ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVII (2002), 109–115

Литовское žiaurùs: žvėris

Steven Young

University of Maryland Baltimore County, Baltimore, MD

Литовское žiaurùs ‘жестокий’ Френкель связывает с гнездом слов žiaudùs «жестокий [часто у Даукантаса]», žiudrùs ‘шероховатый, неровный’, žiudrėti ‘становиться шероховатым, неровным’; эти слова, в свою очередь, соотносятся либо с литовскими žūti ‘погибать’, žūdyti ‘убивать’, либо с русским жуда́ ‘ужас, бедствие’. Однако сопоставление Френкеля не выдерживает критики ни с фонологической точки зрения (образование *žiaur- из *žiaud(r)- не очевидно), ни с семантической (основное значение *žiaur- — ‘жестокий’, а не ‘шероховатый, грубый’). Более убедительное решение подсказывает семантическое отношение лат. ferus: ferōx: žiaurùs можно рассматривать как образование ступени I (*gʰēur-) при ступени II žvėris (*gʰuēr-). Согласно этому объяснению, (*gʰēur-) первоначально представляло собой тематическое прилагательное принадлежности, переоформленное в литовском языке как основа на -u.

Литовское žiaurùs, -ì (основа žiaur-) ‘жестокий, свирепый, брутальный, дикий’ Френкель (1965: 1303) связывает с гнездом слов žiaudùs “= žiaurùs (часто у Даукантаса...),” žiàudrùs, žiudrùs ‘шероховатый, неровный’, žiudrėti ‘становиться шероховатым, неровным’; все они, как утверждается, относятся либо к группе литовских žūti ‘погибать’, žūdyti ‘убивать’, латышского zaudēt ‘уничтожать, терять, губить’, либо к русскому жуда́ ‘ужас, бедствие’ (которое само может быть связано с группой žūti: Васмер, Трубачёв 1987: 63). В статье žiudrùs (характеризуемого как «Tiefstufe zu žiaurùs»), Френкель расширяет этот фонетически и семантически разнородный ряд, включая в него žiubrùs ‘шероховатый, неровный’, žiūbrinti ‘делать шероховатым’; а в статье nužurdóti, nužurdóti (1962: 514) ‘замучить до смерти’ читаем: «Nach meiner Ansicht sind die Wörter verw. mit lit. žiaurùs ‘жестокий, беспощадный, дикий, грубый’, žiaudùs dass[elbe]...»

Что касается сопоставления žiaurùs с žiaudùs и родственными формами, трудно представить, как -d- в основе последнего (не говоря уже о -b- в žiubrùs) можно согласовать с -r- в žiaurùs, если только не предположить для обоих слов источник *žiāu- с факультативным расширением на -d- (IEW 448 *gʰeu-, *gʰeu-d- ‘исчезающий, погибать’, источник žūti) и суффиксом -r-, имеющимся в žiudrùs (ср. žiaudùs; ср. также диал. skaudrùs ‘острый, злой’ наряду с skaudùs, Skardžius 1941: 300).

Однако нет необходимости развивать эту линию рассуждений, поскольку семантически žiaurùs и žiaudùs трудно согласовать. Буга (1959: 327, 688) приводит такую семантическую характеристику žiaudùs: ‘суровый, шероховатый, негладкий;... acerbus;... chropawy’. Значение ‘суровый’, по-видимому, типично при описании ветра: sziauręs ar kitti žiaudi wieje; ‘ôr’s yra... žiaudùs ir nepatogus’ (Даукантас); северо-западный жемайтский žiaudrùs ‘суровый, пронизывающий, острый; шероховатый, неровный; hirtus’; северо-западный жемайтский žiudrùs (нулевая ступень žiaudrùs) ‘шероховатый, негладкий (šiurkštùs)’, žiudrėti ‘становиться шероховатым: nužiudro rankos nù būlvių rinkimo’. К этому можно добавить данные Виткаускаса (1976: 453, 458): žiaudrùs, žiudrùs ‘шероховатый, жёсткий’: (примеры приведены в оригинале в диалектной форме) marškiniai

110 |

STEVEN YOUNG

žiaudri buvo... kaip šepečiai; pakulinis žiaudrus: nugarą draskė; vikšris žudrus: pjausta liežuvį gyvulių; pakulinis labai žudrus audeklas.

