ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLII (2000)

Loreta VAICEKAUSKIENĖ

Институт литовского языка, Вильнюс

ТРАДИЦИЯ И СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ОЧИЩЕНИЯ ЛЕКСИКИ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

В этой статье предполагается исследовать наследие первых и более поздних нормализаторов лексики, их усилия по очищению лексики и отношение к чужим словам. Цель исторического обзора — показать, что заимствования в Литве имеют своеобразную и давнюю историю нормирования, связанную с актуальными вопросами современного языка.

Взгляд в прошлое прежде всего выявляет один из аспектов нормирования заимствований — сознательную замену их литовскими словами. Первые авторы литовских текстов и переводчики, не имея никаких теорий нормирования и опираясь, по-видимому, лишь на интуицию, взялись очищать лексику с помощью неологизмов или слов живой речи, то есть сознательно выбирали более трудный путь, чем бездумное принятие каждого чужого слова. Трудно точно установить автора неологизма; не всегда ясно, возникло ли слово как замена заимствования или было создано при необходимости назвать какое-либо новое понятие. Хотя исследователям старой литературы часто приходится полагаться на предположения, большинство единодушно считает К. Сирвида наиболее выдающимся очистителем лексики XVI–XVII вв.

Сирвида заменял даже интернациональные слова, например, философию — любовью к разуму, педагогику — «ведением детей», театр — «чудодейством», меланхолию — «унынием», фантазию — «знакотворчеством», «образотворчеством», ветеринарию — «лечением лошадей», архитектуру — «строительством домов» (Sabaliauskas 1994: 181–182; Pakalka 1979: 65–66; Palionis 1995: 82). Как и у других авторов, не все неологизмы Сирвида прижились, поскольку литовский язык вплоть до конца XIX в. широко не использовался ни в научной сфере, ни в общественной жизни. Однако его словарь был необычайно популярен (за столетие — с 1620 по 1713 г. — вышло пять изданий), и с каждым новым изданием в нем появлялось все больше замен заимствований, например: tavoras — товар, pekla — ад, slūžiju — служу (Pakalka 1979: 72). Словарем пользовались многие другие — лексикографы, переводчики, люди письменной культуры, помогавшие распространять слова, употребляемые и сегодня: ištartis, kokybė, kupra-nugaris, mąstytojas, medvilnė, pratarme, pražanga, spaustuvė, svarstyklė, taisyklė, turgavietė, virtuvė (Balašaitis 1984: 59). То, что некоторые неологизмы не утвердились, не должно удивлять: позднее мы увидим, что этого не удалось избежать никому, даже самому талантливому создателю.

Хотя все исследователи старой письменности отмечают, что в XVIII в. положение литовского языка изменилось, работа по его развитию в основном не прекратилась, а продолжалась в Малой Литве (жаль лишь, что до XIX в. с Великой Литвой почти не поддерживались связи). Пастор Гумбиннена М. Мерлин выдвинул идею языковой реформы и составил конкретный проект очищения и нормирования языка. В 1706 г. он издал трактат «Principium primarium in lingua Lithvanica». Основные его принципы заключались в следующем:

200

говорить с народом на чистом языке, поскольку литовцы не понимают чужих слов; заимствования лучше всего заменять соответствиями, найденными в диалектах, и лишь при их отсутствии вводить собственные неологизмы; следует отказаться даже от укоренившихся чужих слов (Palionis 1995: 125). Книжка Мерлина нашла сторонников: тех же принципов придерживались Й. Шульц, П. Руигис и др. Например, в словаре Руигиса «Littauisch–Deutsches und Deutsch–Littauisches Lexicon» (1747) при многих славизмах добавлена помета e Polon, e pol., например: arielka, klapčius, gadynė, iškada, nedėle, peitnyčia, šliūbas, žyvatas. Между прочим, германизмы, по-видимому, были настолько привычны, что при них нет никаких помет, хотя в словаре их предостаточно, например: klučis, plečius, stuba, špykerė, šiupelė (Balašaitis 1984: 65).

