ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLIII (2000)

Saulius AMBRAZAS

Институт литовского языка, Вильнюс

ГЛАВНЫЕ РАЗЛИЧИЯ В СЛОВООБРАЗОВАНИИ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ В ЛИТОВСКОМ И ЛАТЫШСКОМ ЯЗЫКАХ

Исследуя историю словообразования существительных в литовском языке, я заметил немало структурных различий между словообразовательными системами литовского и латышского языков. В этой статье я хотел бы кратко рассмотреть важнейшие из них¹. Особенно различается в этих языках структура образования названий действий, собирательных названий и деминутивов.

Прежде всего бросается в глаза, что продуктивные названия действий в литовском языке с суффиксом *-i-mo-/-ī-mo- имеют соответствия не в латышском, а в более отдалённых славянских (Liukkonen 1987), албанском (Jokl 1963: 131–133; Desnickaja 1983: 20) и хеттском (Laroche 1956; Kronasser 1963: 177–178) языках. В латышском, как и в прусском, с этим суффиксом встречаются только прилагательные, ср. латыш. диал. tālīns и лит. tólimas/tólymas (LVG 332), а также прус. stesmu auktimm-ien (den Obersten) III 91₂₅ (SV 47; PKEŽ I 114–116).

В латышском языке названия действий довольно широко образуются с другим суффиксом *-mo-, восходящим к этой же основе, — *-u-mo- (LVG 333–337; Baltynja 1979: 15–16). Между тем в литовском языке обнаружено лишь около десятка соответствующих производных с *-umo-, преимущественно в старых письменных памятниках, особенно в «Постилле» М. Даукши, ср. лит. įradumas/inradumas «услужливость, обязанность» DP 289, 551 и латыш. ieradums «обычай, привычка» (DaiktvDrR 73–75). В литовском языке суффикс *-umo- обычно образует названия признаков, продуктивные и в латышском языке, ср. лит. sausumas и латыш. sausums (LVG 333–334). Однако это тоже инновация. В литовских письменных памятниках XVI–XVII вв., особенно основанных на жемайтском и восточноаукштайтском диалектах, названий признаков с *-umo- также ещё сравнительно мало (DaiktvDrR II 8 и далее).

Когда-то в балтийских языках, как и в некоторых других родственных языках (ср. Hamp 1973; 1983), с суффиксом *-mo-, по-видимому, образовывались как прилагательные, от которых произошли причастия настоящего времени страдательного залога, так и абстрактные существительные (названия действий и признаков). Позднее, вероятно уже в период формирования отдельных литовского и латышского языков, к *-mo- присоединились тематические гласные i или u, в результате чего возникли новые суффиксы -imas и -umas. Приведённые Л. Вабой (1995) балтизмы в прибалтийско-финских языках (ср. эстон. põrm «пыль, пепел» < balt. *berma- и лит. bėrimas, фин. tarmo «энергия,»

¹ Несколько подробнее о структуре словообразования существительных в литовском и латышском языках говорится в статье, написанной на английском языке и опубликованной в издании «Linguistica Baltica» (т. 8, 2000, 7–33).

111

«сила» < балт. *tarpma- и лит. tarpìmas и др.), по-видимому, свидетельствуют, что во времена общности литовского и латышского языков (возможно, ещё в V–VI вв., когда восточнобалтийские племена значительно продвинулись на северо-восток, на территории, заселённые балтийскими финнами) абстрактные существительные довольно часто образовывались с помощью чистого суффикса *-mo-, подобно древним славянским языкам (ср. Liukkonen 1987).

В категории образования названий действия в латышском языке ведущую роль сыграл не суффикс *-mo-, а другой адъективный суффикс *-no-. Именно от последнего произошёл основной способ образования названий действия в латышском языке — -šana (< *-s-io-nā, например: būšana «бытие», miršana «смерть» и т. д.), а также издавна суффикс -iens (< *-ei-no-, например: gājiens «хождение», šāviens «выстрел» и т. д.).²

В этом отношении латышский язык ближе не к литовскому, а к прусскому, где с родственным суффиксом -sna (< *-s-nā) также широко образуются названия действия, например: billisna «рассказ, высказывание» (Sprūche) III 85₆, crixtisna «крещение» (Tauf-fe) III 59₆ и т. д. (SV 46–47; Bammesberger 1973: 87–89; Parenti 1998; Schmid 1998: 205–206). При субстантивации прилагательные с суффиксом *-no- не оказали заметного влияния на образование названий действия в литовском языке, за исключением жемайтского диалекта, особенно его северной части, где некогда жили курши. Здесь продуктивны названия действия с суффиксом -s-ena (DaiktvDr 295). В аукштайтском диалекте таких производных немного; кроме того, здесь они приобрели более специализированное значение образа действия. Правда, формы самих суффиксов — латыш. -šana, -iens, прус. -sna, курш. -sena — существенно различаются. Кроме того, названия действия в прусском языке с -sna имеют точные соответствия в литовском (например, dulksnā), но не в латышском. В латышском языке, по-видимому, совсем нет названий действия с суффиксами *-nā, *-e-nā, *-o-nā (без детерминатива *-s-), которые встречаются в литовском языке (DaiktvDrR 58–60) и некоторых других родственных языках. Особенно древним является производное káina, ср. слав. *čěna «цена», авест. kaēnā «месть, наказание, возмездие», греч. ποινή «кровная месть; штраф за убийство» (LEW 202; Skardžius 1998: 595; Ind. 809). Возможное соответствие этого слова в латышском — ciens «уважение, достоинство, внимание» — не вполне ясно из-за вокализма корня (ME I 394–395).

Итак, в данном случае можно говорить лишь об общей тенденции латышского, прусского и куршского языков шире использовать в образовании названий действия адъективный суффикс *-no-/-nā. Однако в каждом из упомянутых языков эта тенденция реализовалась посредством разных производных суффиксов, возникших из последнего.

Литовский и латышский языки различаются словообразовательными типами, закрепившимися также в центре категории образования д е м и н у т и в о в.

Если в литовском языке преобладают производные с суффиксом *-el̇io-, то в латышском их гораздо меньше, и они представлены не во всех диалектах. Наиболее характерны они для западной и средней Кур-

² Последние можно сопоставить с редкими литовскими производными с -iena, например: gūsiė-na «засуха, иссушение» Rmš, šalienā «холодание» Grž (DaiktvDrR 65).

112

шской и земгальской части. Кроме того, диминутивы с *-elio- в этих местах часто имеют смягчённый согласный перед суффиксом (например, s→š, z→ž и т. д.). Поэтому некоторые латышские производные почти полностью совпадают с литовскими, ср. латыш. maìšelis (: maiss «мешок») и лит. maišelis, латыш. āzelis (: āzis «козёл») и лит. oželis (DL 246–270). Поэтому A. Bielensteinas (1863: 308–309) и A. Leskienas (1891: 481) даже полагали, что латышские диминутивы с *-elio- возникли под влиянием литовского языка. Однако J. Endzelýnas (1909: 376; LVG 343) и V. Rūķe-Draviņa (DL 259–262) сомневаются в этом, поскольку производные такого типа употребляются не только у границы с Литвой, но и гораздо дальше от неё.

В прусском языке диминутивы с *-elio-, по-видимому, также не были широко распространены. Этот суффикс встречается в производном patowels «отчим» (Stiffater) E 179, ставшем термином родства, возможно, в wayklis (< *vaikelis, ср. woikello GrG) «сын» (Son) E 190 (PKEŽ IV 213; Smoczyński 2000: 199–200), в некоторых личных именах (например: Madelle, Jannell, Katell, см. Trautmann 1925: 175) и топонимах (например: Grabelle, Scabelle, Wirbell, см. Gerullis 1922: 250). Собственно уменьшительное значение можно усмотреть разве что в производном thewelyse, употреблённом в прусской рукописной эпиграмме, найденной в библиотеке Базельского университета; по мнению V. Mažiulis (1975; 1981: 62) и F. Kortlandt (1998; 1998a), оно означало «дядюшка». Однако значение и форма этого слова остаются предметом дискуссий (ср. McCluskey, Schmalstieg, Zeps 1975; Schmid 1994: 287–290; Bammesberger 1998).

