнаружить в теории грамматикализации, когда явление объясняется посредством «пробной деграмматикализации»:

«Люди […] стремятся осмыслить формальную структуру. Многие из нас сталкивались с тем, что грамматическая особенность какого-либо языка казалась им совершенно непонятной, пока они не обнаруживали, что это грамматикализованный вариант чего-то, обладавшего более богатым семантическим содержанием и потому изначально понятного. […] Многие убеждались, что предварительное знание латыни может весьма помочь при изучении романского языка, тогда как обратная последовательность изучения не даёт систематической помощи (если не считать родственной лексики). Это ещё один пример того, что и неспециалисты, и лингвисты понимают грамматические структуры через менее грамматикализованные структуры. Этот пример особенно интересен для теории языка, поскольку, по-видимому, он даёт аргумент в пользу психологической реальности присутствия диахронии в синхронии». (Lehmann 1993: 331, 332f.)

Однако присутствие диахронии в синхронии (и синхронии в диахронии), или синхронная динамика языка, представляет собой, конечно, лишь одно из возможных средств лингвистической экспликации и, кроме того, имеет значение для описания языка как целого либо положения элемента или явления

152 |

Bohumil Vykypěl

…ние в языковой системе, то есть для её определения, не имеет решающего значения: напротив, это определение и, следовательно, описание конфигурации систем служат предпосылкой для динамико-синхронного, диахронного или исторического объяснения, поскольку оно обнаруживает структурные напряжения как потенции к изменению. (О связи объяснения, подразумеваемой теорией грамматикализации, с историческим характером см. также Haspelmath 1992: особенно 72, 74, 81.)

5. В заключение я даже осмелюсь утверждать, что самым глубинным, поначалу, вероятно, непреднамеренным смыслом теории грамматикализации является полемика со структурной лингвистикой или защита до-структуралистского языкознания — языкознания, основанного на глубоком повседневном человеческом опыте того, что мир сложен или, по крайней мере, таким кажется. Думаю, структуралисты, если они ещё существуют в мире, должны в собственных интересах всерьёз заняться теорией грамматикализации. Приведённые выше наброски — не более чем предварительные замечания.

В общем говоря, в принципе есть два пути, позволяющих преодолеть ощущение, что действительность — это эмпирический континуум явлений, theatrum mundi: один путь — путь средневековых номиналистов и их великолепных интерпретирующих теорий, другой — путь средневековых реалистов и их смиренного стремления понять мир, не претендуя на то, что его когда-либо удастся понять. Первый путь грозит стать бессмысленным, то есть не формировать никакой части мира; второй, в свою очередь, может оказаться бесплодным. Возможно, есть и компромисс: приблизительное, смиренное понимание мира посредством приблизительной, великолепной теории. В настоящее время мне кажется, что в языкознании к этому ближе всего именно Пражская школа. Возможно, это не просто патриотизм.

LITERATURVERZEICHNIS

Balhar, J., Jančák, P., Hrsg., 1992: Český jazykový atlas 1, Praha: Academia.

Benveniste, É. 1962: « Structure » en linguistique. In: É. Benveniste: Problèmes de linguistique générale. Paris: Gallard, 91–98.

Daneš, F. 2003: Vilém Mathesius’ Konzeption der funktionalen Linguistik. In: Nekula 2003, 31–47.

Diderichsen, P. 1966: Helhed og struktur. Udvalgte sprogvidenskabelige afhandlinger. Selected Linguistic Papers with Detailed English Summaries, København: G. E. C. Gads Forlag.

Dokulil, M. 1968: Zur Frage der Stelle der Wortbildung im Sprachsystem. Slovo a slovesnost 29, 9–16. [Reprint in Panevová, Skoumalová 1997, 125–133.]

Dokulil, M. 1978: K otázce predikability lexikálního významu slovotvorně motivovaného slova. Slovo a slovesnost 39, 244–251. [Reprint in Obsah – výraz – význam. Výbor z lingvistického díla Miloše Dokulila I. Hrsg. von O. Uličný, Praha: Filozofická fakulta Univerzity Karlovy 1997, 41–50.]

