ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVI (2002), 185–192

ЗАМЕЧАНИЯ

Замечания

СМЕШЕНИЕ АКЦЕНТНЫХ ПАРАДИГМ

Во многих южноаукштайтских говорах (Лейпалингис, Вейсеяй, Капчяместис, Друскининкай, Ратничя, Пелеша, Жирмунай, Родуне̇, Мяркине, Сейнай, Пунскас) в некоторых случаях¹ совпали акутовая и циркумфлексная интонации (по словам проф. Й. Балчикониса, акуто́вая интонация звучала именно так — из его лекций 1953–1954 гг.). Вероятно, поэтому пошатнулись даже схемы акцентных парадигм: gru·dù «зерном», gru·dūs «зерна», но grūdàs, k’ælmùs «брёвна», но k’æ.lmas, ža.ŋklù «знаком», žaŋklùs «знаки», но žá.ŋklas, žiedù «цветком», žiedùs «цветы», karštù «горячим», karštùs «горячие», но ká.rštas, ká.rštu; gri·nù «чистым», gri·nùs «чистые», но grì·nas, nuogù «голым», nuogùs «голые» Drsk (Швяндубре, Ясконис); žantùs «зятьёв», žvèru «зверем», форма род. мн. žverìs «зверей», tv’irtù «крепких», p’irmù «первым» Rtn² (ср. также услышанное и подтверждённое другими варьирующееся произношение названия озера Bìlsas — b’ì.lsu и b’ìlsu (Balčikonis 1978b: 383–384; Savukynas 1966).

Такие примеры записывались в 1958 году и позднее также в окрестностях Родуне̇ (в деревнях Каргаудай, Клайшяй, Науйи-Смилгинай, Пилякалнис, Лелюшяй); (tùr) du sunù, но форма вин. ед. ч. súnu, marcì atè į nuogù žùpakal’u; nup’ìrkɔ. nàujùs žiedùs; rùkščùs barščùs nór k’àu.læ.m p’ìlk; su p’ìrmù, хотя p’ìrmas: vaì m’er.gɔ’s dar. /su p’ìrmù gùlas ||

Подобные факты записаны и в лазунском говоре: gru.dùs, vežùs, me·šlùs (но grūdàs, véžì) Lz (Pasalys, из сказок и бесед, записанных у Авижичюса, 1959 г., LKI), kaulùs LzŽ112 → káulas LzŽ112; jungùs LzŽ98,102 – jùngas LzŽ98; kelmùs LzŽ114 – kélmas там же; lungùs – lùngas LzŽ139; storùs LzŽ245 – stóras LzŽ там же; rìebù Lz (Pasalys) – мн. ч. род. п. rieb’ùs там же, gru·dùs с. 151, storùs с. 150, но stóras с. 151, kaulùs с. 140, klù·n’i с. 147, unkšč’ìša, с. 151, но ù.ŋkšč’ìša мн. ч. им. п., от ù.ŋkšč’ù. мн. ч. род. п. – с. 151 (последний пример — остаток I-го типа ударения) и т. д.

Panašių dalykų yra Dieveniškių (plg. Grinaveckienė 1993: 134–179) šnektoje; plg. dar Poško-nių kaime 1999 metais išgirstus sakinius: ká.r tus / m’ėšk karcùs [obuolius] tuos žà.me.n; du sunù pripùole. /nušùvė.; vag’ėi. klė·c’is plėša /v’ìsa /v’ìenus sanùs ažadauža až’ė jì ir t. t.

Ещё чаще так говорили в уже исчезнувшем зиетеляйском говоре: g’ies’m’ė → gies’m’ės ZtŽ205; grì·nas, grì·nù ZtŽ219; krésla → kreslùs и krésus ZtŽ316, lángo JR74 → dù langù p’irk’on instàt’em ZtŽ341; mèšlùs ZtŽ398; mùre и murè ZtŽ418; pėdàs → piedùs и pėdus ZtŽ469; p’ìrmas → sa p’ìrmai ZtŽ487; kunodàs dá nesuràs ZtŽ643; sá.udus → šiaudùs и šaudùs ZtŽ659, vienas → vìna.i (твор. ед. ч. viena) ZtŽ768 и т. д. Произносят даже g’ìema, но g’iem’ì, g’iemù ZtŽ204,

¹ Гласные e·, i·, u·, o·, дифтонги ie, uo.

² Tas klausimas buvo jau iškeltas (žr. Lazauskaitė 1998: 27–28).