Итак, активнее всего диминутивы с *-elio- закрепились в период самостоятельного развития литовского языка. В литовском языке значительно больше, чем в латышском, диминутивов образовано и с другими суффиксами, восходящими к детерминативам *-l-, *-g-, *-s-, *-t- (ср. DaiktvDr II 93–105).

В латышском языке диминутивы чаще всего образуются с суффиксами *-inio- и *-ītio-. Между ними существует своеобразное отношение дополнительной дистрибуции. Суффиксом *-ītio- обычно образуются диминутивы от существительных с основами на īo и ē, а соответствующие производные с *-inio- — от имён с основами всех остальных типов; ср. brālītis, saulīte, bet dēliņš. Разумеется, в диалектах встречаются те или иные отклонения от этого общего правила (DL 168–188, 232–242).

В литовском языке значение диминутивов имеют лишь отдельные производные с суффиксом *-inio-, например: bóbinė «простая женщина» Tvr; Aps (LKŽ I² 962), karvinė «коровушка» Šv (Salys 1992: 338), lazdinė «палочка», pirštinė «перчаточка» Grdm (LKA III 135), mergelinė «маленькая девочка» Sv, merginė «служанка» Pnd; Kp; Sb; Sl (LKŽ VIII 26, 28), vaikinis «парень» K. Donel (Kabelka 1964: 249). В остальных случаях здесь с *-inio- чаще всего образуются прилагательные, которые в латышском языке очень редки и встречаются лишь в некоторых диалектах (ср. лит. geležinis и латыш. dzelzinis, лит. lapinis и латыш. lapiņš «сделанный из листьев», лит. mólinis и латыш. màlinis, см. LVG 312–313; Vulāne 1986; Reķēna 1996: 61–62). При субстантивации они в литовском языке чаще всего превращаются в названия носителей признака. Это также нехарактерно для латышского языка, ср. лит. káiminis «сельский житель» и латыш. kàimiņš «сосед» (LVG

113

313), лит. rytinis и латыш. rītinis «восточный ветер», лит. kelminė/kélminė и латыш. cēlminė «обыкновенный трутовик» (Rekēna 1996: 63–64)³.

В литовском языке не очень распространены уменьшительные образования и с более древними суффиксами, восходящими к адъективному суффиксу *-no-. Уменьшительные с *-īno- сейчас образуются в южных и восточных аукштайтских говорах, а с *-ino- — в западной части жемайтского диалекта, приблизительно между Клайпедой и Шилуте (LKA III карта № 119, с. 134–135); прежде они встречались также в Восточной Пруссии (Gerullis, Stang’as 1933: 26–27; DaiktvDrR II 106–107).

Все эти говоры расположены недалеко от Латвии, где соответствующие производные с *-īno-, *-ino- употребляются в двух разобщённых ареалах: в юго-западном углу у границы с Литвой и на обширной территории на северо-востоке, у Эстонии (DL 198–199, карта № 1).

Итак, возможно, что в Латвии находился центр распространения балтийских уменьшительных образований с суффиксом *-no-⁴.

Данные и других родственных языков показывают, что этот адъективный суффикс вошёл в словообразовательную парадигму уменьшительных образований довольно поздно. Хотя уменьшительные с *-īno- встречаются также в славянских, германских, италийских, кельтских, албанском и греческом языках (Brugmann 1906: 275; Jokl 1963: 134), здесь они поздние и обычно употребляются наряду с прилагательными с *-īno-, имеющими более глубокие индоевропейские корни. Так, в латинском языке с *-īno- сначала образовывались прилагательные, а уменьшительные с этим суффиксом появились лишь на позднем этапе развития языка, в так называемой народной латыни, и получили более широкое распространение только в развившихся из неё романских языках, особенно итальянском и португальском (Niedermann 1954; Ettinger 1980: 28–29). В германских языках при субстантивации прилагательных с *-īno-, как полагают, сначала возникли названия детёнышей животных (ср. герм. *gaitīnaz «козлёнок» и лат. haedīnus «козлёнок»), и лишь позднее (особенно в немецком языке) — другие уменьшительные образования (Meid 1967: 110–114).

В литовском языке уменьшительных образований с суффиксом *-ītio- также значительно меньше, чем в латышском, ср. лит. brolytìs, saulýtė. Для литовского языка гораздо характернее уменьшительные с апофоническим вариантом этого суффикса *-oitio- (например: broláitis, mergáitė DaiktvDr 271–272), которым вовсе нет соответствий в латышском языке. Суффиксы *-ītio-, *-oitio-, ныне чаще употребляемые для образования уменьшительных, и *-eitio-, с помощью которого в литовском языке и сейчас широко образуются названия носителей признака, — всё это апофонические варианты одного и того же суффикса; ср. лит. vókietis, латыш. vācietis и лит. vókytis, латыш. vācītis, лит. gimináitis ir giminiėtis и т. д. С этим суффиксом первоначально

³ Они имеют родственные формы и в прусском языке; ср. лит. drėvinė «бочонок для сала» и прус. drawine «(древесная) кадка» (Bōte) E 393 (PKEŽ I 223–226), лит. šōninė и прус. grawyne «боковая доска повозки» (Tuncbret) E 304 (PKEŽ I 404).

⁴ В литовском языке (в отличие от латышского) при субстантивации прилагательные с суффиксом *-no- оказали заметное влияние не на словообразовательную категорию уменьшительных образований, а на категорию названий носителей признака (ср. DaiktvDrR II 144–167) и отчасти названий деятелей (ср. DaiktvDrR 124–129).

114

образовывались названия носителей признака⁵, позднее она вошла в категорию образования диминутивов. Один её апофонический вариант получил большее распространение в латышском, а другой — в литовском языке.

В латышском языке полностью исчезли собирательные названия, обозначающие группу людей или вообще живых существ. В литовском языке такие производные всё ещё продуктивны. Чаще всего они образуются с суффиксом -ija (ср. лит. brolija «братья и сёстры» и слав. *bratьja «братья», греч. φρατρία «племя, род», см. Brugmann 1906: 647), иногда с -(i)ava (ср. лит. broliavà «братья и сёстры» и слав. *dět(ь)va «дети», см. Otrębski 1935: 115, 117), а также с её вариантами -(i)uva (ср. лит. broluvà «братья и сёстры»), -auja (ср. лит. šunavà и šunaujà «стая собак»); в латышском языке им вообще нет соответствий. Упомянутые суффиксы, вероятно, развились из словообразовательного окончания *-ā, с помощью которого некогда широко образовывались собирательные названия⁶. Однако в литовском и латышском языках сохранились лишь едва различимые реликты этого типа; ср. лит. álksna/alksnà «ольшаник; болото, низина, долина» и лат. álksna «болотистое место» (DaiktvDrR II 48).

Правда, в латышских диалектах немало производных с суффиксом *-ā-jo-, обозначающих скопление растений или иных предметов в одном месте (LVG 284); этот суффикс также происходит от словообразовательного окончания *-ā. Ср. лат. álksnājs «ольшаник» и лит. álksna/alksnà. Таких производных с *-ājo- в литовском языке совсем немного, например: riešutójas «орешник» Kč; Vvs (DaiktvDrR II 53)⁷. С другой стороны, в литовских диалектах (главным образом западных) есть несколько сходных собирательных названий с *-ā-to- (ср. alksnótas «ольшаник» J I 96 и álksna/alksnà, см. DaiktvDrR II 58), не имеющих соответствий в латышском языке, но сопоставимых с прусским топонимом Rikoyot: rikijs «господин» (Herr) III 37₁₂ (Būga 1958: 160 и сл.).