Из этих толкований и примеров ясно, что центральное значение корня žiaud(r)-, žiudr- — ‘шероховатый, грубый, суровый’, а не ‘жестокий, свирепый’; следовательно, нет оснований семантически (как и фонологически) связывать žiaud(r)ùs, žiudrùs с žiaurùs. Редкие контексты, в которых значения могут совпадать (например, когда речь идёт о суровом ~ жёстком ~ жестоком ветре), не должны заслонять этот факт.

Для литовского žiaurùs семантические параллели, такие как лат. ferus: ferōx, рус. зверь: зверский ‘жестокий’ и лит. žvėris: žvėriškas скорее подсказывают сопоставление с лит. žvėris ‘дикое животное’. Следует также учесть жемайтское žvėris в значении ‘тот, кто жесток’ (Vitkauskas 1976: 462) и тот факт, что литовское žvėriškas, прозрачное производное от žvėris, в ⁴DŽ определяется как ‘žiaurùs’.¹

Установив семантическое сближение žiaurùs: žvėris, обратимся теперь к фонетическому соотношению этих двух слов. Литовская последовательность š’V-, ž’V- (орфографически šiV-, žiV-), как в žiaurùs, в принципе отражает исходные *k’iV-, *g’iV-. Один из балто-славянских источников таких последовательностей — tautosyllabic *(C)ēu- > (в балтийской терминологии) (C)iāu-: IEW 597 *ḱēu[e]r- ‘север, северный ветер’ > лит. šiaur-[ė] ‘север’, IEW 684 *leudʰi- ‘потомство, народ’ > лит. liaúdis, слав. *ljud-². Соответственно, наиболее вероятным предшественником литовского корня формы žiaur- было бы *gʰeur-. По žiaurùs нельзя определить исходную интонацию (акут или циркумфлекс), поскольку современные прилагательные на -u, как правило, генерализуют акцентную парадигму 4, то есть испытывают циркумфлексную метатонию: šiaurė ‘север’: šiaurùs, основа šiaur- ‘северный’ (Stundžia 1995: 94).

Итак, мы приходим к сопоставлению пребалтийского *gʰeur- (по существу, ‘зверский’) и *gʰuēr-, IEW 493 ‘дикое животное’, источника лит. žvėris ‘то же’. Поскольку это соотношение представляет собой (выражаясь термином Эрика Хэмпа) отношение прилагательного принадлежности *gʰeur- к именной основе *gʰuēr-, а такие прилагательные образуются посредством тематической деривации и добавления «гласного e в первой возможной позиции» (Hamp 1978: 186, 193–94) и, кроме того, имеют ударение на окончании (Hamp 1984: 141), здесь мы фактически имеем дело с тематической основой *gʰeuró-. Голаб (1967: 770) называет задействованный здесь словообразовательный процесс разновидностью вриддхи и подробнее объясняет его: «Вриддхи можно определить как тип вторичной (отыменной) деривации, образующей прилагательные и сочетающей два средства: a) суффиксацию (главным образом -o/e- и -(i)io/e-); b) чередование гласной начального слога исходного слова (существительного). Чередование гласной в начальном слоге... можно интерпретировать как результат “добавления” или “вставки” e в исходный вокализм нулевой ступени...»

¹ Ещё одну семантическую параллель такого рода представляет славянское *svьrь/sverępь (например, рус. свирепый), восходящее в конечном счёте к IE *gʰuēr- ‘животное’ (Holzer 1989: 78–81; в своей провокационной теории Хольцер рассматривает славянский словарный фонд как отражение адстратного влияния, возможно киммерийского).

² On the development of *eu in both Slavic and Baltic, see Arumaa (1964: 86 ff. and 96 ff.). Arumaa challenges Vaillant’s claim that the change took place only before a soft consonant: “Vaillant... macht den Wechsel slav. u ~ i̯u, balt. au ~ iau vom harten oder weichen Charakter des folgenden Konsonanten abhängig, wofür aber eine sichere Beweisführung unmöglich ist, weil die lautliche Spaltung hier schon in den Urzustand dieser Sprachen zurückzuverlegen ist und wir einer sicheren Kontrolle dafür entbehren.” Shevelov (1965: 273) is more categorical: “Yet an examination of every instance shows that the only phonetic reflex of eu was [Slavic] jū, while all other forms are due to extra-phonetic factors and constitute deviations of a later date”.