186 |

PASTABOS

atjùnkau ir atjùnkai ZtŽ249; šìltus kal’in’us ZtŽ663, in Pagirūs Zt, bet Pagiriai (3^b) ZtŽ821 и т. п. Вероятно, профессор Й. Бальчикони в 1953–1954 годах правильно учил, что при ослаблении языка и разрушении его системы прежде всего начинает пестрить ударение.

Порой кажется, что схема ударения частотного слова полностью распадается (например, kėlinės и мн. ч. род. п. kelinės ZtŽ283, k’ęp’in’im’i «печенью» мн. ч. твор. п. и k’ęp’in’ū мн. ч. род. п. ZtŽ286, šilnas (4) ZtŽ589 = (3); skėpta (1)? – ZtŽ597; šūlnis (3)? – ZtŽ675; muzikontas (1) ZtŽ420 = (2); pakutys (3) ZtŽ450 = (3^b), pelýnas (1) ZtŽ470 = (2), pekórnia (1) ZtŽ470) = (2) и т. д.

При наличии различных записей (материала, записанного разными людьми, поскольку колебания наблюдаются даже в речи одного человека; например, в 1999 г. в деревне Пошконис окрестностей Диевенишкес от одной женщины было услышано važà.v.àm in tró.bas ~ važiuovom in Tróbas и važiuoc in tróbas nemòžna ~ važiuot in Tróbas nemòžna), иногда непонятно, какое ударение следует указывать у того или иного слова. Нередко на основании этих двух падежных окончаний с конечным ударением утверждают, что существует четвертое ударение. К сожалению, закон Ф. де Соссюра относительно акутовой интонации (в говорах только k’ė.lmas, ka.rštas, ža.nyklas, p’ì.rmas и др.) не мог действовать во втором слоге от конца; здесь должны были быть какие-то другие причины.

Причины могли быть такими. В результате двуязычия или по другим причинам, когда различия интонаций ослабевали или даже исчезали, в некоторых случаях у говоров сохранялась тенденция выделять ударением тот или иной падеж. Большинство существительных, прилагательных, а также числительных и причастий относится к словам четвертого ударения; это было как бы обобщенное ударение на окончании в творительном падеже ед. ч. и винительном падеже мн. ч. у некоторых (а может, и у всех?) слов с акутовой основой. Свою роль сыграл и страх учащейся молодежи (особенно в городах) переносить ударение с краткого окончания на предшествующий долгий слог. Эти новые типы ударения, явно смешанные вследствие действия такой аналогии, возможно, не следует приводить в словарях и текстах (как пытались делать в DrskŽ и LKŽ), поскольку тогда мы утверждаем, что слова четвертого ударения могут иметь в корне акутовую интонацию (cv’ì.rtas, cv’ìrtų, trá.uktas, trắuktų и т. д.).

Ведь даже носители литературного языка будто бы совсем устраняют третье ударение, поскольку говорят griežtì, griežtùs bernùs, aukštìnius žiédus, giesmè, giesmès, ties Lietuvà, su tamsumà, tamsumàs и т. п. Многие горожане уже не слышат колебаний акутовой интонации и потому спешат выделить творительный падеж ед. ч. и винительный падеж мн. ч. ударением на окончании, поскольку туда часто переносится ударение с различных окончаний: vaì.kus, sódu, sódus, mièstus. Это явление, по-видимому, уже совсем новое и возникло даже в литовских говорах. По мнению В. Лазаускайте-Рагайсене, оно обусловлено почти исключительно аналогией с другими основами (Lazauskaitė-Ragaisienė 2001: 97–109), однако смешение основ по аналогии наблюдается почти по всей Литве, тогда как формы karštù, pirmù, pirmùs, žiédus, ties Lietuvà и др. встречаются лишь в двуязычных приграничных говорах, затронутых нивелированием интонационных различий, а также в крупнейших городах нашей страны (особенно в Вильнюсе, Каунасе, Клайпеде). Следует также вспомнить глаголы настоящего и прошедшего времени g’ìema → g’ìem’i, g’ɡvė. → gɔ.v’ėu. Lz, vé.ima → v’eim’i Dv (деревня Пошконис) и др.