В конце того же века принцип чистоты языка вновь был выдвинут в дискуссии К. Мильке и Г. Остремейера, подготовивших отдельные сборники песнопений и стремившихся превзойти друг друга. Оба выступали за чистоту и ясность языка (отрицательно оценивая неясные неологизмы), подчеркивали вред буквального перевода. Хотя до более научного исследования литовского языка пришлось ждать еще долго, тенденция избегать чужих слов была сформулирована ясно. По сути, те же идеи развития языка переносятся в XIX век.

Так, в написанном по-немецки исследовании «Филологические критические замечания о литовской Библии» (1816–1824) Л. Реза говорит, что стремился к чистоте, правильности и ясности языка, требовал опираться в письменных текстах на разговорную речь народа, писать образно и не употреблять варваризмов (Zinkevičius 1990: 286). В Великой Литве благодаря усилиям знаменитого жемайтского епископа Й. А. Гедрайтиса в издании Нового Завета (1816) многие заимствования (главным образом распространенные в то время полонизмы) были заменены литовскими словами: čėsas — вовремя, zokonas — закон, sūdas — суд и т. д.

Одним из наиболее ярких очистителей лексики XIX в. следует, вероятно, считать С. Даукантаса, создавшего даже больше неологизмов, чем Сирвида. По подсчетам Г. Субачюса, в трехтомном польско-литовском словаре Даукантаса содержится около 3800 новых слов (Subačius 1987: 152–154), среди них, разумеется, и замены заимствований. Так, Даукантас dziegorių заменил словом laikrodžiu, создал такие грамматические термины, как būdvardis, daiktavardis (Palionis 1995: 179). Заменяя чужие слова, Даукантас использовал и диалектные данные, употреблял неологизмы Сирвида, создавал семантические кальки (vietovė, ср. славизм miestas; skersis, ср. славизм kryžius; переводил и некоторые грамматические термины: kalbos dalys (partes orationis), laipsnis (gradus), kalbos mokslas (Sprachlehre)). Хотя значительная часть неологизмов Даукантаса не получила широкого распространения, это нисколько не умаляет значения его взглядов на язык — самой идеи заботы о языке, противопоставления чужого и своего слова, усилий по поиску замен и принципа очищения языка.

Несмотря на большие усилия упомянутых авторов, в конце XIX — начале XX в. в литовском языке по-прежнему было много славизмов. Призывать к борьбе с ненужными заимствованиями стала «Аушра»: ее энтузиасты-сотрудники, особенно М. Акялайтис, А. Виштелис, Й. Миляускас-Мигловара, сами создавали неологизмы и распространяли созданные другими. Для ясности неологизм или более знакомое читателям чужое слово употребляли рядом, одно из них приводя в скобках, например: byla (prova), dirbtuvė (pa-

201

brika), kariauna (vaiskas), bravoras (degtuvė) (Palionis 1995: 312). Aušrininkai teikė atitikmenų ir tarptautiniams žodžiams, pvz.: apšvietumas „civilizacija“, senrašv ietė „archyvas“, raštliava „literatūra“, juokžaislis „komedija“, šviesūnas „filosofas“, pradėvis „iniciatorius“, oramieris „barometras“, šil tamieris „termometras“, savininkas „egoistas“, pirmokas „atomas“, vilkalbis „filologas“, meilraštis „lyrika“, pameklė „ironija“ (Palionis 1995: 252–253). Kadangi aušrininkams trūko lingvistinio pasirengimo, laikraštyje būta nemažai painiavos, pavyzdžiui, kartais klaidingai aiškinta žodžių etimologija ir kai kurios svetimybės laikytos lietuviškais žodžiais. Šiandien galima įvairiai vertinti „Aušros“ reikšmę skolinių norminimo istorijai, tik būtina atsižvelgti į istorinį to meto kontekstą ir lietuvių kalbos padėtį, į būtinumą kelti lietuvių tautinę savimonę. Atėjus laikui kalbos klausimus spręsti konkrečiau ir aiškiau, „Aušros“ bendradarbių parengtoje kalbos gryninimo dirvoje jau galėjo suskambėti „Varpo“, o vėliau ir Jono Jablonskio balsas.