В литовском языке много собирательных названий, преимущественно обозначающих скопление растений и предметов в одном месте, с суффиксом *-ī-no-. Им соответствуют формы в прусском (ср. лит. šeimýna и прус. seimīns (Gesinde) III 83₄), славянских языках (ср. лит. beržýnas и слав. *berzina, см. Sławski 1974: 121, 123), отчасти в латинском, возможно, германских и албанском языках (Jokl 1963: 133–134; Butler 1971: 27–28), но в латышском языке они полностью отсутствуют. Здесь для этой цели употребляется не суффикс *-ī-no-, а его апофонический вариант *-ei-no-/-oi-no- (ср. лит. eglýnas и лат. egliene, egliens, eglainis, см. LVG 322–324, 327; MLLVG I 86–87, 132, 137). С другой стороны, собирательные названия с *-eino-/-oino- в современном литовском языке приходится искать днём с огнём; ср. ražienos, dirsainė «хлеб с ячменём» JR 39 (DaiktvDrR II 56). Правда, когда-то их могло быть и

⁵ Это может быть инновация, общая для балтийских, славянских (ср. южнослав. golīt’b «голый, бедный человек», brātīt’b «сын брата», см. Sławski 1976: 55 и сл.) и германских языков (ср. древневерхненем. jungidi «детёныш зверя», см. Mezger 1953).

⁶ В прусском Эльбингском словаре есть целая группа существительных среднего рода собирательного характера с *-ā, например: slayo «сани, полозья» (Slete) 307: slayan «полоз» (Sletekuffe) 309 (Mažiulis 1981; PKEŽ I–IV; Degtjarev 1994). Возможно, к тому же происхождению восходят и литовские формы собирательного множественного числа на -ai; ср. liepai, liepynas Шт (Stundžia 1981).

⁷ Они могли существовать и в прусском языке; ср. топонимы Stabaven: stabis «камень» (Steyn) E 32, Wangayen: wangus (Dameraw) E 588 (Gerullis 1922: 247).

115

больше, поскольку, возможно, собирательный характер имеют и многочисленные производные с суффиксом -iena, обозначающие места, где росли культурные растения, например: bulviena, kopūstiena и т. д. (ŽD 288; DaiktvDr 400). Кроме того, производное seweynis «свинарник» (Sewstal) E 229 (Karaliūnas 1992: 21), а также такие топонимы, как Alkayne, Alkeyne, Zaseynen и др. (Gerullis 1922: 252; Blažienė 1998), могут свидетельствовать о существовании собирательных названий с *-eino-/-oino- и в прусском языке. Однако это не вполне ясно (ср. Smoczyński 2000: 74).

Сходным образом ещё два суффикса, используемых для образования собирательных названий, различаются в литовском и латышском языках аблаутом. В некоторых восточно- и западноаукштайтских говорах встречаются собирательные названия с суффиксом -ytė, имеющие те же значения, что и производные с суффиксами -ynas (а также -ynė), например: alksnýtė «ольшаник» J; Šd; Rs; Pg; Klv; Rgv (LKŽ I² 105), ąžuolýtė «молодой дубовый лес» J; Grk; Kp; Rm (I² 535–536), beržýtė «лесок из молодых берёз» Rs; Grk (I² 777), eglýtė «еловый лес» J I 694, karklýtė «место, поросшее ивами» Rgv; Rm (LKŽ V 294), kelmýtė «пеньник» Grk; Kp; Dl (V 526), kemsýtė «луг с кочками» Vdšk (V 564), lazdýtė «место, где растут орешники» Er (VII 214), liepýtė «заросли лип» Rgv (VII 426), molýtė «глинистое место» Knr; Er (VIII 340), nendrytė «камышовые заросли» Rm (VIII 655), samanytė «место, поросшее мхом» Er (XII 90).

В латышском языке о существовании этого словообразовательного типа в прошлом могут напоминать разве что топонимы Apsīte, Kalmīte и т. п. (LVG 388)⁸. В остальном сейчас соответствующие производные образуются здесь с другим суффиксом, отличающимся аблаутом, -aitė; ср. лит. beržýtė и лат. bērzīte «березняк» (LVG 389; Laumane 1990). В литовском языке соответствующие собирательные названия с -aitė почти отсутствуют; возможные исключения — лишь alksnaitė «ольшаник», beržynaitė «березняк» J I 12, 205 (ŽD 360)⁹.

Кроме того, следует отметить, что в латышском языке вовсе нет соответствий литовским собирательным названиям, образованным с помощью словообразовательных аффиксов, восходящих к названиям признаков (DaiktvDrR II 59–63). Наиболее продуктивны среди них производные с суффиксом *-ō-men-. Сначала с его помощью образовывались названия признаков, а позднее этот суффикс стали использовать для образования собирательных названий. Так, в восточноаукштайтском диалекте некоторые производные с *-ōmen- наряду с собирательным значением сохранили и более старое значение признака, например: jaunúomenė «молодость» Ds (LKŽ IV 315), mažúomenė «детство» Ds; Str; Švnč; Tvr; Brsl (VII 978; ср. также гот. aldōmin «старость», см. Endzelin 1924: 124; Bammesberger 1998: 110). Само производное

⁸ Далее производные этого типа можно отчасти связать с германскими собирательными названиями на -īde (ср. древневерхненем. pflūogide «пара быков», см. Meid 1967: 149) и топонимами на -ithi-, которых больше всего в Германии, то есть не очень далеко от ареала балтийских языков (Udolph 1996: 258–274).

⁹ Возможно, их можно сопоставить с прус. krischaytos «тёрн (колючая слива)» (Krichen) E 621, sliwaytos «сливы» (Pflumen) E 619, wisnaytos «вишни» (Kirsen) E 620. Препятствием для трактовки этих производных как диминутивов, принятой обычно, служит отсутствие ясных данных о существовании в прусском языке диминутивов с *-oitio-. Это может быть исключительно литовской инновацией (DaiktvDrR II 109).

116

Суффикс *-ō-men-¹⁰ происходит от древнего суффикса *-men-, с помощью которого издавна образовывались абстрактные существительные (обозначающие как действия, так и свойства), ср. лит. mažūomenė и mažmenė «детство, младенчество» Dkšt; Aps; «мелкие предметы» BM 433; Trgn (LKŽ VII 978).

Заметные различия существуют и в других категориях словообразования существительных в литовском (особенно в его западных и южных говорах) и латышском языках. По некоторым словообразовательным особенностям литовский язык ближе не к латышскому, а к прусскому.

В большинстве литовских говоров важнейший балтийский суффикс названий свойств *-ībā¹¹ имеет изменённую форму с основой на ē — *-ibē (ср. LKA III карта № 123, с. 137), которую, по-видимому, находим и в прусском языке, ср. лит. pagonýbė и прус. pagonbē (Heidenschaft) E 795¹². Между тем латышский язык повсюду сохраняет более древнюю форму -ība.