В данном случае не следует указывать никаких помет об ударении, поскольку явление не сформировалось и остается довольно неясным, как и в случае рекомендованных Й. Бальчикони имен собственных — существительных в единственном числе с циркумфлексной основой: Kaũnas, Kaunù, Kaunè (2 или 4), Smàlvas, Smalvù, Smalvè (2 или 4; проверить невозможно, поскольку формы мн. ч. нет; подтверждением мог бы служить лишь иллатив ед. ч., однако в говорах он иногда варьирует, например: Kaunan (у многих южно- и восточноаукштайтских говоров) и Kaũnan (DSM – сведения Б. Стундзи), поскольку «обозначение парадигм — бесполезное гадание» (Balčikonis 1978a: 372). Так же поступали и в так называемом словаре Нидерманна (Wörterbuch der litauischen Schriftsprache), особенно в списке топонимов (вып. 49, Heidelberg, 1968).

PASTABOS

| 187

Это поможет решить и проблему ударения в названии озера b’ĭlsas: творительный падеж ед. ч. один и тот же человек может произносить по-разному — b’ĭlsu и b’ĭlsu. Проверено в 2002 г. (ср. Savukynas 1966: 175–176; Balčikonis 1967: 130). Такое варьирование зависит от желания говорящего выделить творительный падеж ед. ч. (я слышал даже фразу prɪŋ’g’ėre. b’ĭlsu, хотя он назвал именительный падеж ед. ч. b’ĭlsas).

LITERATŪRA

BALČIKONIS, J. 1978a: [Rec.] Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas, Kalbotyra 10, 1964. Cituojama pagal: Id., Rinktiniai raštai I, sud. A. Pupkis, Vilnius: Mokslas, 371–373.

BALČIKONIS, J. 1978b: Laiškas redakcijai. Baltistica 3 (1), Cituojama pagal: Id., Rinktiniai raštai I, sud. A. Pupkis, Vilnius: Mokslas, 383–384.

GRINAVECKIENĖ, E. 1993: Šaltinių šnektos tekstai. Lietuvių kalbotyros klausimai 30, 137–159.

LAZAUSKAITĖ, V. 1998: Dėl dviskiemenių o-kamienių daiktavardžių kirčiavimo variantų pietinėse aukštaičių tarmėse (tezės). Lietuvių kalbos institutas, Vilniaus pedagoginis universitetas.

LAZAUSKAITĖ-RAGAIŠIENĖ, V. 2001: Dviskiemenių u-kamieno daiktavardžių kirčiavimo variantai pietų aukštaičių ir rytų aukštaičių vilniškių paribio šnektose. Paribio tarmių ir kalbų problemos. Šiauliai, 2001, 97–109.

SAVUKYNAS, B. 1966: K probleme substrata v jugozapadnoj Litve. Baltistica 1 (2), 165–176.

Vytautas Vitkauskas Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6, 2055 Vilnius, Lietuva

Gauta 2002 03 20

DĖL UPĖVARDŽIO Dānė^*

Akmenos upės (Kretingos r.) žemupys klaipėdiškių šnektoje yra (ir buvo) dānė || dānej’e~Dā-nė | Dānija. Vokiškai buvo rašoma Dange.

Vokiečių žemaičių tarme išmokę kalbėti rusniškiai (M. Deivelaitis), saugiškiai (J. Užpurvio brolis ir brolienė), preikuliškiai (M. Reizgys, buv. Klaipėdos gubernatoriaus giminė), klaipėdiškiai (Kazlauskas) W. Fenzlaw (1934: 141) sakinį su žodžiu Dange visi kaip vienas 1958–1960 metais yra skaitę dā.ne || dāne ir sakę, kad niekada nebuvo sutikę čia priebalį g tarusių klaipėdiškių (tek dėdlė tov’e pamātė- vō-k’ęška parašima Dange / pradė je t’ėp tārte – dā.ng’e – J. Užpurvio sesers Kohnienės žodžiai).

Prof. V. Mažiulis remiasi F. Kuršaičio žodynu (K78). Tokio tarimo lietuvininkais save vadinę žmonės net taip vėlai (apie 1959–1963 metus) yra nevartoję. Jei kas dabar iš atsitiktinai likusių klaipėdiškių gali būti „naujoviškai“ ėmę sakyti pagal kraštą užplūdusius atkėliėlius, bet seniau neteko taip išgirsti. Vargiai iš gyvosios kalbos F. Kuršaitis galėjo išgirsti Dangę – tai raštų forma būsianti. F. Kuršaičio užrašymai iš Tilžės apylinkių yra be trūkumų, bet iš kitur, iš tolesnių vietų, yra netgi didžiai neįtikimų užrašymų (iš atsitiktinių pateikėjų?), pvz.: žem. unduo, viekšniškių

* VYTAUTAS MAŽIULIS. Ne Dānė, o Dangė. Baltistica 34 (1), 1999, 93–98.