Хотя варпининкай и были умереннее «аушринников», они не избежали крайностей, заменяя международные слова, например: kitavardis «псевдоним», saunory stė «эгоизм», žinpaišys «корреспондент», pastaruolis «консерватор», antnosiai «окуляры», virtuv as «самовар». Чтобы читателю было легче разобраться, «Варпас», как и «Аушра», иногда приводил в скобках привычное заимствование или новообразование, например: teismas (sūdas), žingūnė (pašta), učitelis (mokytojis). Однако самое важное, что следует отметить в связи с «Варпасом», — это языковая деятельность Йонаса Яблонскиса.

Яблонскис не оставил сформулированных принципов очищения лексики, однако по его языковым статьям можно составить достаточно ясное представление о его взглядах на заимствования. Яблонскис не рекомендовал для литературного языка очевидные чужие слова, но, рассуждая об их судьбе, учитывал, когда они появились в языке, в каких значениях употребляются в диалектах, известны ли они и есть ли чем их заменить. Если иноязычное слово не нарушало систему литовской лексики и его оправдывали укоренённость, распространённость и другие факторы, он его не заменял. Таким образом, Яблонскис исправлял лишь то, что считал несомненными варваризмами, например: abrozdas, anūkas, apieka, biskel is, bujoti, čėsas, darmai, kytras, kukorka, liekarsta, macnas, navatnas, padlagas, pečius, ponas, smertis, sosiedas, šmotas, šposas, veselija, viedras, viera, zabova, zerkolas и др. (Piročkinas 1977: 102–105; Palionis 1959: 19). В отличие от прежних пуристов, Яблонскис не избегал международных слов, а ради ясности ограничивал их употребление лишь стилистически — не в научной литературе; заимствования он заменял новообразованиями либо словами из диалектов и старых письменных источников (он придерживался принципа, что после замены или ограничения значения старые слова можно приспособить для выражения новых понятий; вот некоторые введённые им слова из народной речи: bičiulis, grindys, gudrus, kamštis, laiptai, mirtis, suolas, šeimininkas, tvarka, vaistas, velionis). Особенно большое внимание Яблонскис уделял правильности словообразования создаваемых слов (заимствованию он предпочитал неудачное новообразование) — об этом свидетельствует множество переработанных или отвергнутых им новообразований. «Яблонскис был настоящим мастером создания слов; некоторые созданные им новообразования позднее

202

buvo rasti kaip esantys tarmėse“ (Salys 1983: 168). Iš tiesų neprigijusių Jablonskio žodžių esama nedaug, pvz.: bendravardis „sinonimas“, pinigynas „iždas“, tikraraštis „originalas“ (Palionis 1959: 25).

Научный вклад Буги дополняет наследие Яблонскиса — практика языка. Буга также устранял из литературного языка подлинные чужие слова, но собирал их для словаря как историк языка и культуры, для которого все слова равны, понимая, что «не существует в мире такого языка, в словаре которого не было бы слов иноязычного происхождения» (Būga 1922: IV). Нормирование заимствований и предложение замен Буга основывал на принципах фактического употребления, исторического анализа и функциональной целесообразности. Он указывал на необходимость учитывать контекст употребления чужого слова и запрещал «обновлять» тексты старых писателей: «В определённых случаях мы не только можем, но и должны употреблять очевидное словарное заимствование. [...] Донелайтис должен остаться со своими sopagais и glūpu, а Баранаускас — со своими šiškomis, iščinto ir kapčiumi» (Būga 1959: 37). «Обезличиванием» и «порчей» языка Буга называл замену очевидных литовских слов «незаконными» новообразованиями. Доказав, что заменяемое пуристами слово вовсе не является заимствованием, Буга защитил такие слова, как skriauda, sarmata, kreslas, kūdikis, labas, marios, prašyti, vilna и др. «Избегая мнимых заимствований, мы лишь обдираем язык, делаем его неживым, — писал он. — Производные слова, заменяющие мнимые заимствования, ещё не пустили корней в разговорной речи и не делают язык живым и плавным» (Zinkevičius, Kabelka 1958: 99). Кроме того, Буга возмущался новообразованиями и в тех случаях, когда ими пытались заменить заимствования, называющие понятия, отсутствующие в литовском языке.

