LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996)

LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI

Дангуоле МИКУЛЕНЕНЕ

ОБ АКЦЕНТУАЦИОННЫХ ВАРИАНТАХ СКЛОНЯЕМЫХ СЛОВ В ЮЖНЫХ АУКШТАЙТСКИХ ДИАЛЕКТАХ

До сих пор акцентуационные варианты склоняемых слов чаще рассматриваются с точки зрения литературного языка — при обсуждении того, какой из них предпочтителен в литературном языке. В диалектах возможны самые разные случаи акцентуации, однако обычно наблюдается склонность к акцентуации окончания (Būga 1961: 79; Skardžius 1935: 35—42, 144—155; 1968: 58—59, Iliič-Svityč 1963: 29—30, 41—42, 55; Girdenis 1967: 6 и др.).

Статистически пытались обосновать тенденцию разговорной речи к окситонезе: по данным Б. Стундзи (1984: 88), варианты акцентуации двусложных слов с ударением на корне и окончании составляют 86% всех случаев варьирования. Чаще всего варьируют акцентные парадигмы с одной и той же корневой интонацией — первая и третья (ср. beržas 1 / beržas 3, tėvas 1 / tėvas 3), вторая и четвертая (ср. aušra 2 / aušra 4, bala 2 / bala 4). Вдвое меньшую долю — 31,6% — составляют слова, акцентуация которых меняется вместе с корневой интонацией (ср. audra 1 / audra 4, kaina 1 / kaina 4) (Stundžia 1984: 87, табл. 1).

§1. Южные аукштайтские диалекты отличаются обилием акцентных вариантов: в них немало слов и их форм, акцентуируемых иначе, чем в литературном языке, ср. в Зетеле ir pas_t o k ū s ž m o n i s; vieni v i e n ū s mėgo; mės pastatėm itus p ė d ų s (Vidugiris 1959: 207—209), а также записанные в окрестностях Диевенишкес ir dar blizga k a u l a i; o kur čieį r a k t a i; pinki t v a r t a i, vienos duri˙s и т. п. (Lipskienė, Vidugiris 1967: 195—196).

В этих диалектах особенно варьирует акцентуация ед. ч. творительного и мн. ч. винительного падежей: слова третьей (иногда и первой) акцентной парадигмы с акутовой интонацией на корне нередко получают ударение на окончании. Так, в Диевенишкском говоре можно сказать arklūis, galvàs, grūdūs (Lipskienė, Vidugiris 1967: 196), в Швендубре — karštų, nuogų, pėsčių; arklius, karštus (Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988: 8), в Пуньске — pėdų, pėdūs; gyvų, gyvūs; ilgų, ilgūs; šaltų, šaltūs (Grumadienė 1992: 11).

§2. Поскольку акцентуационные варианты обычно фиксируются в наиболее исчезающих, а потому интенсивно исследуемых южных пограничных аукштайтских диалектах, наличие акцентных дублетов нередко связывают с влиянием славянских языков (ср. Zinkevičius 1966: 31). Под их постоянным воздействием нарушается связь между диалектными интонациями и местом ударения в определенных словоформах, возникает тенденция к морфологическому выравниванию акцентной парадигмы — по колонному или конечному типу акцентуации (ср. Grumadienė 1988: 144; 1994: 104).

148

При распаде диалектной акцентуационной системы славянские языки, несомненно, играют роль катализатора, однако смешение акцентных парадигм не всегда следует считать новым явлением. Рассматриваемые варианты встречаются не только в исчезающих пограничных говорах, но и на всей территории южных аукштайтских (дзукских) и соседних говоров¹. Далее к северу от нее — например, в южной части восточноаукштайтского ширвинтишского диалекта, где одновременно отмечаются и тенденции к колонной акцентуации (Morkūnas 1969: 117). Таким образом — вплоть до зоны оттягивания ударения.

§3. Пытались найти фонетические причины этого явления: его объясняли менее четким различением интонаций долгих гласных в восточных и южных аукштайтских диалектах (Stundžia 1984: 86), сближением тонов циркумфлексной и акутовой интонаций (Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988: 8) или приспособлением циркумфлексной интонации основы слова к акутовой интонации в этом диалекте (Grinaveckis 1991: 110—111). Однако наличие форм с сохранившейся акутовой интонацией — например, ед. ч. винительный падеж kárštą (трм. ká.rštu.) наряду с karštù, karštùs или árklį (трм. á.rkl'i.) наряду с arkliùs (а также árklius) (Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988: 8) — показывает, что корневой акут в южных аукштайтских диалектах не исчез полностью. Кроме того, в дифтонгах хорошо сохраняется фонологическое противопоставление интонаций².