В литовском языке довольно распространены названия свойств с суффиксом -ysta (особенно с его более новой формой -ystė). Им также точно соответствует форма в прусском языке, ср. лит. krikščionystā и прус. cristionisto (Kristenheit) E 794. В латышском же языке производных этого типа, по-видимому, почти нет: Я. Эндзелин (SV 53) упоминает лишь редкое диалектное производное kenīste «королевство». Производные с похожим значением — обозначающие место, а не свойство — встречаются также в некоторых латышских текстах. Нельзя исключать, что они возникли под влиянием литовского языка (ср. DaiktvDrR II 69–70). Таким образом, можно предположить, что названия свойств с адъективным суффиксом *-istā начали образовываться прежде всего в западных диалектах балтийских языков, а затем эта инновация распространилась дальше на восток. Эту гипотезу подтверждают и следующие обстоятельства: 1) как показывают литовские тексты XVI–XVII вв., производные на -ystė когда-то были особенно продуктивны в западном и среднем аукштайтском диалекте (например, в переводе Нового Завета С. Б. Хылиньского, в Постилле Й. Бреткуна, в анонимном словаре XVII в. «Lexicon Lithuanicum» производные этого типа преобладают среди всех названий свойств, см. DaiktvDrR II 9); 2) прилагательные с суффиксом *-isto- широко распространены во многих славянских языках (ср. ст.-слав. rěčistъ «красноречивый», польск. jedwabisty «похожий на шёлк» и т. д.¹³), тогда как в балтийских языках их всего несколько (например: лит. balýstas «болотистый», kiaulýstas «невежливый»,

¹⁰ Конечный элемент основы *ō перед суффиксом не является совершенно исключительным явлением в балтийских языках (так Smoczyński 2000: 118). Например, в литовском языке от существительных с основой на o образуются прилагательные с *-ō-to- (ŽD 345 и далее; Akelaitienė 1999). Таким образом, отношение производного jauniuomenė к jaūnas такое же, как kalniūotas к kalnas. Возможно, так же следует объяснять и прус. tickrōmai «истинные, законные» (gerecht) III 63₈: лит. tikras, прус. tickars «истинный» (rechter) III 47?

¹¹ О происхождении этого суффикса см. DaiktvDrR II 15–17.

¹² В. Мажюлис (PKEŽ III 208) полагает, что это производное в прусском языке имело суффикс *-ibē (с кратким i), сходный со славянским -bba. Однако это вызывает сомнения, поскольку пока нет никаких других данных о наличии суффикса *-ībā или *-ibē в балтийских языках. По сходным причинам несколько сомнительна и попытка исправить производное pagonbē на *pagonabē (так Trautmann 1910: 388; Bammensberger 2000). Так не проще ли возводить упомянутое прусское производное pagonbē к *pagōnibē?

¹³ Winker-Leszyńska 1963; Vaillant 1974: 469–471; Kiparsky 1975: 219.

117

ugnystas/ugnystas «горячий, пылкий; огненного цвета»). Так, возможно, адъективный суффикс *-īsto- возник из *-īto- в славянских языках, а затем проник в соседние западнобалтийские языки, где и стали образовываться названия свойств с *-īstā?

В прусском языке очень много названий свойств с другим адъективным суффиксом *-iskā, например: deiwūtisku «спасение» (Seligkeyt) III 75²², labbisku «доброта» (Güte) III 85 и т. д. (Trautmann 1910: 223 и далее; SV 50). В литовском языке находим несколько названий свойств с -iškė. Из них только производное jauniškė «молодость» (ср. прилагательное jauniškas «юношеский») более распространено в старых текстах и диалектах; два других крайне редки и ныне исчезли: berniškė «детство, молодость» DP 17x (ср. прилагательное bérniškas), vieniškė «одиночество» (зафиксировано в словарях Малой Литвы XVIII–XIX вв.). Они также могут быть отражением западнобалтийской инновации¹⁴, не дошедшей до латышского языка.

Сходным образом, возможно, можно объяснить и развитие некоторых словообразовательных типов названий носителей свойства.

Например, наряду с названиями носителей свойства с суффиксом -ulis(-ė)¹⁵ в литовском языке есть немало соответствующих производных с суффиксом -uolis(-ė), ср. aukštūlis «высочайший, Бог» и aukštuōlis(-ė) «тот, кто высок», greitūlis ir greituōlis «тот, кто быстр», bičiūlis ir bičiūolis «тот, кто вместе с другим держит пчёл; близкий друг» и т. д. (DaiktvDrR II 172–174). Производные последнего типа имеют соответствия в прусском языке (ср. литовский топоним Aukštuōliai и прус. Auctoliten, см. Trautmann 1925: 177; SV 48). Это также может быть общей инновацией прусского и литовского языков, не достигшей латышского.

По-видимому, западнолитовские говоры и прусский язык связывают также названия шкур и мехов с суффиксом -ena, ср. лит. arklenà «лошадиная шкура», kiškenà «заячий мех», а также kojenà «шкура с ног скота», žandenos «кожа со щёк» и т. п. (DaiktvDrR II 164–165), а также прус. nognan «кожа (выделанная шкура)» (Leder) E 498, если оно происходит от *nōgenan, как полагает В. Мажюлис (PKEŽ III 194–195). В латышском языке таких производных не отмечено. Зато там много названий носителей свойства с более новым вариантом суффикса *-eno-/-enā- для основ на io — *-enio-, например: vecenis «старик», rītenis «восточный ветер», mēllene «черника» и т. д. (LVG 298–302). В литовском же их очень мало, например: bergždėnis(-ė) «бесплодное животное», mėlėnė «черника» (DaiktvDrR II 166). Возможно, у них есть соответствия и в прусском

¹⁴ Она могла затронуть и некоторые германские языки, ср. др.-сканд. bernska «детство» (и лит. berniškė), fōlska «глупость» (Meid 1967: 197; Range 1977: 128). Возможно, здесь следует упомянуть также гот. barniski «детство» (Benveniste 1964: 38; Nepokupnyj 1997: 13), древневерхненем. frōnisci «глупость», heidiniscī «язычество» и др. (Range 1977: 128). Однако последние могут быть названиями свойств с -ja-, как и гот. biuhti «привычка»: biuhts «привыкший», galeiki «сходство»: galeiks «похожий» и др. (Kubryakova 1963: 78, ср. также Bammesberger 1995: 96). Ведь в германских, славянских, италийских, индо-иранских и греческом языках (в отличие от балтийских) с аффиксом *-(i)jo-/(i)jā широко образовывались названия свойств.

¹⁵ Они имеют очевидные соответствия в латышском и прусском языках, ср. лит. bėdulis и латыш. bēdulis, лит. mielūlis и латыш. mīlulis (LVG 346–347); лит. bandžiūlis «друг, приятель; сотрудник; мошенник; храбрец» и прус. антропоним Bandule (Trautmann 1925: 176).

118

в языке, ср. warene «медный котёл» (Messingkessel) E 356, wissene «петух» (Pors) E 622, личные имена Drutenne, Jodenne (SV 44–45). Правда, некоторые усматривают здесь суффикс -in- (ср. Smoczyński 2000: 197). Дело в том, что краткий гласный i в прусском языке мог перейти в e (Girdenis, Mažiulis 2000).

Соответствия в прусском языке могут иметь и названия носителей признака в литовском языке с составным суффиксом *-āt-io-, ср. лит. barzdōtis (а также прилагательное barzdōtas) и прус. nagotis «медный горшок на ножках» (Erintop) E 349: nage «нога» (Nage) E 145 (PKEŽ III 168). В латышском языке производных этого типа, по-видимому, нет. Кроме того, почти исключительно в литовском языке образуются и диминутивы с *-ātē, имеющие то же происхождение, что и упомянутые названия носителей признака (DaiktvDrR II 109).

Примечательно и то, что важнейший суффикс названий носителей признака в литовском языке -inykas (< *-ino- + *-i-ko-) имеет точное соответствие в прусском языке, тогда как в латышском языке форма этого суффикса отличается; ср. лит. laukinykas, прус. laukinikis «землевладелец» (Leman) E 407 и латыш. laučinieks (подробнее см. DaiktvDrR II 118–127).

