LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXIX (1998)

Юозас КАРАЦЕЮС

Институт литовского языка, Вильнюс

О ЯЗЫКЕ ПИСЬМЕННЫХ ПАМЯТНИКОВ XVIII в.

XVIII век — самый сложный и противоречивый период в истории Литвы, поскольку почти весь этот век проходила агония объединённого литовско-польского государства, сопровождавшаяся непрерывными войнами и распрями между соперничающими группировками. Само собой разумеется, что в такой ситуации культурная жизнь также значительно пришла в упадок. Однако говорить об этом пока нелегко, поскольку этот период наименее исследован как филологами и историками, так и историками культуры.¹ Правда, в последнее время историки и исследователи старой литовской литературы уделяют этому периоду больше внимания, тогда как языковеды по-прежнему придерживаются, вероятно, возникшего ещё в первые десятилетия XX века в нашей филологической литературе мнения о том, что в XVIII веке язык литовских письменных памятников деградировал, что тогда литовские тексты создавались на своеобразном литовско-польском жаргоне (ср. Zinkevičius 1990: 15) и что большинство «оторвавшихся от народа и поддавшихся „барской“ культуре польской знати католических священников — авторов литовских текстов — отказались от прекрасных традиций Даукши и Сирвидаса и не заботились о дальнейшем развитии литовского письменного языка» (Palionis 1995: 112).

Действительно, язык литовских письменных памятников, появившихся на территории Литвы в XVIII веке (в частности, их лексика), значительно отличался от языка текстов XVI–XVII веков, поскольку в текстах XVIII века использовалось намного больше заимствований (особенно полонизмов), чем в более ранних памятниках. Именно по этой причине католические тексты XVIII века до сих пор несут на себе своеобразное «проклятие», особенно усилившееся в советские годы, когда стремились подчеркнуть отрицательную роль католической церкви в культуре Литвы.

Кроме того, в современной филологической литературе для обозначения языка католических текстов XVIII века употребляются два термина: традиционный язык письменных памятников (З. Зинкявичюс) и церковная койне (Ю. Палёнис). Это неудачно. Такое расхождение в терминологии вносит немалую путаницу. Полагаем, что первый термин лучше и удобнее, поскольку второй, помимо прочих недостатков, имеет несколько негативный оттенок. Правда, Ю. Палёнис, отстаивая второй термин, обосновывает его употребление в «Истории литовского письменного языка» следующим образом: «Во многих других религиозных текстах XVIII века также переводили-

¹ Это наглядно демонстрирует книга Ю. Юргиниса и И. Лукашайте «Очерк истории культуры Литвы» с подзаголовком «Эпоха феодализма. До восемнадцатого века», хотя И. Лукашайте, рассматривая здесь искусство эпохи барокко, указывает, что она продолжалась до третьего десятилетия XVIII века (см. Jurginis, Lukšaitė 1981: 330-331).

134

лись на некую смесь говоров, некое койне, основу которого составляли фонологические и морфологические формы среднеаукштайтских говоров, в большей или меньшей степени разбавленные жемайтскими или восточнолитовскими чертами» (Palionis 1995: 120). Однако гораздо больше доводов в пользу пригодности этого термина Ю. Палёнис привёл в рецензии на четвёртый том «Истории литовского языка» З. Зинкявичюса — «Литовский язык в XVIII–XIX веках», отметив, что «предложенный З. Зинкявичюсом термин традиционного языка письменных памятников слишком общий, чтобы выполнять функции специального термина (terminus specificus)», поскольку «традиционным можно назвать любой предшествующий язык письменных памятников…» и поэтому «термин традиционного языка письменных памятников […] не является ни „более точным“, ни вообще лучшим, чем термин церковной койне» (Palionis 1994: 97). Кстати, там же Ю. Палёнис говорит, что, возможно, «лучше обоих этих терминов был бы термин среднеаукштайтское письменное койне, поскольку он семантически подчёркивал бы диалектную основу сформировавшегося в XVIII веке письменного языка, более обобщённого на фонологическом и морфологическом уровнях, но он длиннее термина церковной койне и потому менее удобен». Следовательно, последнее замечание позволяет предположить, что Ю. Палёнис склонен уточнить термин церковной койне. Предлагаемое здесь уточнение приемлемо, поскольку термин среднеаукштайтского письменного койне, хотя и длиннее, но, полагаем, подчеркнул бы также преемственность традиции².