По мнению Z. Zinkevičius, употребление нескольких параллельных форм в одном и том же месте (и даже одним и тем же информантом — авт. стр.) свидетельствует о нефонетической природе вариантов акцентуации; поэтому их следует прежде всего объяснять «забыванием старого ударения и последующим его аналогическим выравниванием» (Zinkevičius 1979: 91). Следовательно, логично полагать, что «выравненные» варианты, рассматриваемые с синхронной точки зрения как гиперкорректные (Grumadienė 1988: 144—148), могут иметь и исторические предпосылки для своего существования.

§4. Что они существовали уже тогда, свидетельствуют сочинения М. Даукши, ср. у М. Даукши *daiktùs (daiktús) наряду с dáiktus (dáiktus), *darbùs (darbùs) наряду с dárbus (dárbus, dárbus), *pėdàs (pedás); *gardžiàs (gardžiás) наряду с gárdžius (gárdžius, gárdžius), *gyvù, gyvùs (giwú, giwùs) наряду с gývus (giwus), *pilnù (pilnù), а также *aiškùmi, *patogùmi (aiškùmi, patogùmi) наряду с aiškius, (ne)patógius (aiškius, вин. п. мн. ч. patógus, nepatógus).

Вряд ли эти существительные с ударением на окончании — всего лишь обычные опечатки: форму винительного падежа мн. ч. *daiktùs П. Скаржджюс обнаружил пять раз (dáiktus — шесть раз), *darbùs — три раза (dárbus — также трижды). Вполне вероятно, что М. Даукше они могли быть знакомы из южных аукштайт-

¹ Об этом свидетельствуют материалы рукописного фонда Отдела языка и диалектологии Института литовского языка и диалектологических экспедиций последних лет (1991 г. — Жасляй, Пелесе, 1992 г. — Валкининкай, Диевенишкес, Бальберищкис; 1993 г. — Лейпалингис, Мелягенай, 1994 г. — Диевенишкес, 1995 г. — Виштитис).

² Интонации долгих гласных (соответственно ie, uo) пока недостаточно изучены. Хотя и о западных соседях дзуков, восточных каунасцах, говорят, что они также «почти не различают /.../ акутовую и циркумфлексную интонации ударных долгих гласных и дифтонгов ie, uo» (Lietuvių 1970: 29), представляется преждевременным говорить об их нивелировке в корне слова (ср. Grinaveckis 1991: 118—119). Тем более что южные западные аукштайты различают акут и циркумфлекс даже в безударных слогах (Girdenis 1973: 74—75; Zinkevičius 1983: 121—122).

149

čių tarnių arba, pasak P. Skardžiaus (1935: 40), ”tai galėjo būti ir vilniečio korektoriaus padaras”. Nors galūnėje sukirčiuotas formas (bent jau būdvardžius) P. Skardžius ir priskyręs prie korektūros riktų, tačiau jo nuomonės neparemia senųjų raštų įvardžiai, skaitvardžiai, nė patys būdvardžiai.

О том, что слова с ударением на окончании нельзя считать ни случайностью, ни ошибкой, свидетельствуют местоимения М. Даукши kokìs, vìs, tokìs, ~ìs: последовательно ударение на окончании имеет ед. ч. твор. п. *kokìa (kokía, kokė), *tokìa (tokía) или мн. ч. вин. п. *kokìas (kokės, kokìas, kokėjg), *tokìas (tokės) наряду с tókias (tókias), *tokìas (tokìas), а также tókùs (tókùs); вместе с другими падежными формами это свидетельствует о том, что они были окситонами (Skardžius 1935: 198). Местоимения-баритоны не имели соответствующих форм с ударением на окончании.

Числительные, как и местоимения, по-видимому, также сохранили парадигму ударения на окончании. На это указывают формы мн. ч. вин. п. в сочинениях М. Даукши *keturìas (kieᵃ turìas, keturés), *septynìas (septinés) (Skardžius 1935: 183), а также не имеющие категории рода формы числительных в анонимном катехизисе 1605 г. *pirmà (pirmá), *ant(a)rà (ontárá), *trečià (Trecìá) наряду с trẽčia (Trẽcia), *ketvirtà (Ketwirtá) (Zinkevicius 1975: 63).