Литовский и прусский языки объединяет также распространённость названий деятелей с диминутивным суффиксом *-iko-. Издавна они были особенно характерны для западноаукштайтского диалекта литовского языка. Так, в словарях Й. Бродовского и Ф. Куршайтиса их зафиксировано даже больше, чем соответствующих производных с суффиксом *-ėjo- (DaiktvDrR 135). Для восточноаукштайтского диалекта (как и для латышского языка, ср. LVG 358) они менее характерны: в словарях К. Ширвидаса находим лишь одно название деятеля с *-iko- lojikas «тот, кто лает» SD³141 (ср. также LKA III Žemėl. Nr. 114). В памятниках прусского языка, как и в упомянутых литовских словарях Малой Литвы, названий деятелей с *-iko- также больше, чем соответствующих производных с *-ėjo- (DaiktvDrR 136). Некоторые из них имеют соответствия в литовском языке, ср. лит. mynikas и прус. mynix «скорняк, кожевник» (Gerwer) E 511, лит. siuvikas «портной» и прус. schuwikis «сапожник» (Schuwert) E 496. Правда, в последнем случае значения литовского и прусского производных различаются. Поэтому, возможно, они возникли параллельно в обоих языках (ср. Smoczyński 2000: 73).

Суффикс *-iko- перешёл в категорию названий деятелей из диминутивов, которые в прусском языке чаще всего также образуются с этим суффиксом, например: malnijikik «ребёночек» (Kindlein) III 113₆, acc. sing. gannikan «женщина» (Frewlein) III 105₂₅ и т. д. (DaiktvDrR II 88–89 с лит.). В литовском, как и в латышском (DL 297–298, 300–305), языке теперь сохранились лишь остатки производных этого типа. Однако когда-то в западной части Литвы диминутивы с *-iko- могли быть продуктивны, поскольку в значительной части жямайтского диалекта и в некоторых западноаукштайтских говорах диминутивы довольно часто образуются с суффиксом -ikė, ср. katikė, mergikė (LKA III Žemėl. Nr. 116, p. 131). Здесь следует упомянуть и сложный суффикс зиетелосского говора -ik-utas, например: bernikūtas «мальчишечка», paršiikūtas «поросёночек» (Vidugiris 1969: 151).

Итак, названия деятелей с *-iko-, по-видимому, начали образовывать прежде всего в западнобалтийских языках, а позднее эта инновация распространилась на некоторые восточнобалтийские диалекты, затронув также славянские языки; ср. лит. siuvikas и слав. *šъvbъ (подробнее о производных этого типа в славянских языках см. Wojtyła-Świerzowska 1974: 82–87).

119

Возвратившись к диминутивам, мы обнаружим ещё две яркие словообразовательные изоглоссы литовского и прусского языков. Давно замечено, что диминутивы с суффиксом -alis(-ė) (он, как и упомянутый выше -elis(-ė), происходит от детерминатива *-l-), распространённые в значительной части жямайтского диалекта (LKA III Žemėl. Nr. 117, p. 132), где когда-то жили курши (Būga 1961: 244), имеют точное соответствие в прусском языке; ср. лит. puodālis и прус. podalis «плохой горшок» (Bosetop) E 351. Кроме того, следует отметить, что в одних говорах жямайтского диалекта (например, Паграмантисе) производные этого типа имеют уменьшительное значение (Jonikas 1939: 34), а в других (например, в Швекшне, Саланте) — уничижительное (ŽD 175; Salys 1992: 75, 337), как и у упомянутого прусского производного. Поэтому, возможно, нецелесообразно считать прус. podalis германизмом (так Smoczyński 2000: 66 и сл.). В латышском языке диминутивы с *-oļo- почти полностью отсутствуют (DL 276).

Сувалкийский край (окрестности Кибартай, Вилкавишкиса, Вирбалиса), ранее населённый судувами, связывает с прусским языком суффикс диминутивов *-istio- (Būga 1958: 305; 1959: 229; ŽD 332, 767); ср. лит. ėriščias и прус. eristian «ягнёнок» (Lam) E 681 (DaiktvDrR II 100–101 с лит.)¹⁶

В местах расселения куршей, ятвягов и пруссов имеется целый ряд гидронимов и топонимов с -ing- (и вариантами -ang-, -ung-, -eng-); ср. литовские гидронимы Liōlinga, Alangà, Drubėngis, Babrungas/Bābrungas (Vanagas 1970: 91–92, 134, 168–169, 203, 410; Bilkis 1998: 54, 126–127, 169), топонимы Lėipalingis, Kūlingė, Kretingà, Palangà (Savukynas 1966: 172; Vanagas 1994) и прусские Balyngen, Stabingen, Marang, Marunge, Wandangen и др. (Gerullis 1922: 247; Powierski 1985: 7–95).

Отчасти это можно было бы объяснить тем, что, вероятно, именно в западнобалтийских языках находился центр распространения прилагательного суффикса *-ingo-. Ведь там с его помощью производные этого типа образовывались не только от имён (как в литовском и латышском языках), но и очень часто от глаголов, например: auschauditwingins «верных» (getrewe) III 53_^14–15: auschauditwei «доверять» (vertrawen) III 27_¹¹, druwīngin «верующего» (gleubigen) III 119_¹³: druwīt «верить» (gleuben) III 45_¹⁰ и т. д. Кроме того, в прусском языке прилагательные этого типа довольно часто субстантивировались и превращались в названия носителей признака; ср. naunīngs «новообращённый» (Newling) III 87_⁸, ragnīngs «олень» (Hircz) E 651, acc. pl. poklusmīngins «подданных» (Vnterthanen) III 91_¹ (Kaukienė 1994). В литовском, как и в латышском, языке это происходит очень редко, главным образом в западных и южных диалектах; ср. kregždinga «ласточка», žabangai «ловушка» (характерно для жямайтского диалекта); rūšingis «русский» Zt, juodengė «такая синяя ягода» Dbč, varliūngis «лягушонок, маленький ребёнок» Rdm (DaiktvDrR II 148 и сл.). В литовском языке, как уже упоминалось, в этом направлении чаще всего субстантивируются прилагательные с суффиксом -inis(-ė) без детерминатива -g-.

¹⁶ F. Spechtas (1938) dar nurodė keletą ilyriškų asmenvardžių su -ist-. Kitur šio tipo deminutyvai tiesioginių atitikmenų, atrodo, neturi. Priesagoje *-is-t-io- veikiausiai slypi determinatyvai *-s- (plg. priesagas -šė, -i-šas, -u-šis, -iš-kas ir pan.), *-t- (plg. priesagas -u-tis, -u-tas) bei afiksas *-io- (DaiktvDrR II 101).

120

Приведённые данные позволяют говорить об определённом влиянии западнобалтийских языков на развитие словообразования в литовском языке. Тем более что словообразовательные связи латышского и прусского языков значительно слабее. Их объединяет лишь несколько словообразовательных инноваций, менее характерных для литовского языка. Важнейшая из них — уже упоминавшаяся склонность шире использовать адъективный суффикс *-no-/-nā при образовании названий действий.

Кроме того, бо́льшая часть словообразовательных общностей литовского и латышского языков унаследована с прабалтийского периода, тогда как эксклюзивных словообразовательных инноваций восточнобалтийских языков (особенно новых и продуктивных в обоих языках словообразовательных типов) сравнительно немного, и сами они не вполне очевидны.

Так, вероятно, именно в восточнобалтийских языках стали широко образовывать абстрактные существительные с суффиксом *-mo-, которые вовсе не засвидетельствованы в памятниках прусского языка: здесь встречаются только прилагательные и образованные от них личные имена с этим суффиксом (SV 47–48). Однако, как мы видели, эта тенденция реализовалась в литовском и латышском языках довольно по-разному. Кроме того, в латышском (и некоторых других балтийских) языках в центр словообразовательной категории названий действий ворвались производные с адъективным суффиксом *-no-. Эта инновация почти не затронула литовский язык.

В литовском и латышском языках продуктивны названия деятелей с *-ļio- (< *-lo- + *-io-, ср. BKGF 83), ср. beglys и лат. bēglis (LVG 341; DaiktvDrR 118–119). Однако, с другой стороны, распространённость производных суффиксов *-ē-ļio- и *-ē-lio- в литовском и латышском языках уже различается: для литовского языка характернее названия деятелей с *-ėlįo-, а для латышского — соответствующие производные с *-elio-, ср. лит. pasmirdėlis и лат. smirdelis.