Dokulil, M. 1994: The Prague School’s Theoretical and Methodological Contribution to “Word Formation” (Derivatology). In: Luelsdorff 1994, 123–161. [Reprint in: Panevová, Skoumalová 1997, 179–211.]

Ehlers, K.-H. 1999: Josef Vacheks letzter Beitrag zur Geschichte der Prager Schule. Beiträge zur Geschichte der Sprachwissenschaft 9, 288–294.

Erhart, A. 1970: Studien zur indoeuropäischen Morphologie, Brno: Universita J. E. Purkyně. (Opera Universitatis Purkynianae Brunensis. Facultas philosophica, 148.)

Gedanken zur Grammatikalisierung

153

Giger, M. 2002: Aktuálne otázky jazykovej typológie na príklade slovanských jazykov. In: P. Žigo, Hrsg., BraSlav 1. Zborník z medzinárodnej slavistickej konferencie, konanej na Filozofickej fakulte Univerzity Komenského v Bratislave 14.–15. novembra 2002, Bratislava, 43–50.

Giger, M., Vykypěl, B. 2001: Die Typologie des Litauischen und des Lettischen (mit einem allgemeinen Ausblick zu den Perspektiven der Prager Typologie). Sborník prací filosofické fakulty brněnské university A 49, 45–86.

Hajicová, E., Panevová, J. 1996: Functional generative description and its Praguian roots. The Prague Bulletin of Mathematical Linguistics 65–66, 21–28.

Haspelmath, M. 1992: Grammaticalization theory and heads in morphology. In: M. Aronoff, Hrsg., Morphology now, Albany: State University of New York Press, 69–82, 194–198. [auch zum Downloaden unter http://email.eva.mpg.de/~haspelmt/1992ghd.pdf]

Haspelmath, M. 1998: Does grammaticalization need reanalysis? Studies in Language 22, 315–351. [auch zum Downloaden unter http://email.eva.mpg.de/~haspelmt/1998gre.pdf]

Haspelmath, M. 2004: Does linguistic explanation presuppose linguistic description? Studies in Language 28, 554–579. [auch zum Downloaden unter http://email.eva.mpg.de/~haspelmt/ExDesc.pdf]

Hjelmslev, L. 1928: Principes de grammaire générale, København: Bianco Lunos Bogtrykkeri. (Det Kgl. Danske Videnskabernes Selskab. Historisk-filologiske Meddelelser, 16/1.)

Hjelmslev, L. 1943: Omkring sprogteoriens grundlæggelse, København: Ejnar Munksgaard.

Hjelmslev, L. 1959: Essais linguistiques, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 12.)

Hjelmslev, L. 1968: Die Sprache. Übers. von O. Werner, Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft.

Hjelmslev, L. 1972: Sprogsystem og sprogforandring, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 15.)

Hjelmslev, L. 1973: Essais linguistiques II, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 14.)

Hladký, J. 1997: Bibliography of Professor Josef Vachek’s works. Brno Studies in English 23 (Sborník prací filosofické fakulty brněnské university, S 3.), 15–42. [auch zum Downloaden unter http://www.phil.muni.cz/angl/bse/archive/BSE_23_02.pdf]

Hoskovec, T. 2001: Prooemium ad Grammaticum. In: O. Šefčík & B. Vykypěl, Hrsg., Grammaticus. Studia linguistica Adolfo Erharto quinque et septuagenario oblata, Brno: Masarykova univerzita, 11–13.

Isačenko, A. V. 1948: Morphologie, syntaxe et phraséologie. Cahiers Ferdinand de Saussure 7, 17–32.

Kurzová, H. 1993: From Indo-European to Latin: The Evolution of a Morphosyntactic Type, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins. (Current Issues in Linguistic Theory, 104.)