§5. Из-за небольшого числа примеров формы *gardžius, *gyvùs, *pilnù трудно признать реликтами ударения на окончании, — тем более что К. Буга склонен объяснять форму *gardžius как форму другого говора (Būga 1961:77). Тем не менее косвенные свидетельства имеются.

Прежде всего — это форма мн. ч. им. п. двусложных прилагательных мужского рода с акутовой интонацией baltì (< *bált-ie), с ударением на окончании — точно так же, как pirmì (< *pirm-ie) или kokì (< *kák-ie); и форма ед. ч. им. п. женского рода baltà (< *bált-ā) как pirmà (< *pirm-ā) или kokià (< *kák-(j)ā). Итак, до утверждения закона Соссюра — Фортунатова эти формы по ударению — двум акутам — совершенно не отличались от ед. ч. твор. п. и мн. ч. вин. п., ср. báltu/baltù (< *bált-uo), báltus/baltùs (< *bált-uos) (Mikulienė 1993: 22).

Во времена М. Даукши закон Соссюра — Фортунатова уже затронул баритоны с циркумфлексной основой, ср. *drãsus (drãsus), drãsu (drãsu), но drąsiùs (draṡiùs), *graudùs (graudùs), graudùmi (gráudumi), но graudžià (i.sg. graudžiá), *sunkùs (súkus), sunkù (súku), но sunkìus (sùkius) (Skardžius 1935: 143–144). Чем же, если не следом корневого ударения, считать *sveikì (ſweikì), sveikùs (ſweikùs) наряду со sveikà (ſweiká), sveikàs (ſweikás), sveikù (i.sg. [weikù) (Skardžius 1935: 151)?

По-видимому, реликтами баритонного ударения следует считать и прилагательные среднего рода, ср. *drãsu, *sunkù, *teísu (téis[u), *vãrgu (wãrgu) наряду со значительно более редкой формой vargù (wargù) (Skardžius 1935: 143–144). Такое же ударение — bjaũru (biaũru), daílu, graũdu, patógu, sunkù (ſunkù) — используется в словаре Ф. Куршайтиса (Kurschat 1883).

Итак, можно предположить, что двусложные прилагательные, подобно местоимениям и числительным, имели две парадигмы ударения — корневую и конечную.

§6. Катехизис 1605 г. упоминается не случайно: предполагается, что его переводчик происходил из южной части территории виленских говоров (Zinkevicius 1968: 109 tt, 1975:

150

4). По особенностям ударения язык анонимного катехизиса близок к письменным памятникам М. Даукши, поэтому приходится признать: либо упомянутый «виленский корректор» приложил к ним руку (ср. также утверждение К. Буги (1961: 77): «Постилла Даукши — перевод нескольких людей»), либо ударение в диалекте переводчика катехизиса в то время не слишком отличалось от ударения в диалекте родных мест М. Даукши. Ведь все варианты ударения, обнаруженные в старых письменных памятниках, до сих пор сохранились в южноаукштайтской области.

Прежде всего — это общеупотребительные местоимения с ударением на окончании. В различных вариантах — tokìs, ~ìà; tokiàs, ~ià; tokỹs, ~ià (наряду с tókis, ~ia или tókias, ~ia) и kokìs, ~ià; kokiàs, ~ià; kokỹs, ~ià (наряду с kókis, ~ia или kókias, ~ia) — они записаны в окрестностях Гервечяй (Kardelytė 1975: 69), Лазунай (Vidugiris 1959:208; Petrauskas, Vidugiris 1985: 124, 268; 1987: 5, 6 tt), Зиетела (Vidugiris 1959: 208, 209; 1960: 122; Zinkevičius 1966: 318), Вороново (Grinaveckienė 1994: 96, 106), Дивенишкес (Grinaveckienė 1993: 166), Друскининкай (Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988: 161, 410), Пунск (Mikalonienė, Morkūnas 1988) и в других местах.