Однако, завершая «терминологическую дискуссию» с З. Зинкявичюсом, Ю. Палёнис добавляет: «Можно было бы спорить и о том, было ли это среднеаукштайтское письменное койне продолжением так называемого Зинкявичюсом „среднего варианта письменного языка“ или же новым образованием. Но это уже другая, более важная проблема, связанная как с языковой трансформацией текста Евангелий 1705 года, так и вообще с дальнейшим движением религиозных и нерелигиозных текстов в сторону диалектов, и она требует специальных исторических и лингвистических исследований» (Palionis 1994: 97). Это высказывание не только объясняет, почему Палёнис не склонен принимать термин традиционного языка письменных памятников, но и вызывает больше всего сомнений, поскольку, на мой взгляд, нет никаких оснований считать язык католических текстов XVIII века каким-то новым явлением, не связывая его с традиционным языком письменных памятников, и тому есть две причины.

Во-первых, после исчезновения восточного варианта письменного языка все авторы первой половины XVIII века начинают ориентироваться на средний вариант письменного языка, который, как известно, употреблялся в Жемайтском епископстве с конца XVI века. Поэтому Евангелия Я. Якнавичюса 1705 года, написанные восточным вариантом, подвергаются среднеаукштайтизации. Вторая причина, по которой язык текстов XVIII века нельзя считать новым образованием, заключается в том, что формы среднего варианта письменного языка в определённом смысле были кодифицированы в анонимной грамматике 1737 года под названием «Совокупность языков Литвы, описанная и составленная согласно законам основных говоров этого княжества для усердных неопалемонцев» (перевод К. Эйгминаса). Её

²На то, что эта традиция не прерывалась, указывал и Ю. Лебедис во фрагментах задуманной им монографии об употреблении литовского языка в общественной жизни XVII–XVIII веков (Lebedys 1976: 20).

135

неизвестный автор начинает так: «Заглавие этого небольшого труда показывает, что этот диалект (насколько известно) принят всеми во всей Литве. Хотя из-за различий местности речь кое-где и варьируется, однако настолько незначительно, что говорящего так (как здесь написано) о великих делах Божьих повсюду поймут и будут слушать с удовольствием. Поэтому не было бы необходимости рассматривать здесь другие диалекты» (Universitas 1981: 61). Хотя автор упомянутой грамматики не указывает, какой именно это диалект, его исследователь К. Эйгминас установил, что «в основу диалекта Universitas положена та область Литвы, где начинают смешиваться особенности говоров Шяуляй западноаукштайтского и южнопаневежского восточноаукштайтского наречий» (Eigminas 1981: 38), и никаких жемайтских форм (см. Jonikas 1952: 111) в нём нет. Следовательно, формы среднего варианта письменного языка, представленные в этой грамматике, по словам П. Йоника, «были лишь некими ориентирами, указывавшими общее диалектное направление прежде всего для языка религиозных писаний той эпохи» (Jonikas 1987: 128). Однако отдельный вопрос — насколько представителям других диалектов удалось придерживаться приведённых здесь форм, тем более что большинство авторов религиозных писаний XVIII в. происходило из Жемайтии. Понятно, что им было трудно избежать особенностей родного диалекта, хотя и они в первой половине XVIII в. старались ориентироваться на средний вариант письменного языка, уже имевший традицию длиной в столетие. Именно поэтому, как мне кажется, язык писаний XVIII в. можно назвать традиционным языком писаний.