Нередко словообразовательные инновации охватывают не всю территорию Литвы и Латвии. Мы уже видели, насколько различается распространение уменьшительных с *-ėlįo-, *-inio-, *-ino-, *-īno-, *-ītio- в литовских и латышских диалектах. Кроме того, уменьшительные с суффиксом *-ēno-, распространённые почти по всей территории латышских диалектов (например: piļēns «молодая утка» DL 217–230), лишь изредка встречаются в отдельных литовских говорах, главным образом в восточноаукштайтских, например: arklēnas «лошадь среднего возраста», bernēnas «подросток» Ds (LKŽ I² 303, 768) и др. (DaiktvDrR II 110). Впрочем, в литовском языке производные с *-ēno- сохранили более древнее значение носителя признака, уже редкое в латышском языке; ср. лит. brolēnas и лат. brālēns (LVG 303–304; DL 226, 228–229), а также др.-слав. *bratrēnъ «сын брата» (Sławski 1974: 128–129). Некоторые производные суффиксы, восходящие к древнему уменьшительному суффиксу *-ko- (об его истории см. Jurafsky 1996: 565–569 с лит.), также имеют неодинаковое распространение в литовских и латышских диалектах. Если уменьшительные с *-u-ko- (ср. лит. suniūkas и лат. sunuks) широко употребляются почти на всей территории литовского языка (LKA III Žemėl. Nr. 116, p. 130–131), то в латышском языке они продуктивны лишь в части аукштайтских диалектов (DL 276–286, Žemėl. Nr. 3). Уменьшительные с *-ā-ko- (ср. лит. berniōkas и лат. bērnāks) продуктивнее в восточноаукштайтских диалектах Литвы (ŽD 133–134; DaiktvDr 279–280), чем в аукштайтских диалектах Латвии (DL 289–294). Соответствующие производные с *-ē-ko- (ср. лит. bernēkas и лат. bērņēks), напротив, гораздо характернее для латышских диалектов (особенно латгальских, см. DL 295–296), чем для юго-восточных литовских диалектов (DaiktvDrR II 92).

121

Итак, возникает вопрос, почему литовский язык, столь близкий латышскому по особенностям морфологии (словоизменения) и фонологии, так сильно отличается от него словообразованием, во многих случаях сближаясь с прусским языком.

Некоторые исследователи по разным причинам полагают также, что значительная часть литовских диалектов сформировалась на западнобалтийском субстрате. Так, В. Мажюлис (1994; 1995), помимо пруссов и ятвягов, относит к западным балтам куршей, оказавших сильное влияние на развитие жемайтского диалекта (LE 212–217), а также скальвов и надровов, литуанизированные потомки которых считаются прусскими литовцами (о прусских элементах в ойконимии Малой Литвы см. также Razmukaitė 1995: 546). Близость упомянутых балтийских племён подтверждают и археологические находки (ср. Gimbutienė 1958; 1985: 48–50, 77, 114–115, 179; LE 86–88, 104–109; Merkevičius 1996; Butrimas, Žulkus 1997: 30 и далее). А. Видугирис (1996; 1996a; 1998), опираясь на «Атлас литовского языка» и данные зетельского диалекта, который он сам тщательно изучал, говорит о сплошном западнобалтийском ареале, некогда охватывавшем также территорию западных и южных аукштайтов в Великой Литве и Зетельский край; позднее эти области (особенно южные аукштайты) в большей или меньшей степени испытали интеграционное влияние восточных аукштайтов. Археологи и историки также склонны искать в Восточной Литве ядро литовского народа, которое, возможно, уже в конце I тысячелетия н. э. и начале II тысячелетия стало объединять балтийские племена, впоследствии заложившие основы Литовского государства (Volkaitė-Kulikauskienė 1970: 25 и далее; 1978; LE 156, 183–199, 203 и далее; Gudavičius 1998; 1999: 22–24).

С другой стороны, высказывается и мысль о том, что не обязательно проводить столь чёткие границы между западными и восточными балтами (ср. Schmid 1998).

При решении этой непростой проблемы я предложил бы обратить внимание на богатую курганную культуру, возникшую, по-видимому, ещё в бронзовом веке в Самбии, Натанге и некоторых других западнобалтийских землях и, по словам археологов, господствовавшую в Восточной Прибалтике около трёх тысяч лет, примерно до IV в. н. э. (Engel 1935; Gimbutienė 1958 и др.), и, возможно, повлиявшую даже на готов (Žulkus 1995)¹⁷. Некоторые полагают, что в западнобалтийском регионе долгое время существовал не только культурный, но и религиозный культовый центр всех балтов (Vėlius 1983: 221 и далее). Если западные балты, издавна торговавшие янтарём, уже в доисторические времена были тесно связаны с Центральной и Северо-Западной Европой (не случайно их названия первыми среди балтийских племён попали в письменные источники), то тогдашние восточные балты жили более изолированно (Gimbutienė 1985: 179–180). Не создало ли всё это благоприятных условий для распространения в то время с запада на восток, к восточным балтам (особенно в соседние западные и южные области современной Литвы), как культурных, так и языковых инноваций — прежде всего лексических (ср. Ademollo Gagliano 1998) и словообразовательных, чувствительных к разного рода языковым контактам? Позднее, как уже отмечалось, началось восточное

¹⁷ О древних контактах западных балтов и германцев могут отчасти свидетельствовать и некоторые языковые данные (ср. DaiktvDrR II 151–152).

122

интеграция. Так, возможно, именно в поле сначала западных, а позднее восточных влияний формировались литовский язык и его диалекты? Кроме того, возможно, именно в Восточной Литве следует искать центр восточных балтов?

Разумеется, это лишь предварительные гипотезы для дальнейших исследований. К сожалению, пока установлены далеко не все изоглоссы словообразования балтийских языков. У нас до сих пор нет описания системы словообразования латышского и прусского языков, выполненного с применением современных методов языкознания. Недостаёт данных о распространении словообразовательных типов в литовских и латышских диалектах.

СОКРАЩЕНИЯ

BAM – B a m m e s b e r g e r A. (Hrsg.) Baltistik: Aufgaben und Methoden, Heidelberg: Universitätsverlag C. Winter, 1998.

BKGF – E n d z e l y n a s J. Звуки и формы балтийских языков, Вильнюс: Государственное издательство политической и научной литературы, 1957.

DaiktvDr – U r b u t i s V. Словообразование существительных. – Грамматика литовского языка 1, Вильнюс: Mintis, 1965, 261–473.

DaiktvDrR – A m b r a z a s S. Развитие словообразования существительных. Отглагольные производные литовского языка, Вильнюс: Издательство науки и энциклопедий, 1993.

DaiktvDrR II – A m b r a z a s S. Развитие словообразования существительных II. Именные производные литовского языка, Вильнюс: Институт издательства науки и энциклопедий, 2000.

DL – R ū k e - D r a v i ņ a V. Diminutive im Lettischen, Лунд: Håkan Ohlsson booktryckeri, 1959.

GrG – экземпляр словарика прусского языка С. Грунау (около 1517–1526 гг.), хранящийся в библиотеке Гёттингенского университета (цит. по: Mažiulis 1981).

Ind. – G a m k r e l i d z e T. V., I v a n o v Vjač. Vs., Индоевропейский язык и индоевропейцы 1–2, Тбилиси: Издательство Тбилисского университета, 1984.

KZ – Журнал сравнительного языкознания в области индоевропейских языков (с 101-го тома выходит под изменённым названием Историческое языкознание), Берлин и др.

LE – Lietuvių etnogenezė, Vilnius: Mokslas, 1987.