Многим казалось, что Буга разрушал начатую работу по «возвращению литовского языка к литовским корням», однако он не возражал против предложения замен как такового: он лишь не хотел, чтобы всё заменяли без разбора, и предъявлял к новообразованиям особенно строгие требования.

В первые десятилетия XX века работа по нормированию языка стала упорядочиваться и становилась всё более систематической; она уже не ограничивалась словами, вводимыми отдельными энтузиастами.

По предложению Яблонскиса в 1921 году была создана Терминологическая комиссия, а в том же году — подкомиссии по разработке терминов. Помимо Яблонскиса, в неё вошли К. Буга, А. Вирелиунас, А. Дамбраускас, П. Довидайтис, П. Машётас, А. Варнас и другие, однако её деятельность, склонявшаяся к радикальному пуризму — безудержной чеканке новых слов, — вскоре вызвала недовольство некоторых членов. После отказа от сотрудничества и ухода Яблонскиса, а также смерти Буги, комиссия впала в ещё большие крайности: пыталась заменить такие старые и укоренившиеся слова, как elektra, teatras, direktorius, energija. Можно упомянуть несколько новообразований активного словотворца С. Дабушиса: buitpieša «биография», saulobuolys «апельсин», didžiūris «гений», trykšlys «фонтан» и др. Вскоре вызвавшую недовольство комиссию распустили, а в 1925 году учредили новую, председателем которой назначили Й. Яблонскиса; к работе подключились Й. Балчиконис, А. Салис и П. Скарждюс. Новая комиссия рассматривала термины хирургии, ветеринарии, артиллерии, мелиорации, землеустройства и многих других областей; международные термины были восстановлены вместо созданных новообразований.

203

Важным был введённый Яблонскисом принцип: если терминов нет в разговорной речи, их должны создавать специалисты, а языковеды могут лишь оценивать их с точки зрения правильности и живой речи. Вот некоторые новообразования старой комиссии, отвергнутые Яблонскисом: agna «энергия», džiūgautė «триумф», kūnojas «орган», raštuomenė «литература», įdarbė «культура», mirčioraša «некролог», reikšlas «символ». Возмущённый Яблонскис писал: «У нас будет новая работа, пока мы не привыкнем употреблять их как следует, а привыкнув, нам снова придётся учиться заново, когда где-нибудь найдём эти наши нынешние слова» (Jablonskis 1935: 307–308). В 1926 году Яблонскис, заваленный работой, отказался быть председателем, и Министерство просвещения упразднило комиссию, поручив организацию её работы Каунасскому университету, где в 1927 году была создана ещё одна комиссия. В неё вошли П. Авижонис, С. Шалкаускис и Й. Балчиконис. Однако новая комиссия так и не начала работать. Лишь в 1933 году, с началом выхода «Gimtoji kalba», после долгого перерыва вновь приступили к рассмотрению терминов, а в 1935 году при Обществе литовского языка была создана постоянная Терминологическая секция (председатель — П. Скарждюс; члены: Й. Балчиконис, Й. М. Лауринайтис, А. Салис, С. Шалкаускис, А. Вайчюлайтис), решения которой, хотя и не имели юридической силы, внесли большой вклад в создание и кодификацию терминов. До войны была проделана огромная работа по нормированию терминов: вышел «Литовский ботанический словарь», «Общая философская терминология» С. Шалкаускиса, обсуждалось множество терминов спорта, театра и различных научных областей. Можно упомянуть спортивные термины, вошедшие в печать в 1936 году: baudinis (вместо pendelio), įvartis (вместо golo), kampinis (вместо kornerio), kėlinys (вместо haftaimo), prašanga (вместо faulo), saugas (вместо hafbeko), vartininkas (вместо golkiperio) и т. п. (Piročkinas 1978: 174–178; Palionis 1995: 283; Sabaliauskas 1994: 295; Piročkinas 1986: 55; Keinys 1967: 27–28; Kusa 1938: 98).