LITHUANIAN žiaurùs: žvėris | 111

Наша тематическая деривация *gʰeuró- < *gʰu̯er-³, таким образом, параллельна деривации (субстантивированного) прилагательного *deiuó- (Kurylowicz 1968: 303: ‘небесный’ > ‘бог’) от исходной основы *dieu- (ср. OI dyáuḥ, dyoh) через ступень редукции *diu/diu, с тем лишь исключением, что промежуточная ступень редуцированной ступени **gʰur- (к *gʰu̯er-) по-видимому, не засвидетельствована. Говоря о таких отношениях «Schwebeablaut» (продолжающих образования состояний I и II у биномиальных корней Бенвениста), Szemerényi (1980: 126) утверждает, что предположение о ступени редуцированной ступени не является необходимым: «В некоторых случаях (например, при среднем R) могли происходить перестановки, т. е. *terp- могло непосредственно превратиться в *trep-».

В результате фонетического развития *gʰeuró- в узнаваемую балтийскую форму *žiau-rà- мы получаем форму, похожую на прилагательное с o-ступенью (балтийская a-ступень). В балтийских языках такие прилагательные (главным образом отглагольные) были склонны переходить в окситонные u-основы, которые первоначально имели редуцированную ступень: «Примечателен для балтийских языков переход основ с o-ступенью в -ú-основы: kartùs ‘горький’, gaǰùs ‘живой, оживлённый’ и т. д.; или даже псевдо-o-ступень: saldùs ‘сладкий’» (Hamp 1984: 141; Vanags 1989: 118 предлагает объяснение этого масштабного перехода). Соответственно, тематическое окситонное *žiaurà- было преобразовано в u-основу *žiaurù-.

Подводя итог, мы имеем окситонное тематическое прилагательное принадлежности *gʰeuró-, по существу означающее ‘звериный’, от унаследованной основы *gʰu̯er- ‘зверь’, образованное посредством деривационного процесса Schwebeablaut. В результате регулярных фонетических изменений возникла «псевдо-o-ступень» žiauró-,⁴ которая вместе с другими тематическими прилагательными с o-ступенью была преобразована в u-основу, дав современное žiaurùs ‘жестокий, свирепый’.

Установив предшествующую форму *gʰeuró- для лит. žiaurùs, можно задаться вопросом, отражена ли эта основа и в славянских языках; ожидаемым формальным развитием корня *gʰeur- в славянском было бы *žur- через промежуточную ступень *zi̯ur- с изменением дифтонга -eu-, аналогичным балтийскому (о славянском ž из z палатально-велярного происхождения плюс i см. рус. ёж < *egʰio- ≅ лит. ežys). Действительно, глагол žuriti (se) широко засвидетельствован в славянских языках, однако имеет поразительно широкий спектр значений, обобщённый ниже.

Чешское zuřit (только непереходный глагол, заменивший более старое чешское zuřiti se) имеет одно ясное значение: ‘яриться, приходить в ярость’ (Poldauf 1971: 1213); ‘свирепствовать’ (Pavlovič 1989: 808). Оно встречается и у производного прилагательного zuřivý ‘бушующий [от ярости], свирепый, яростный’ (Poldauf, loc. cit.).⁵

³ According to Dybo (1981: 40) Lith. žvėris shows apophonic root length which was generalized in this root as early as Indo-European. Others posit a laryngeal base here. As noted above, the original situation is obscured in žiaurùs by a tendency to generalize circumflex stems.

⁴ Предположительно, промежуточная балтийская форма *žeura- отражена в фин. hirveä ‘страшный, внушающий ужас, ужасный, отвратительный’, этимология которого не приводится ни в SKES 78, ни в SSA 167. Финское h является ожидаемым рефлексом балтийского палатального согласного; о регулярной метатезе -ur- > -rv- в финском см. Koivulehto (1991: 34). Примером этой модели служит фин. karva ‘волос’ < балт. *gaura- ‘то же’.