LEW – F r a e n k e l E. Литовский этимологический словарь, Гейдельберг: Carl Winter, Гёттинген: Vandenhoeck u. Ruprecht, 1962.

LKA III – Атлас литовского языка 3, Вильнюс: Mokslas, 1991.

LKK – Вопросы литовского языкознания, Вильнюс.

LKŽ – Словарь литовского языка, Вильнюс, 1941–.

LVG – E n d z e l ī n s J. Latviešu valodas gramatika, Рига: Latvijas valsts izdevniecība, 1951.

LŽ – Lietuvininkų žodis, Kaunas: Litterae Universitatis, 1995.

ME – M ū l e n b a c h s K., E n d z e l ī n s J. Latviešu valodas vārdnīca 1–4, Рига: Kultūras fonds izdevums, 1923–1932.

MLLVG I – Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika 1, Рига: Latvijas PSR zinātņu akadēmijas izdevniecība, 1959.

PKEŽ – M a ž i u l i s V. Этимологический словарь прусского языка 1–4, Вильнюс, 1988–1997.

SV – E n d z e l ī n s J. Senprūšu valoda, Рига: Universitātes apgāds, 1943.

ŽD – S k a r d ž i u s P. Словообразование литовского языка, Вильнюс, 1943.

Прочие сокращения источников такие же, как в большом «Словаре литовского языка».

123

LITERATURA

Ademollo Gagliano M. T. 1998: Ereditá lessicali indeuropee in lettone. – BAM, 347–357.

Akelaitienė G. 1999: Paviršiaus ypatybę reiškiančių būdvardžių variantai ir jų atsiradimo priežastys. – Baltistica 34(2), 209–213.

Baltynja M. 1979: Suffiksal’noe slovoobrazovanie otlagol’nych suščestvitel’nych v latyšskom pis’mennom jazyke (na -šana, -ums, -ība, -iens): Avtoref. dis. … kand. filol. nauk, Riga.

Bammesberger A. 1973: Abstraktbildungen in den baltischen Sprachen, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht.

Bammesberger A. 1995: Die gotischen Adjektiva auf -(w)-isk-. – KZ 108, 93–101.

Bammesberger A. 1998: Anmerkungen zum Baseler Epigramm. – BAM, 121–126.

Bammesberger A. 1998a: Zur Herkunft des baltischen Suffixes -ingas. – Res Balticae 4, 109–111.

Bammesberger A. 2000: Altpreußisch pagonbe. – Res Balticae 6, 59–64.

Benveniste É. 1961: Fonktions suffixale en gotique. – Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 56, 21–45.

Bielenstein A. 1863: Die lettische Sprache nach ihren Lauten und Formen erklärend und vergleichend dargestellt 1, Berlin: F. Dünmler.

Bilkis L. 1998: Lietuvių priesaginės darybos heloniniai: Hum. m. daktaro disertacija, Vilnius.

Blažienė G. 1998: Dėl XVI–XVII a. Sembos vietovardžių. – Baltistica 5 priedas, 59–78.

Brugmann K. 1906: Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen. Bd. 2. T. 1, Straßburg: Karl J. Trübner.

Būga K. 1958–1961: Rinktiniai raštai 1–3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

Butler J. L. 1971: Latin -īnus, -īna, -īnus and -īneus. From Proto-Indo-European to the Romance Languages, Berkeley-Los Angeles-London: University of California Press.

Butrimas A., Žulkus V. 1997: Žemaitijos priešistorė. – Žemaitijos istorija, Vilnius: Regnum fondas, 13–34.

Degtjarev V. I. 1994: Refleksy indoevropejskoj formy sobiratel’nosti na *-ā- v baltijskih i slavjanskih jazykach. – Baltistica 4 priedas, 29–41.

Desnickaja A. V. 1983: Drevnie balkano-baltijskie sootnošenija i albanskij jazyk. – Baltistica 19(1), 15–22.

Endzelin J. 1909: Lettische Miszellen. – KZ 42, 375–379.

Endzelin J. 1924: Germanische-baltische Miszellen. – KZ 52, 110–128.

Ettinger S. 1980: Form und Funktion in der Wortbildung, Tübingen: Gunter Narr Verlag.

Engel C. 1935: Vorgeschichte der altpreussischen Stämme 1, Königsberg.

Gerullis G. 1922: Die altpreußischen Ortsnamen, Berlin-Leipzig: Vereinigung wissenschaftlicher Verleger, Walter de Gruyter u. Co.

Gerullis J., Stang’as Ch. 1933: Lietuvių žvejų tarme Prūsuose, Kaunas: Švietimo ministerijos knygų leidimo komisija.

Gimbutienė M. 1958: Rytprūsių ir Vakarų Lietuvos priešistorinės kultūros apžvalga. – Mažoji Lietuva, New York, 9–121.

Gimbutienė M. 1985: Baltai priešistoriniais laikais, Vilnius: Mokslas.

Girdenis A., Mažiulis V. 2000: Prūsų kalbos trumpųjų balsių fonologinė sistema. – Tarptautinis baltistų kongresas „Baltų kalbos amžių kaitoje“. Pranešimų tezės, Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 90–92.

Gudavičius E. 1998: Mindaugas, Vilnius: Žara.

Gudavičius E. 1999: Lietuvos istorija 1, Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla.

Hamp E. P. 1973: On Baltic, Luwian and Albanian participles in *-m-. – Baltistica 9(1), 45–50.

Hamp E. P. 1983: Indo-European substantives in *-mō- and *-mā-. – KZ 96, 171–177.

124

Jokl N. 1963: Die Verwandtschaftsverhältnisse des Albanischen zu den übrigen indogermanischen Sprachen. – Die Sprache 9, 113–155.

Jonikas P. 1939: Pagramančio tarmė, Kaunas: Švietimo ministerijos knygų leidimo komisija.

Jurafsky D. 1996: Universal tendencies in the semantics of the diminutive. – Language 72(3), 533–578.

Kabelka J. 1964: Kristijono Donelaičio leksika, Vilnius: Mintis.

Karaliūnas S. 1992: New findings in Prussian etymology (names for foal and swine). – W. Smoczyński, A. Holvoet (eds) Colloquium Pruthenicum Primum, Warszawa: Wydawnictwo Uniwersytetu Warszawskiego, 15–21.

Kaukienė A. 1994: Prūsų kalbos būdvardžiai su priesaga -ing-. – Vakarų baltų kalbų ir kultūrų reliktai. Mokslinės konferencijos medžiaga: pranešimai ir tezės. Skiriama Antanui Jakuliui (1939–1984) paminėti, Klaipėda: Klaipėdos universitetas, 9–10.

Kiparsky V. 1975: Russische Grammatik 3, Heidelberg: Carl Winter. Universitätsverlag.

Kortlandt F. 1998: Two Old Prussian fragments. – BAM, 115–120.

Kortlandt F. 1998a: Who is who in the Old Prussian Epigramm? – BAM, 127–128.

Kronasser H. 1963: Etymologie der hethitischen Sprachen 2, Wiesbaden: Otto Harrassowitz.

Kubryakova E. S. 1963: Imennoe slovoobrazovanie germanskich jazykov. – Sravnitel'naja grammatika germanskich jazykov 3, Moskva: Izdatel'stvo Akademii Nauk SSSR, 39–131.

Laroche E. 1956: Hittite -ima-: indo-européen *-mo-. – Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 52, 72–82.

Laumane B. 1990: Derivati ar priedēkli -ait- augšzemnieku izloksnēs. – Onomastica Lettica, Rīga: Zinātne, 92–101.

Leskien A. 1891: Bildung der Nomina im Litauischen, Leipzig: Hirzel.

Liukkonen K. 1987: Vostočnoslavjanskie otglagol'nye suščestvitel'nye na -m- 1, Helsinki: University of Helsinki.