В 1936 году сотрудники «Gimtoji kalba» приняли следующие установки по нормированию: не включать в литературный язык легко заменяемые чужие слова (то есть оставлять их за пределами нормы); стремиться к максимально возможной чистоте языка, оставляя лишь неизбежное количество заимствований (таков принцип нормирования: объём заимствований — брать только то, что нельзя заменить!); не избегать международных заимствований, но вместо некоторых более частотных рекомендовать употреблять подходящие по строению исконные слова (эквиваленты). Вопрос заимствований был одним из важнейших для этого журнала. Нужно было определить, какие слова иноязычного происхождения следует употреблять, а какие — заменять исконными. Сделать это можно было лишь после изучения всех чужих слов, употреблявшихся в литовском языке. Немало в этой области уже сделал Буга; его работу продолжил сторонник умеренного очищения Скарждюс, предлагавший «идти средним путём» и заменять заимствования лишь после тщательного обдумывания, найдя замены с правильным словообразованием, не чуждые живой речи (Skardžius 1997: 79–84). Довоенная «Gimtoji kalba» успешно заменила множество чужих слов литовскими, без которых сегодня мы не представляем свой словарный запас: abzacą – pastraipa, arkūšą – lakštu, lapu, konvertą – voku и др. (Jurkynas 1938: 82–83).

204

Балчиконис также был большим сторонником слов живого языка. «Создавая термин, прежде всего следует присмотреться к живому языку — не найдётся ли там подходящего слова, — писал он. — Словарь живого языка может дать множество замен варваризмам… Если собирать слова с большим усердием, из народной речи можно выловить немало красивых терминов» (Balčikonis 1978: 164–165, 195). Новообразования, следуя за Бугой, он оценивал особенно осторожно: предпочитал употреблять заимствованное слово, особенно если оно широко использовалось в народной речи, например: aptieka, aficierius, materijolas, vakacijos.

Со временем сложилась норма употребления интернациональных слов: в обзоре редакции «Gimtoji kalba» за 1937 г. говорится: «Мы не столь крайни: пока мы строго не избегаем международных заимствований, которые трудно заменить вполне подходящими литовскими словами, поскольку ясно понимаем, что чрезмерный радикализм здесь не принесёт никаких плодов. Но там, где можно, сами употребляем и другим советуем употреблять больше литовских слов, например: vaidmuo, nesąmonė, pradininkas, lingynės, gaubtas, paplūdimis и т. д. вместо rolė, absurdas, iniciatorius, lisorai, abažūras, pliažas» (GK 1937: 119). Итак, крайний пуризм был свойствен вовсе не всем поборникам чистоты языка.

После войны при нормировании лексики продолжали придерживаться критерия чистоты. Старались избегать заимствований лишь из отдельных языков, для них по-прежнему искали замену (для замены чужих слов и внедрения новообразований издавались специальные пособия). Интернациональные слова допускались, хотя, разумеется, предлагались и литовские соответствия.

Деятельность по очищению языка продолжил и уехавший из Литвы в США Скаржджюс. Он написал немало статей и рецензий о заимствованиях и их заменах, а в 1973 г. выпустил словарик «Литовские соответствия интернациональных слов», предназначенный главным образом для практического использования и популяризации замен (особенно менее употребительных). В словарике составитель приводит 900 интернациональных слов и 1200 соответствий к ним (Skardžius 1998: 427–507).

Пока трудно взглянуть со стороны на нынешние изменения языка, поскольку для закрепления употребления заимствований требуется время. Ещё не ясно, что утвердится как подлинное языковое явление, а что так и останется мимолётным свидетелем эпохи. Однако определить своё отношение к чужим словам нужно уже сейчас: будем ли мы придерживаться столетней, вероятно, сознательно формировавшейся и передававшейся из поколения в поколение традиции очищения языка и продолжим ли искать замены? Если будем искать, то как и какие? Какие выводы можно сделать из истории нормирования заимствований? Опыт прошлого показывает, что приживается далеко не каждое предложенное новообразование, а лишь малая их часть. Очевидно и то, что дилетантский крайний пуризм и принуждение не давали и не дадут хороших результатов, особенно в демократическом обществе, которым, кажется, хотела бы быть Литва. Но искать соответствия, создавать замены новым чужим словам (используя словообразовательные модели нашего языка) и внедрять их (разумеется, постепенно, а не запрещая заменяемые слова строго и одним махом) определённо стоит усилий: ведь влияние просветителей прежних времён не ограничивалось их жизнью — внедрённые ими слова, отношение к языку, пример его бережного отношения и очищения не исчезли.