Во-вторых — формы среднего рода, распространённые в южноаукштайтских говорах и до сих пор сохраняющие ударение на корне, — прилагательные типа sunkù (Vidugiris 1959: 206; Kardelytė 1975:54; Petrauskas, Vidugiris 1985: 250; 1987: 26, 31 tt; Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988: 357). Поскольку даже в области капсайцев — занавиков у них встречается двойное ударение (и на корне, и на окончании), например baĩsù, baĩgù, bjáurù, graũdù, nýkù, skaũdù, svárbù, sunkù... (Senkus 1960: 142), можно утверждать, что вариант с ударением на окончании sunkù является более поздним.

В-третьих — числительные Лазунского говора vienù, vienùs; aštuonìas (наряду с aštuóni), septynìas (наряду с septýnis) (Petrauskas, Vidugiris 1987: 10, 19, 20, 33, 34, 38, 57), подтверждающие подлинность форм числительных в письменных памятниках М. Даукши.

Итак, получается, что дзуки «перепутали» только ударение существительных, прилагательных и числительных, склоняющихся как прилагательные?

§7. Тогда вполне вероятным кажется морфо(фо)логическое выравнивание окончаний (ср. Girdenis 1991): после утверждения закона Соссюра — Фортунатова окончания этих падежей стали ударными даже в словах с акутовым корнем. Прежде всего это относится к прилагательным, ср. sveĩkas: sveĩkù (<*sveĩk-úo), sveikùs (<*sveĩk-úos) и báltas: báltu/baltù (<*bált-úo), báltus/baltùs (<*bált-úos). На их аналогию, совершенно такую же, как и в случае ударения именительного падежа множественного числа, — ср. sveĩkì (<*sveĩk-ìe) и báltì (<*bált-ìe), могли повлиять циркумфлексные окончания ie и uo, чей акут обусловил сильную позицию окончания (Mikulėnienė 1992: 14).

Закреплению акутовых окончаний, вероятно, способствовало наличие омонимичных флексий в южноаукштайтских говорах (Mikulėnienė 1993: 22), ср. творительный падеж единственного числа прилагательных мужского и женского рода — báltu/baltù (<*bált-úo) báltu/baltù (<*bált-ú <*bált-ą(n)).

Обобщённое ударение на акутовых окончаниях могло быть распространено и на существи-

151

существительных. Тем более что, например, только место ударения различает творительный падеж ед. ч. существительного ǒ-основы vilkù и дательный падеж ед. ч. vìlkų, окончание -u которого характерно для южных аукштайтских говоров (Zinkevičius 1966: 208, карта № 75; Kazlauskas 1968: 148; Lietuvių 1991: 40, карта № 36).

§8. Склонность ставить ударение на окончании в винительном падеже мн. ч. существительных с острым ударением на корне могла быть обусловлена собирательным множественным числом, которое до сих пор сохраняется в дзукских говорах (Mikulėnienė 1994: 18). Формы существительных ǒ-основы во множественном числе и формы nomina collectiva формально совпали в окончаниях -ai (Stundžia 1981: 191 и след.; 1994: 21; Ambrazas 1992: 36–37; Kortlandt 1993: 46–47). Поэтому формы с ударением на окончании beržùs, grūdùs, kelmùs, pėdùs, tvartùs... (Vidugiris 1959: 207; Petrauskas, Vidugiris 1985: 71,90; 1987: 9, 13 и след.) можно рассматривать как случаи парадигматического выравнивания (ср. beržai, grūdai, kelmai, pėdai, tvartai...).

Эту гипотезу подкрепляют существительные pluralia tantum, акцентируемые по той же модели; ср. формы Лазунского говора akėčiàs, pavalkùs (Senkus 1959: 217, 222), marškiniùs, pelėnùs (Petrauskas, Vidugiris 1987: 5 и след.). В целом в Лазунском говоре, по-видимому, было обобщено ударение на окончании у многосложных существительных; ср. audeklùs, pjautuvùs, sėmenùs, vailokùs (Senkus 1959: 217, 225), avižùs, riešutùs, obuoliùs, samanàs, valgymùs, voveràs... (Petrauskas, Vidugiris 1987: 5, 7 и след.).

Правда, рядом записанные варианты с ударением на корне, например márškinius (Senkus 1959: 221), áudeklus (Petrauskas, Vidugiris 1985: 20) или avìžas (Petrauskas, Vidugiris 1987: 42), не позволяют безоговорочно утверждать, что ударение на окончании у этих существительных было более древним, но и не исключают такой возможности (Kazlauskas 1968: 35–36).