Mažiulis V. 1973: Seniausias baltų rašto paminklas. – Baltistica 11(2), 125–131.

Mažiulis V. 1981: Prūsų kalbos paminklai 2, Vilnius: Mokslas.

Mažiulis V. 1994: Prūsai ir kiti vakarų baltai. – Prūsijos kultūra, Vilnius: Academia, 4–9.

Mažiulis V., 1995: Dėl Prūsijos lietuvių kilmės. – LŽ 465–469.

McCluskey S. C., Schmalstieg W. R., Zeps V. 1975: The Basel Epigramm, a new minor text in Old Prussian. – General Linguistics 15, 159–165.

Meid W. 1967: Germanische Sprachwissenschaft. Bd. 3. Wortbildung, Berlin: Walter de Gruyter u. Co.

Merkevičius A. 1996: Basic burial patterns of Western and Eastern Balts in the Bronze and Early Iron Ages. – K. Jones-Bley, M. E. Huld (eds) The Indo-Europeanization of Northern Europe, Washington: Institute of Study of Man, 54–58.

Mezger F. 1953: Ahd. jungidi, lit. vilkýtis, got. nipjis. – KZ 71, 117–119.

Nepokupnyj A. N. 1997: K probleme derivatov v istoričeskich i ėtimologičeskich slovarjach baltijskich i slavjanskich jazykov. – LKK 37, 11–19.

Niedermann M. 1954: -inus als Diminutivsuffix im späteren Volkslatein. – Sprachgeschichte und Wortbedeutung. Festschrift Albert Debrunner, Bern: Francke Verlag, 329–342.

Otrębski J. 1935: Przyczynki słowiańsko-litewskie 2, Wilno: Nakładem Instytutu naukowo-badawczego Europy Wschodniej.

Parenti A. 1998: Old Prussian abstract nouns in -sna, -senna, -sennis. – BAM, 129–142.

Powieŕski J. 1985: Polska a Prusowie w Warnia i Mazury, Olsztyn: Ośrodek badan naukowych im. Wojciecha Kętrzyńskiego w Olsztynie.

Range J. D. 1977: Zur Entwicklung der Wortbildungskategorie „Nomen loci“ im Baltischen und Slawischen. – Baltistica 2 Priedas, 124–130.

Razmukaitė M. 1995: Mažosios Lietuvos oikonimija (gyvenamųjų vietų vardai). – LŽ 528–546.

Reķēna A. 1996: Dienvidlatgales izlokšņu un lietuviešu valodas paralēles varddarināšanā. – Baltistica 31(1), 53–70.

125

Salys A. 1992: Raštai 4, Roma: Lietuvių katalikų mokslų akademija.

Savukynas B. 1966: K probleme zapadnobaltijskogo substrata v jugozapadnoj Litve. – Baltistica 1(2), 165–176.

Schmid W. P. 1994: Linguisticae Scientiae Collectanea, Berlin-New York: Walter de Gruyter.

Schmid W. P. 1998: Altpreussisch-lettische Sprachbeziehungen. – Baltistica 33(2), 199–208.

Skardžius P. 1998: Rinktiniai raštai 4, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidyklios institutas.

Sławski F. 1974–1976: Zarys słowotwórstwa prasłowiańskiego. – Słownik prasłowiański 1–2, Wrocław etc.: Wydawnictwo Polskiej Akademii Nauk.

Smoczyński W. 2000: Untersuchungen zum deutschen Lehngut im Altpreussischen, Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego.

Specht F. 1938: Zum illyrischen Suffix -ist-. – KZ 65, 175.

Stundžia B. 1981: Daugiskaitiniai asmenvardiniai oikonimai ir jų reikšmė linksniavimo bei kirčiavimo sistemų rekonstrukcijai. – LKK 21, 185–198.

Trautmann R. 1910: Die altpreußischen Sprachdenkmäler, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht.

Trautmann R. 1925: Die altpreußischen Personennamen, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht.

Udolph J. 1994: Namenkundliche Studien zum Germanenproblem, Berlin-New York: Walter de Gruyter.

Vaba L. 1995: Baltische m-Deverbale in den ostseefinnischen Sprachen. – VII Starptautiskais baltistu kongress 1995. g. 13–15. jūnijā. Referātu tēzes, Rīga: Latviešu valodas institūts, 117–119.

Vaillant A. 1974: Grammaire comparée des langues slaves 4, Paris: Editions Klincksieck.

Vanagas A. 1970: Lietuvos TSR hidronimų daryba, Vilnius: Mintis.

Vanagas A. 1994: Miesto vardas Kretingà. – LKK 34, 162–165.

Vėlius N. 1983: Senovės baltų pasaulėžiūra, Vilnius: Mintis.

Vidugiris A. 1969: Zietelos tarmės daiktavardis. – LKK 11, 147–182.

Vidugiris A. 1996: Kai kurie vakarų baltų kalbos reiškiniai pietinėse lietuvių tarmėse. – Baltistica 31(1), 31–38.

Vidugiris A. 1996a: Dėl Zietelos šnektos priklausomybės ir kilmės. – LKK 36, 127–137.

Vidugiris A. 1998: Zanavykai – sūduvių ar žemaičių palikuonys. – LKK 40, 22–31.

Volkaitė-Kulikauskienė R. 1970: Lietuviai IX–XII amžiais, Vilnius: Mintis.

Volkaitė-Kulikauskienė R. 1978: Lietuvos tautybės susidarymas (archeologijos duomenimis). – Lietuvos istorijos metraštis. 1977 metai, 5–22.

Vulāne A. 1986: Adjektīvu ar -inis, -ine derivācija un atributīvā funkcija augšzemnieku dialektā. – Latvijas PSR zinātņu akadēmijas vēstis 1(462), 73–84.

Winkler-Leszyńska I. 1963: Przyrostki przymiotnikowe -ityl-isty, -atyll-asty w języku polskim na tle ogólnosłowiańskim. – Język Polski 63, 65–73.

Wojtyła-Świerzowska M. 1974: Prasłowiańskie nomen agentis, Wrocław etc.: Wydawnictwo Polskiej Akademii Nauk.

Žulkus V. 1995: Vakarų baltai gotų-gepidų migracijoje (I–IV a.). – Lietuvininkų kraštas, Kaunas: Litterae Universitatis, 74–127.

THE MAIN DERIVATIONAL DIFFERENCIES OF SUBSTANTIVES IN LITHUANIAN AND LATVIAN

Summary

Between Lithuanian and Latvian there are considerable differences with regard to the derivational structure of substantives. The most productive suffixes of nomina actionis (cf. Lith. *-i-mo- and Latv. *-s-io-nā) and diminutives (cf. Lith. *-e-l-io- and Latv. *-i-nio-, *-īt-io-) are quite different in Lithuanian and Latvian.

126

Nomina collectiva, which indicate a group of people or living beings, have remained productive in Lithuanian (especially derivatives in *-ij-ā), but they are quite extinct in Latvian. In Lithuanian and Latvian there are also some differences in suffixes used to form nomina collectiva with the meaning of forests or concentrations of other plants or things in one place, cf. Lith. *-ī-no- and Latv. *-ei-no-/-oi-no-, Lith. *-ī-ē and Latv. *-oit-ē.

A number of derivational isoglosses link the Lithuanian language (especially its western and southern dialects) to Old Prussian and oppose it to Latvian: nomina qualitatis in *-ībē, *-īstā, *-isko-; nomina attributiva in *-in-īko-, *-ō-lio-, *-e-nā, *-ā-tio-; nomina agentis in *-i-ko-; diminutives in *-o-lio-, *-is-t-io-; hydronyms and place names in -ing- (resp. -ang-, -ung-, -eng-).

Saulius AMBRAZAS

Gauta 2000 02 24

Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6 LT-2055, Vilnius, Lietuva El. paštas saulाम[email protected]

127