Lehmann, Ch. 1985: The role of grammaticalization in linguistic typology. In: H. Seiler & G. Brettschneider, Hrsg., Language Invariants and Mental Operations. International Interdisciplinary Conference, held at Gummersbach/Cologne, Germany, September 18–23, 1983, Tübingen (Language Universals Series, 5), 41–52.

Lehmann, Ch. 1986: Grammaticalization and linguistic typology. General Linguistics 26, 3–21.

Lehmann, Ch. 1987: Sprachwandel und Typologie. In: N. Boretzky, W. Enninger & Th. Stolz, Hrsg., Beiträge zum 3. Essener Kolloquium über Sprachwandel und seine bestimmenden Faktoren vom 30. 9. – 2. 10. 1987 an der Universität Essen. Bochum (Bochum–Essener Beiträge zur Sprachwandelforschung, 4), 201–225.

Lehmann, Ch. 1993: Theoretical implications of grammaticalization phenomena. In: W. A. Foley, Hrsg., The Role of Theory in Language Description, Berlin–New York: Mouton de Gruyter (Trends in Linguistics. Studies and Monographs, 69), 315–340.

Lehmann, Ch. 2002: Thoughts on grammaticalization. 2nd, revised edition, Erfurt: Seminar für Sprachwissenschaft der Universität. (Arbeitsapiere des Seminars für Sprachwissenschaft der Universität Erfurt, 9.) [auch zum Downloaden unter http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/ASSidUE/ASSidUE09.pdf]

Lehmann, Ch. 2002a: New reflection on grammaticalization and lexicalization. In: I. Wischer & G. Diewald, Hrsg., New reflections on grammaticalization, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins (Typological Studies in Languages, 49), 1–18. [auch zum Downloaden unter http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/personal/Lehmann/CL_Publ/New_reflection.pdf]

154 |

BOHUMIL VYKYPĚL

LEHMANN, CH. 2004a: Funktionale Grammatikographie. In: W. Premper, Hrsg., Dimensionen und Kontinua. Beiträge zu Hansjakob Seilers Universalienforschung, Bochum: Universitätsverlag Dr. N. Brockmeyer (Diversitas linguarum, 4), 147–165.

LEHMANN, CH. 2004b: Documentation of grammar. In: O. Sakiyama, F. Endo, H. Watanabe & F. Sasama, Hrsg., Lectures on Endangered Languages 4. From Kyoto Conference 2001, Osaka: Osaka Gakuin University (Endangered Languages of the Pacific Rim Publication Series, C-004.), 61–74. [auch zum Downloaden unter http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/personal/lehmann/CL_Pub/Documentation_of_grammar.pdf]

LEHMANN, CH. 2004c: Data in linguistics. The Linguistic Review 21, 275–310. [auch zum Downloaden unter http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/personal/lehmann/CL_Pub/Data_in_linguistics.pdf]

LEHMANN, CH. 2005: Theory and method in grammaticalization. In: G. Diewald, Hrsg., Grammatikalisierung, Berlin: de Gruyter (Zeitschrift für Germanistische Linguistik, Themenheft) (im Druck). [auch zum Downloaden unter http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/personal/lehmann/CL_Pub/Theory&method_in_grammaticalization.pdf]

LEHMANN, CH. MS.A: Grammatikalisierung und Wortarten. http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/personal/lehmann/CL_Pub/Grammatikalisierung&Wortarten.pdf

LEHMANN, CH. MS.B: Motivation in language. Attempt at a systematization. http://www.uni-erfurt.de/sprachwissenschaft/personal/lehmann/CL_Pub/Motivation_in_language.pdf

LEŠKA, O. 1995: Prague School teachings of the classical period and beyond. Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 1, 3–22.

LEŠKA, O. 1996: The meaning of Meaning in the Prague School. In: B. H. Partee & P. Sgall, Hrsg., Discourse and Meaning: Papers in honor of Eva Hajicová, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins, 127–140.

LEŠKA, O. 1998: Prague Circle Linguistics. Linguistica Pragensia 8, 57–72.