§9. Обобщённое ударение на окончании во множественном числе могло повлиять и на сохранившиеся формы единственного числа с ударением на основе. Тогда в их корне или суффиксе, как отражение этого влияния, появляется циркумфлекс, в целом характерный для оттяжного ударения (Zinkevičius 1966: 40–41); ср. krėslas (3)/krėslas (4), mókslas (4), ǒras (4), žìedas (4)... (Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988) или производные с суффиксом -ėjas, ~à — dė́jėjas, ~à (4), dengė́jas (4) mezgė́ja (4), siuvė́jas, ~à (4)... (Naktinienė, Paulauskienė, Vitkauskas 1988; см. также — Kurschat 1883).

Galbūt taip paaiškinami ir P. Skardžiaus (1935: 40) minėtieji tarminiai variantai — daiktas, veidas, žiedas. Plg.:

ед. ч. dáiktas: мн. ч. dáiktai: собир. мн. ч. daiktaĩ → ед. ч. daĩktas daiktùs

Если считать циркумфлексное ударение этих форм единственного числа вторичным, признаётся возможность циркумфлексной метатонии. А неизменившаяся в говорах корневая интонация некоторых слов (например, káulas, šáukštas ar tvártas) показывает, что этот процесс не во всех случаях завершился; ср.:

ед. ч. káulas: мн. ч. káulai: собир. мн. ч. kaulaĩ → ед. ч.... kaulùs

§10. Упомянутые варианты ударения постоянно конкурируют в разговорной речи, поэтому лингвистам порой нелегко определить акцентную парадигму интересующего слова-

152

парадигму: формы единственного числа могут иметь баритонное ударение, формы множественного числа — подвижное ударение, ср. в Лазунском говоре tvārtas (1): tvārti, tvārtan (Senkus 1959: 216—217) и tvartai (3): tvartóp, tvartai (Petrauskas, Vidugiris 1985: 273). Иногда подвижная парадигма с акутовым корнем фиксируется с исключением, ср. kaulai (3): acc. sg. kaũlų, kaulai, но kaulùs: Ānas kaulùs palāužė džirbdamõs (Petrauskas, Vidugiris 1985: 112).

Итак, в южноаукштайтских говорах обобщённая «сильная» позиция окончания в творительном падеже единственного числа и винительном падеже множественного числа с точки зрения диахронии обусловлена не столько фонетическими, сколько морфологическими обстоятельствами. Поэтому колеблющаяся под влиянием парадигмы связь между интонацией корня и местом ударения в отдельных формах двусложного слова не может считаться важнейшим и единственным показателем акцентной парадигмы.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

A m b r a z a s S. 1992: On the development of nomina collectiva in the Baltic languages. — Linguistica Baltica 1, 35—48.

B ū g a K. 1961: Lietuvių kalbos žodynas. — Būga K., Rinktiniai raštai 3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 9—483.

G i r d e n i s A. 1967: Kodėl įsigali ”galūninis” vardažodžio kirčiavimas. — Mokslinė aukšt. m-klų dėstytojų konferencija lietuvių kalbos klausimais. Programa ir pranešimų tezės. VU, Vilnius, 6.

G i r d e n i s A. 1973: Zapadnolitovskije i drevneprusskije slogovyje akcenty. — Baltijskije jazyki i ich vzaimosvjazi so slavjanskimi, finougorskimi i germanskimi jazykami. Tezisy dokladov naučnoj konferencii, posvjaščennoj 100-letiju so dnja roždenija akad. Ja. Endzelina, Riga, 71—75.

G i r d e n i s A. 1991: Žodžio galo priegaidžių kilmė ir raida lietuvių kalboje. — VI tarptautinis baltistų kongresas, 1991 m. spalio 2—4 d. Pranešimų tezės, Vilnius, 33—34.

G r i n a v e c k i e n ė E. 1993: Šaltinių šnektos tekstai. — Periferinės lietuvių kalbos tarmės (Lietuvių kalbotyros klausimai 30), 134—180.

G r i n a v e c k i e n ė E. 1994: Lietuvių tarmių tekstai 1. Balatna (Varanavas), Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

G r i n a v e c k i s V. 1991: Apie vakarų dzūkų tarmės kirčiavimą. — Grinaveckis V., Lietuvių kalbos tarmių kirčiavimo klausimai. VPI, Vilnius, 110—119.