В начале уже отмечалось, что наиболее броской чертой языка писаний XVIII в. является увеличение числа славянизмов (особенно полонизмов), обычно объясняемое ополячиванием знати и католического духовенства. Утверждается также, что «для открытия пути польскому языку тогда не хватало и более способных писателей, хорошо знавших литовский язык, которые могли бы содействовать и подъёму культуры литовского языка, его развитию» (Jonikas 1987: 126). С подобными утверждениями, по-видимому, можно согласиться лишь отчасти. Разумеется, если оценивать язык писаний XVIII в. только по критериям правильности и чистоты, он действительно покажется плохим. Однако обилие лексических заимствований ещё не свидетельствует о том, что авторы XVIII в. в значительной мере забыли литовский язык. Если бы они забыли родной язык или плохо им владели, это сразу проявилось бы в морфологии. К сожалению, на этом уровне нет явных признаков того, что они забыли язык или плохо им владели. Кроме того, пока у нас нет тщательных исследований синтаксиса старых писаний, нельзя утверждать (а тем более верить), что в писаниях XVII в. появилось немало и нелитовских инновационных синтаксических конструкций (ср. Palionis 1995: 164), ибо лишь после изучения нелитовских конструкций, употреблявшихся в писаниях XVI–XVII вв., и их сопоставления с нелитовскими конструкциями в писаниях XVIII в. станет ясно, увеличилось ли их число и насколько. Возможно, именно из-за отсутствия подобных исследований и стремления избегать априорных утверждений П. Йоник осторожнее в своих выводах. Рассуждая об увеличении числа полонизмов в писаниях XVIII в., он пишет: «Больше всего полонизмов — лексических, как в религиозных книгах, так и тем более в упомянутых публицистических, политических сочинениях, где, поскольку литовский язык ещё не был приспособлен к выражению различных специальных отвлечённых понятий культурной и политической жизни так, как к тому времени был приспособлен польский, оказалось немало польских слов для обозначения таких понятий. Ведь лексический слой языка гораздо легче поддаётся влиянию чужих языков, чем его грамматический строй» (Jonikas 1987: 127).

136

ный слой языка гораздо легче поддаётся влиянию чужих языков, чем его грамматический строй» (Jonikas 1987: 127).

Итак, не отрицая влияния польского языка, можно, как мне кажется, задаться вопросом: не могли ли этому наплыву полонизмов способствовать и другие причины? Ведь исследователи старой литовской литературы указывали, что в Польше в XVII и начале XVIII в. большую популярность приобрела макароническая литература, которая «существовала ещё в ранний период Просвещения» (Patiejūnienė 1992: 217), а первые попытки создавать такие произведения предпринимались уже в XVI в. Следовательно, популярность макаронической литературы в Польше хронологически совпадает с «деградацией» языка литовских писаний, тем более что интенсивное проникновение полонизмов в литовский язык, вероятно, началось ещё во второй половине XVII в. За два-три десятилетия XVIII в. их не могло появиться так много. Поэтому представляется, что популярность макаронической литературы в этот период можно считать одной из причин, способствовавших наплыву полонизмов в литовские писания того времени. Разумеется, религиозная литература XVIII в. заметно отличалась от макаронической литературы той эпохи, однако, как показывают новейшие исследования старой литовской литературы, на литовские религиозные писания XVIII в. в той или иной степени повлияли «литературные моды» того времени (ср. Radzevičius 1997: 319–327; Tereškinas 1992: 104-163). Кроме того, так думать позволяет, возможно, и ещё один факт. В крупнейших из сохранившихся рукописных сборников литовских проповедей XVIII в. — «Contiones litvanicae» (около 1720 г.) и «Pamoksle isz Prisakimu Diewa» К. Лукаускаса (1797 г.), предназначенных для простого верующего, крестьянина, — встречаются латинские цитаты из Библии, трудов патристики и наиболее известных богословов. Само собой разумеется, что обычный слушатель не мог их понять. Поэтому проповедник был вынужден либо переводить их, либо кратко передавать их смысл. Именно так и поступают в упомянутых сборниках. Однако с этой точки зрения между двумя источниками есть очень заметное различие. Неизвестный автор «Contiones litvanicae» использует латинские цитаты в несколько раз чаще, чем К. Лукаускас. В проповедях последнего, написанных в конце XVIII в., их сравнительно немного. Поэтому можно предположить, что по мере утраты латинским языком прежних позиций его место в литовских писаниях, особенно на лексическом уровне, отчасти занял польский язык, более популярный и близкий в то время, — под влиянием макаронической литературы. Отчасти это подтверждает и сочинение М. Альшаускаса (Ольшевского) «Broma atverta ing viečnastį», в котором встречаются не только латинские цитаты, но иногда рядом с заимствованием употребляется и его литовский эквивалент. Однако имеет ли эта гипотеза основания, станет ясно лишь после более подробных исследований в области филологии и истории культуры.