LEŠKA, O. 1999: Prague School Linguistics: Unity in Diversity. Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 3, 3–14.

LEŠKA, O., NEKVAPIL, J., ŠOLTYS, O. 1993: Ferdinand de Saussure and the Prague Linguistic Circle. In: J. Chloupek & J. Nekvapil, Hrsg., Studies in Functional Stylistics, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins (Linguistic & Literary Studies in Eastern Europe. 36), 9–50.

LUELSDORFF, PH. A., Hrsg., 1994: The Prague School of Structural and Functional Linguistics, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins. (Linguistic & Literary Studies in Eastern Europe, 41.)

LUELSDORFF, PH. A., PANEVOVÁ, J., SGALL, P., Hrsg., 1994: Praguiana 1945–1990, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins. (Linguistic & Literary Studies in Eastern Europe, 40.)

MATHESIUS, V. 1911: On the Potentiality of the Phenomena of Language. In: Vachek 1964, 1–32 & In: Vachek 1983, 3–43.

MATHESIUS, V. 1929: Functional Linguistics. In: Vachek 1983, 121–142.

MATHESIUS, V. 1936: On Some Problems of the Systematic Analysis of Grammar. In: Vachek 1964, 306–319.

MATHESIUS, V. 1975: A Functional Analysis of Present Day English on a General Linguistic Basis. Hrsg. von J. Vachek. The Hague–Paris: Mouton (Janua linguarum. Series Practica, 208) & Prague: Academia.

NEKULA, M., Hrsg., 2003: Prager Strukturalismus. Methodologische Grundlagen / Prague Structuralism. Methodological Fundamentals, Heidelberg: Winter. (Slavica. Monographien, Hand-, Lehr- und Wörterbücher, 3.)

PANEVOVÁ, J. 1994: Valency Frames and the Meaning of the Sentence. In: Luelsdorff 1994, 223–243.

PANEVOVÁ, J., SKOUMALOVÁ, Z., Hrsg., 1997: Obsah – výraz – význam. Výbor z lingvistického díla Miloše Dokulila II, Praha: Filozofická fakulta Univerzity Karlovy.

POPELA, J. 1991: Prospects of V. Skalička’s Linguistic Typology. In: B. Palek, P. Janota, Hrsg., Proceedings of LP’90. Prague. Karolinum (Acta Universitatis Carolinae, 1992. Philologica, 3–4.), 237–243.

POPELA, J. 1998: Ein Beitrag zur allgemeinen Sprachtypologie und zur Typologie des Deutschen. Germanistica Pragensia 13 (Acta Universitatis Carolinae, 1996. Philologica, 5.), 75–91.

SCHOONEVELD, C. H. VAN 1996: What has the Prague School Given to Linguistics and to Science? Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 2, 3–58.

GEDANKEN ZUR GRAMMATIKALISIERUNG

155

Sgall, P. 1971: On the Notion “Type of Language”. Travaux linguistiques de Prague 4, 75–87. [Reprint in: Sgall 1984, 19–37.]

Sgall, P. 1978: Synchronní srovnávání jazyků a jeho sémantické východisko. Slovo a slovesnost 39, 25–32.

Sgall, P. 1979: Die Sprachtypologie V. Skaličkas. In: Skalička 1979, 1–20.

Sgall, P. 1982: Zur Typologie der Thema-Rhema-Gliederung. In: G. Jäger, R. Heinisch, Hrsg., Studien zum Tschechischen, Slowakischen und Deutschen aus vergleichender Sicht, Leipzig: Karl-Marx-Universität, 173–185.

Sgall, P., Hrsg., 1984: Contributions to Functional Syntax, Semantics, and Language Comprehension, Amsterdam: John Benjamins (Linguistic and Literary Studies in Eastern Europe, 16.) & Prague: Academia.

Sgall, P. 1988: Natürlichkeit, Syntax und Typologie. Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung 41, 463–470.