G r u m a d i e n ė L. 1988: Sociolingvistinis vilniečių lietuvių kalbos tyrimas: konsonantizmas ir akcentuacija. — Lietuvių kalba ir bilingvizmas (Lietuvių kalbotyros klausimai 27), 132—149.

G r u m a d i e n ė L. 1992: Kirčiuočių mišimas Punsko jaunimo kalboje. — Lietuvių kalbos tarmės ir jų tyrinėjimai. Praeitis ir dabartis. Antanui Saliui (1902 07 21—1972) paminėti. Konferencijos pranešimų tezės. 1992 m. lapkričio 5—6 d., Vilnius, 11.

G r u m a d i e n ė L. 1994: Keletas naujesnių Punsko šnektos linksniavimo ir kirčiavimo ypatybių. — Lietuvių kalbos tarmės ir jų tyrinėjimai (Lietuvių kalbotyros klausimai 34), 97—106.

I l l i č - S v i t y č V. M. 1963: Imennaja akcentuacija v baltijskom i slavjanskom, Moskva: Nauka.

K a r d e l y t ė J. 1975: Gervėčių tarmė (fonetika ir morfologija), Vilnius: Mintis.

K a z l a u s k a s J. 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius: Mintis.

K o r t l a n d t F. 1993: Такие холодные утра. — Baltistica 28(1), 45—48.

K u r s c h a t F. 1883: Wörterbuch der Litauischen Sprache, Halle.

Lietuvių 1970: Lietuvių kalbos tarmės. Chrestomatija, Vilnius: Mintis.

Lietuvių 1991: Lietuvių kalbos atlasas 3, Morfologija, Vilnius: Mokslas.

153

L i p s k i e n ė J., V i d u g i r i s A. 1967: Диэвенишкеский говор. — Lietuvių kalbos gramatinė sandara (Lietuvių kalbos kultūros klausimai 9), 183—222.

M i k a l o n i e n ė B., M o r k ū n a s K. 1988: Punsko valsč. Kreivėnų k. tarminiai tekstai. (Rankraštis saugomas Lietuvos kalbos instituto Kalbos istorijos ir dialektologijos skyriuje. Reg. Nr. 63).

M i k u l ė n i e n ė D. 1992: Priegaidžių raidos klausimu. — Jono Kazlausko diena: istorinės gramatikos dalykai. Konferencijos programa ir tezės, Vilnius, 13—14.

M i k u l ė n i e n ė D. 1993: Dėl pietų aukštaičių ir rytų aukštaičių vilniškių akcentinių paradigmų mišimo. — Lietuvių kalba: tyrėjai ir tyrimai. Jurgui Geruliui (1883 08 13— apie 1945) paminėti. Konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 21—22.

M i k u l ė n i e n ė D. 1994: Dėl ō-kamienių daiktavardžių raidos. — Lietuvių kalba: tyrėjai ir tyrimai. Pranui Skardžiui (1899 03 26—1975 12 18) paminėti. Konferencijos pranešimų tezės. Vilnius, 17—18.

M o r k ū n a s K. 1969: Rytų aukštaičių pietinės tarmės morfologija. — Lietuvių kalbos gramatikos tyrinėjimai (Lietuvių kalbotyros klausimai 11), 107—146.

N a k t i n i e n ė G., P a u l a u s k i e n ė A., V i t k a u s k a s V. 1988: Словарь Друскининкайского говора, Vilnius: Mokslas.

P e t r a u s k a s J., V i d u g i r i s A. 1985: Словарь Лазунского говора, Vilnius: Mokslas.

P e t r a u s k a s J., V i d u g i r i s A. 1987: Тексты Лазунского говора, Vilnius: Mokslas.

S e n k u s J. 1959: Lazūnų tarmės tekstai. — Lietuvių kalbotyros klausimai 2, 215—230.

S e n k u s J. 1960: Kapsų-zanavykų tarmių būdvardžio ir skaitvardžio kait ybos bruožai. — Lietuvių kalbotyros klausimai 3, 133—159.

S k a r d ž i u s P. 1935: Акцентология Даукши, Kaunas.

S k a r d ž i u s P. 1968: Ударение в литовском языке, Čikaga.

S t u n d ž i a B. 1984: Lietuvių kalbos dviskiemenių daiktavardžių kirčiavimo variantai. — Kalbotyra 35(1), 86—92.