Возвращаясь ещё раз к влиянию польского языка, или, точнее, употреблявшегося в Литве его варианта «polszczyzna litewska» (подробнее о нём см. Zinkevičius 1988: 115–127) на литовские писания XVIII в., следует отметить, что в то время он стал престижным языком — все старались хоть немного его выучить. Поэтому с таким статусом польского языка как престижного могут быть связаны требования к «высокому» и «низкому» стилям. Вполне возможно, что авторам литовских писаний XVIII в. могло казаться, будто писать о духовных предметах так, как говорили простые

137

Крестьяне не подходили, поскольку они говорили на презрительно называемом «крестьянском языке», который относился к «низкому» стилю. Чтобы создать вариант «высокого» стиля литовской письменности, авторы XVIII в. могли сознательно изобиловать словами престижного польского языка. Но и это предмет, требующий изучения.

Подводя итог, хочется сказать, что эти замечания преследовали одну цель: обратить внимание исследователей на католические письменные памятники XVIII в. и попытаться смягчить укоренившееся в нашей литературе негативное мнение о них. Ведь письменные памятники XVIII в. также являются частью нашей культуры, и их нельзя вычеркнуть из истории развития литовской письменности. Католические письменные памятники XVIII в. следует оценивать не с позиций современной культуры речи, а с точки зрения истории языка; следует не только констатировать обилие заимствований в них, но прежде всего попытаться выяснить все причины, обусловившие их появление.

Поступила 17.03.1998

LITERATŪRA

E i g m i n a s K. 1981: Kalbos šaltiniai ir terminis pamatas. – Universitas Lingvarum Litvaniae. Vilnius: Mokslas, 1981. 23–38.

J o n i k a s P. 1952: Lietuvių kalbos istorija, Chicago.

J o n i k a s P. 1987: Lietuvių kalba ir tauta amžių būvyje, Chicago: Lituanistikos instituto leidykla.

J u r g i n i s J., L u k š a i t ė I. 1981: Lietuvos kultūros istorijos bruožai: Feodalizmo epocha. Iki aštuonioliktojo amžiaus, Vilnius: Mokslas.

L e b e d y s J. 1976: Lietuvių kalba XVII–XVIII a. viešajame gyvenime, Vilnius: Mokslas.

P a l i o n i s J. 1994: [Rec.] Z i g m a s Z i n k e v i č i u s. Lietuvių kalbos istorija IV. Lietuvių kalba XVIII–XIX a. – Baltistica 27(2), Vilnius, 96–100.

P a l i o n i s J. 1995: Lietuvių rašomosios kalbos istorija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

P a t i e j ū n i e n ė E. 1992: P. Roizijaus makaronikas „Apie kelionę per Lietuvą“. – Senoji Lietuvos literatūra 1. Senosios literatūros žanrai, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 216–222.

R a d z e v i č i u s A. 1997: Senosios lietuvių literatūros ir kultūros akiračiai, Kaunas: Aesti.

T e r e š k i n a s A. 1992: Stiliaus ir žanro problemos M. Alšausko ir K. Luka u s ko pamoksluose. – Senoji Lietuvos literatūra 1. Senosios literatūros žanrai, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 104–163.

U n i v e r s i t a s 1981: Universitas Lingvarum Litvaniae, Vilnius: Mokslas.

Z i n k e v i č i u s Z. 1988: Lietuvių kalbos istorija 3. Senųjų raštų kalba, Vilnius: Mokslas.

Z i n k e v i č i u s Z. 1990: Lietuvių kalbos istorija 4. Lietuvių kalba XVIII–XIX a., Vilnius: Mokslas.

ÜBER DIE SCHRIFTSPRACHE DES 18. JAHRHUNDERTS

Zusammenfassung

Im vorliegenden Beitrag werden zwei Probleme erörtert. Zuerst wird darauf hingewiesen, daß für die Bezeichnung der Schriftsprache des 18. Jahrhunderts gegenwärtig zwei Termini verwendet werden: die „Kirchenkoine“/ „bažnytinė koinė“ (J. Palionis) und „die traditionelle Schriftsprache“/ „tradicinė raštų kalba“ (Z. Zinkevičius). Dabei vertreten wir den Standpunkt,

138

daß der Terminus „traditionelle Schriftsprache“ vorzuziehen sei, da er dem Wesen dieser Sprache eher entspreche. Weiterhin versuchen wir zu begründen, daß das Vorliegen der vielen Polonismen in der litauischen Schriftsprache des 18. Jahrhunderts nicht durch die ungenügenden litauischen Sprachkenntnisse der Autoren zu erklären sei sondern durch das Prestige des Polnischen als Modesprache der Literatur.

139