205

Чтобы нормирующая работа велась профессионально, прежде всего необходимо тщательно исследовать современные заимствования, определить, какие из них (и в каком количестве) допускать в язык, а для каких можно предложить замену. Здесь следует вспомнить критерий распространённости, или статистический критерий: определённое количество заимствований в языке неизбежно, однако количественная структура языка не должна нарушаться. При нормировании чужих слов важен и критерий целесообразности: употреблять чужое слово нецелесообразно, если есть литовские замены. Однако целесообразность неотделима от функционального распределения: публичную речь следует оценивать одним образом, чужие слова в бытовой разговорной речи — другим, а их употребление в художественной речи по стилистическим соображениям — третьим. Употребление интернациональных слов, имеющих ясные соответствия, также следует функционально ограничивать. Кстати, понятие интернационального слова, пожалуй, следовало бы пересмотреть. Что считать подлинным интернациональным словом, для которого традиционно по-прежнему предлагается соответствие, если английский язык влияет на многие современные языки, а одно и то же заимствование из него стремительно распространяется повсюду? Неужели мы будем заимствовать их все? (Яблонскис оставлял в качестве интернациональных прежде всего слова классического происхождения; похоже, что и теперь склоняются придерживаться этого принципа.) После определения соотношения между естественным развитием языка и сознательным нормированием традиционный критерий чистоты языка, актуализировавшийся сегодня, и далее следует применять, разумеется, сочетая его с другими.

Один из источников распространения заимствований — переводы (известно, что доля заимствований в переводах всегда выше). Это не новость, однако сегодня следует обратить внимание на особый расцвет переводческого дела и на влияние переводных текстов (как письменных, так и устных) на наш язык. Как поступать сознательным современным переводчикам, не желающим употреблять чужие слова? Языковеды часто не успевают охватить всё и не могут быстро предложить все замены. Должен ли переводчик сам создать новое слово и ждать реакции читателей? Или, как Яблонскис, поместить в конце переведённой книги словарик для читателя? Кроме того, даже если нужная замена уже предложена языковедами, это ещё не значит, что она так же хорошо известна всему обществу, как чужое слово, которое она заменяет и которое часто успело укорениться. Совместимо ли такое внедрение замен с критерием ясности? С другой стороны, не нужно бояться ни чужих слов, ни замены, ни вариантов самих замен: наш язык способен выбрать наиболее подходящее. Из karališkojo miesto, miesto pirmutinio, vyriausiojo miesto, sostinės, sostapilio, sostapilės, sostamiesčio, sostavietės, stalčios он выбрал sostinė, разборчиво отверг veizdyklės, veido stiklus, žiūryklę, žiūronus, žiūriklį, brilį, nosstiklius, akuliorius и предпочёл akinius. Важно решить, как привлечь общество к работе по предложению замен, как согласовать новообразования, предлагаемые разными авторами в различных источниках, и как быстрее распространять и внедрять их.

Соотношение разговорной и письменной речи сегодня тоже уже не такое, как прежде: различие между ними начинает исчезать. Вероятно, тревогу языковедов по поводу наплыва новых заимствований вызвало именно их стремительное распространение в публичной письменной речи (невиданное прежде явление!). Во все времена внимание нормировщиков языка было направлено в основном только на письменную речь; Яблонскис, можно сказать, даже не исследовал разговорную речь общего языка. А ведь чужие слова труднее всего

206

вытеснять. Внедрение замен также неотделимо от этой проблемы: одно дело, когда иностранное слово заменяет редактор или стилист, и совсем другое — когда от него сознательно отказывается сам пользователь. И здесь мы вновь сталкиваемся с уровнем сознательности всего общества и его отношением к родному языку, неотделимым от авторитета языковедов и престижа родного языка.