Sgall, P. 1992: Valenz und Typologie. Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung 45, 200–206.

Sgall, P. 1992b: Classical Structuralism and Present-Day Praguian Linguistics. In: H.-H. Lieb, Hrsg., Prospects for a New Structuralism, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins, 75–90. (Amsterdam Studies in the Theory and History of Linguistic Science, 96.)

Sgall, P. 1993a: Skaličkas Sprachtypologie und ihre Fortsetzung. Sprachtypologie und Universalienforschung 46, 318–329.

Sgall, P. 1993b: The Czech Tradition. In: J. Jacobs, A. von Stechow, W. Sternefeld, T. Vennemann, Hrsg., Syntax: Ein internationales Handbuch zeitgenössischer Forschung. 1. Halbband, Berlin–New York: Walter de Gruyter, 349–368. (Handbücher zur Sprach- und Kommunikationswissenschaft, 9/1.)

Sgall, P. 1995: Formal and Computational Linguistics in Prague. Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 1, 23–35.

Sgall, P. 1997: Functionalism in Czech Linguistics and in the World. Linguistica Pragensia 7, 64–81.

Sgall, P. 1999: Types of Languages and Probabilistic Implication Laws. Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 3, 25–34.

Sgall, P. 2002: Freedom of Language: Its nature, its sources, and its consequences. Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 4, 309–329.

Sgall, P. 2004: Types of Languages and the Simple Pattern of the Core of Language. In: P. van Sterkenburg, Hrsg., Linguistics Today – Facing a Greater Challenge, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins, 243–265.

Sgall, P., Hajicová, E., Panevová, J. 1986: The Meaning of the Sentence in its Semantic and Pragmatic Aspects. Dordrecht: Reidel & Prague: Academia.

Skalička, V. 1935: Zur ungarischen Grammatik. In: Skalička 1979, 59–125.

Skalička, V. 1937: Bemerkungen zur Kongruenz. Sborník Matice slovenskej 15, 35–38.

Skalička, V. 1946: Sur la typologie de la langue chinoise parlée. Archiv orientální 15, 386–412. [Verkürzte deutsche Übersetzung: Über die Typologie des gesprochenen Chinesisch. In: Skalička 1979, 180–197.]

Skalička, V. 1947–48: Kodaňský strukturalismus a „pražská škola“. Slovo a slovesnost 10, 135–142. [Verkürzte russische Übersetzung: Копенгагенский структурализм и «Пражская школа». In: В. А. Звегинцев, ред., История языкознания XIX–XX веков в очерках и извлечениях II. 3. Aufl. Moskau 1965, 147–154.]

Skalička, V. 1948: The Need for a Linguistics of “la parole”. In: Vachek 1964, 375–390.

Skalička, V. 1949: On Analogy and Anomaly. In: Luelsdorff, Panevová, Sgall 1994, 147–170.

Skalička, V. 1950: On Case Theory. In: Luelsdorff, Panevová, Sgall 1994, 45–70.

Skalička, V. 1955a: Sur les langues polysynthétiques. Archiv orientální 23, 10–28.

Skalička, V. 1955b: O konkretnosti a abstraktnosti při tvoření slov. Universitas Carolina, Philologica 1, 75–84.

Skalička, V. 1957: Komplexnost jazykových jednotek. Universitas Carolina, Philologica 3, 15–25.

Skalička, V. 1959: Über die Transposition. Slavica Pragensia 1 (Acta Universitatis Carolinae, 1959. Philologica, Supplementum.), 45–52.

156 |

BOHUMIL VYKYPĚL

Skalička, V. 1960a: Agrammatismus und Grammatikismus. Slavica Pragensia 2 (Acta Universitatis Carolinae, 1960. Philologica, 2), 3–6.

Skalička, V. 1960b: Über die besonderen Formen der Syntax. In: C. Bosák, Hrsg.: Rusko-české studie, Praha: Státní pedagogické nakladatelství (Sborník Vysoké školy pedagogické v Praze, Jazyk a literatura, 2), 37–42.