S t u n d ž i a B. 1981: Daugiskaitiniai asmenvardiniai oikonimai ir jų reikšmė linksniavimo bei kirčiavimo sistemų rekonstrukcijai. — Lietuvių onomastikos tyrinėjimai (Lietuvių kalbotyros klausimai 21), 185—198.

S t u n d ž i a B. 1994: Daiktavardžio kamienų bei giminių variantai baltų kalbose (ide. ir bendroji baltų bei slavų kalbų leksika). — Baltistica 27(2), 13—30.

V i d u g i r i s A. 1959: Kai kurios Zietelos tarmės ypatybės. — Lietuvių kalbotyros klausimai 2, Vilnius, 195—213.

V i d u g i r i s A. 1960: Словарь Зиетела́ского говора. — Lietuvių kalbotyros klausimai 3, 113—133.

Z i n k e v i č i u s Z. 1966: Литовская диалектология, Vilnius: Mintis.

Z i n k e v i č i u s Z. 1968: О говоре катехизиса около 1605 г. — Baltistica 4(1), 109—116.

Z i n k e v i č i u s Z. 1975: Из истории литовской акцентологии. Ударение в катехизисе 1605 г., Vilnius.

Z i n k e v i č i u s Z. 1979: Оттягивание ударения и акцентуационные парадигмы. — Kalbotyra 30(1), 90—93.

Z i n k e v i č i u s Z. 1983: О развитии ударения и интонаций в литовском языке. — Baltistica 19(2), 120—122.

154

К вопросу об акцентуационных вариантах имён существительных в южноаукштайтских говорах

Резюме

Южноаукштайтские говоры отличаются сравнительно большим числом акцентуационных вариантов. Здесь многие слова и формы имеют ударение, отличное от ударения в литературном языке, ср.: vienùs / vienùs, pedùs / pėdùs, kaulai / kàulai и др. Особенно колеблется ударение в формах творительного падежа единственного числа и винительного падежа множественного числа.

Поскольку большинство акцентуационных вариантов встречается в южноаукштайтских говорах, расположенных на литовском пограничье, их часто объясняют влиянием славянских языков. Хотя славянское влияние очевидно, смешение акцентуационных парадигм не всегда следует считать новым явлением.

В настоящей статье высказывается предположение, что возникновению акцентуационных вариантов в южноаукштайтских говорах могли способствовать также диахронические условия. Сопоставляя соответствующий материал старинных письменных источников (постиллы и катехизиса М. Даукши, анонимного катехизиса 1606 года, словарей Ф. Куршата) с более поздними данными исследований аукштайтских говоров (Лазунай, Гервечяй, Диевенишкес, Друскининкай, Пунск), можно установить, что в этих говорах сохранились все акцентуационные варианты, обнаруженные в старинных письменных источниках. Следовательно, они не являются новыми.

Выделяются несколько возможных причин возникновения акцентуационных вариантов. Во-первых, это морфо(фо)нологическое выравнивание окончаний, ср.: sveìkas: sveikù (<*sveik-úo), sveikùs (<*sveik-úos) и báltas: báltu / baltù (<*bált-úo), báltus / baltùs (<*bált-úos). Ударение этих окончаний аналогично ударению форм именительного падежа множественного числа (ср.: sveikì и baltì). Кроме того, закреплению ударения на окончании могли способствовать омонимичные флексии; ср. в этих говорах одинаковые формы творительного падежа единственного числа существительных мужского и женского рода báltu / baltù и báltu / baltù, а также форму дательного падежа единственного числа существительных мужского рода с основой на ö vìlkù и форму творительного падежа единственного числа vilkù. В-третьих, на ударение форм винительного падежа множественного числа существительных, должно быть, повлияли ещё живые в этих говорах формы Nomina Collectiva. Когда собирательные имена на -ai стали употребляться в языке, они полностью совпали с формами множественного числа существительных с основой на ö.

Можно предположить, что ударение на окончании множественного числа могло повлиять на слоговое ударение основы форм единственного числа, ср.: ед. ч. dáiktas: мн. ч. dáiktai: собирательное имя, мн. ч. daiktai → ед. ч. daiktas.

Таким образом, в южноаукштайтских говорах унифицированная «сильная» позиция окончания творительного падежа единственного числа и винительного падежа множественного числа с диахронической точки зрения определялась преимущественно морфологическими, а не фонетическими условиями.

155