Благодаря всем упомянутым радетелям за чистоту языка в современном литературном языке заимствования, кажется, составляют лишь несколько процентов, и чистый язык можно связывать с престижем народа. Однако сегодня нормирование иноязычных слов должно зависеть не от отдельных (пусть даже авторитетных) лиц, а от сотрудничества поддерживающего их общества. В этой статье сознательно подчеркиваются престиж родного языка и установка на его очищение: в эпоху космополитизма она уже не является для общества само собой разумеющейся, поэтому иногда возникают противоречия между языковедами и пользователями языка: первые говорят о том, какие иноязычные слова и как заменять, а вторые — зачем вообще их заменять. У нас есть теоретические основы нормирования иноязычных слов и вековая традиция, но не будем забывать и о не менее важных внутренних установках; будем помнить и напоминать другим, что при большом желании можно многое сделать.

Получено 1998 12 15

LITERATŪRA

B a l a š a i t i s A. 1984: Žodžiai ir žodynai, Vilnius: Mokslas.

B a l č i k o n i s J. 1978: Rinktiniai raštai 1, Vilnius: Mokslas.

B ū g a K. 1922: Kalba ir senovė 1, Kaunas.

B ū g a K. 1959: Dėl Vaižganto „Pragiedrulių“ kalbos kritikos. – Raštai 2, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 37–77.

GK – Gimtoji kalba 11, 1937.

J a b l o n s k i s J. 1935: Raštai 4, Kaunas.

J u r k y n a s M. 1938: Iš raštinės terminų ir kirčiavimo. – Gimtoji kalba 6, 82–84.

K e i n y s S. 1967: Lietuvių terminologijos apžvalga. – Kalbotyra 18.

K u s a J. 1938: Sporto kalbos reikalu. – Gimtoji kalba 7, 97–99.

P a k a l k a K. 1979: K. Širvydo „Dictionarium trium linguarum“. – Pirmasis lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mokslas.

P a l i o n i s J. 1959: J. Jablonskio kalbiniai taisymai. – J a b l o n s k i s J. Rinktiniai raštai 2, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 5–54.

P a l i o n i s J. 1995: Lietuvių rašomosios kalbos istorija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

P i r o č k i n a s A. 1977: Prie bendrinės kalbos ištakų, Vilnius: Mokslas.

P i r o č k i n a s A. 1978: J. Jablonskis – bendrinės kalbos puoselėtojas, Vilnius: Mokslas.

P i r o č k i n a s A. 1986: J. Jablonskio kalbos taisymai, Kaunas: Šviesa.

S a b a l i a u s k a s A. 1994: Iš kur jie? Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

S a l y s A. 1983: Raštai 1, Roma.

S k a r d ž i u s P. 1997: Bendrinė kalba ir jos vartojimas. – Rinktiniai raštai 2, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 30–85.

S k a r d ž i u s P. 1997a: Kalbos mokslas ir purizmas. – Rinktiniai raštai 2, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 519–523.

207

Skardžius P. 1998: Lietuviški tarptautinių žodžių atitikmenys. – Rinktiniai raštai 3, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 427–509.

Subačius G. 1987: Dėl Daukanto lenkų–lietuvių kalbų žodyno genezės. – Lietuvių kalbotyros klausimai 26, 151–157.

Zinkevičius Z. 1990: Lietuvių kalbos istorija 4, Vilnius: Mokslas.

Zinkevičius Z., Kabelka J. 1958: Kazimieras Būga. – Būga K. Raštai 1, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

TRADITION OF PURIFICATION OF LITHUANIAN LEXIS AND TENDENCIES TODAY

Summary

In Lithuania, borrowings have a special and long tradition of normalisation, and it could be employed in language politics nowadays.

The first the authors and translators of Lithuanian literature consciously tried either to coin Lithuanian words or to find some equivalents in spoken language. Not all of those home-made words have been adopted in our language, however, we still have a remarkable amount of them, and they have survived through the ages and now are widely used. In the fifth decade principles of normalisation of borrowings were formulated. Linguists made efforts to maintain the purity of the Lithuanian language, to try to replace as many loan-words as possible except for the international words, though they also could have equivalents.

Today language politicians carry on the work of their predecessors – a certain amount of old loan-words has been accepted, but newcomers tend to be replaced. Some research has still to be done in this field. We have to find out which of these new loans should be replaced. More attention should be paid to spoken language, in which the home-made words are not always acceptable. The problem is related to the language attitudes and its prestige in general – a field which linguists should promote and remind our society of since it has a tradition of one hundred years.

208