Skalička, V. 1962a: Das Wesen der Morphologie und der Syntax. Slavica Pragensia 4 (Acta Universitatis Carolinae, 1962. Philologica, 3.), 123–127.

Skalička, V. 1962b: Typologie a konfrontační lingvistika. Československá rusistika 7, 210–212.

Skalička, V. 1965: Über die Bedeutung der grammatischen Elemente. Slavica Pragensia 7, 9–11. (Acta Universitatis Carolinae 1965. Philologica, 1.)

Skalička, V. 1966: К вопросу о типологии. Вопросы языкознания 15 (4), 22–30.

Skalička, V. 1979: Typologische Studien. Hrsg. von P. Hartmann, Braunschweig–Wiesbaden: Vieweg. (Schriften zur Linguistik, 11.)

SSA 1965–96 = Sorbischer Sprachatlas 1–15. Bearb. von H. Faßke, H. Jentsch und S. Michalk, Bautzen: Domowina.

Trnka, B. 1982: Selected Papers in Structural Linguistics. Hrsg. von V. Fried, Berlin–New York–Amsterdam: Mouton. (Janua linguarum. Series Maior, 88.)

Uldall, H. J. 1959: On the Preparation of a Text. Archivum linguisticum 11, 1–17.

Vachek, J., Hrsg., 1964: A Prague School Reader in Linguistics, Bloomington: Indiana University Press.

Vachek, J. 1966: The Linguistic School of Prague, Bloomington–London: Indiana University Press.

Vachek, J. 1975: Zum Zusammenspiel von internen und externen Faktoren bei der Sprachentwicklung. In: D. Cherubim, Hrsg., Sprachwandel. Reader zur diachronischen Sprachwissenschaft, Berlin – New York: Walter de Gruyter, 190–207.

Vachek, J. 1976: Selected Writings in English and General Linguistics, The Hague–Paris: Mouton (Janua linguarum. Series Maior, 92) & Prague: Academia.

Vachek, J., Hrsg., 1983: Praguīana: Some Basic and Less Known Aspects of the Prague Linguistic School, Amsterdam: John Benjamins (Linguistic & Literary Studies in Eastern Europe, 12.) & Praha: Academia.

Vachek, J. 1983a: Remarks on the Dynamism of the System of Language. In: Vachek 1983, 241–254.

Vachek, J. 2002: Prolegomena to the History of the Prague School of Linguistics. Travaux du Cercle linguistique de Prague (n.s.) 4, 3–81.

Vachek, J. 2003: Dictionary of the Prague School of Linguistics. Hrsg. von L. Dušková, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins. (Studies in Functional and Structural Linguistics, 50.)

Vũ, Duy-Tú 1998: Lehrbuch der vietnamesischen Sprache, Hamburg: Buske.

Vykypěl, B. 2004a: Adolf Erhart (31. Mai 1926 – 11. August 2003). Sborník prací filosofické fakulty brněnské university A 52, 146–158.

Vykypěl, B. 2004b: Zur Prosodie in der Typologie. Acta linguistica Lithuanica 50, 127–134.

Vykypěl, B. 2005: Glossematikstudien. Unzeitgemäße Betrachtungen zu Louis Hjelmslevs Sprachtheorie, Hamburg: Verlag Dr. Kovač. (Philologia – Sprachwissenschaftliche Forschungsergebnisse, 66.)

Winner, T. G. 1998: Prague Functionalism. In: R. Posner, K. Robering, T. A. Sebeok, Hrsg., Semiotik. Ein Handbuch zu den zeichentheoretischen Grundlagen von Natur und Kultur. 2. Teilband, Berlin–New York: Walter de Gruyter, 2248–2255. (Handbücher zur Sprach- und Kommunikationswissenschaft, 13/2.)

Bohumil Vykypěl

Gauta 2005 06 01

Ústav pro jazyk český AV ČR

etymologické oddělení

Veveří 97

CZ-60200 Brno

([email protected])