⁵ Machek, несомненно, прав, считая чеш. zuřit (из *žurti) результатом диссимиляции: с одной стороны, чешский корень zur- изолирован (Machek предлагает словацкое zuřit; žuřit заимствовано из чешского), а с другой стороны, в чешском нет žur-. Древнечешское žeřiti, привлечённое Holub (1952: 440) к этому сопоставлению, едва ли относится сюда.

112 |

STEVEN YOUNG

В польском ныне архаичное żurzyć się (только возвратный глагол) имеет основное значение ‘сердиться, возмущаться’ или, при большей интенсивности, ‘бушевать, штормить’ (Doroszewski 1968: 1458: ‘сердиться на кого-либо, возмущаться, свирепствовать’), как и в чешском. Karlowicz (1927: 726) отмечает дополнительные значения kwasić się ‘озлобляться’, być markotnym ‘быть мрачным, угрюмым’, а также chełpić się ‘хвастаться, бахвалиться’, nadymać się ‘важничать’.

Lower Sorbian (Mucke 1928: 1161) has both a transitive žuriś ‘sauer machen; übertr. erbitterн, сделать кислым, озлоблять, ожесточать’ and a reflexive with the meaning ‘sauer werden; übertr. sich erbитtern; скисать, озлобляться, гневаться, ожесточаться’, hence essentially the ‘gniewać się’ and ‘kwasić się’ meanings found in Polish.

The East Slavic languages lack the ‘be angry/furious’ meaning. Belorussian and Ukrainian share a core sense of ‘grieve, be distressed’ (verb) and ‘grief-stricken, distressed’ (adjective): Belorussian журыцца ‘грустить, печалиться; кручини́ться’ (Atraxović 1988: 414); журы́цца сов. зажуры́цца ‘скорбеть, предаваться печали’ (Nosovič 1870: 158); Ukrainian журити, -ю, -иш ‘сокрушать, крушить, печалить’, журитися, -юся, -ишся ‘печалиться, грустить, горевать, кручини́ться, крушиться; унывать’ (Kiričenko 1953: 505). In addition, Belorussian and Ukrainian show comparable deverbal nouns and corresponding adjectives: Br. журба, журбота (разг.) ‘грусть, печаль, кручина’, журботны ‘грустный, печальный; скорбный’ (Atraxović 1988: 413); Ukr. журба ‘печаль, грусть’, журливий ‘печальный, грустный’ (Kiričenko loc. cit.). Ukrainian, however, also provides the base from which the verbal журити(ся) is derived: (Kiričenko 1953: 506, s.v. журба) обл. жура́, редк. жур ‘печаль, грусть’ and the corresponding denominal adjective журний ‘печальный, грустный; сокрушённый’.

Основное значение русского журить, -рю, -ришь (только переходный глагол) — ‘бранить’: ‘(разг.) делать лёгкий выговор; слегка бранить’ (Ožegov 1989: 199). По-видимому, слово засвидетельствовано не ранее, чем в «Житии» Житие Аввакума (1673). Возвратный глагол журиться, -рюсь, -ришься известен в диалектах в значениях ‘горевать, печалиться’ (южнорусское) и ‘ворчать, браниться’; последнее значение повторяется в производном журило, журила ‘ворчун’ (SRNG IX: 231). Как и в украинском, в русских диалектах есть также журный, журной ‘печальный’, хотя основа жур в русском, по-видимому, отсутствует.

Южнославянские языки добавляют значение ‘спешить’: в словенском (архаичное) žuriti se, -im и сербохорватское журити се, которое наряду с основным значением имеет также (в диалектах) значение ‘жаловаться’; Petleva (1969: 178) связывает его со значениями ‘горевать’ и (у невозвратных форм) ‘бранить’, встречающимися в восточнославянских языках.

Приведённый обзор позволяет предположить устойчивое различие между западнославянским *žuriti, который обычно является возвратным/непереходным глаголом, не имеет производного существительного žurbá и связан прежде всего с понятием ‘гнев, ярость’, и остальной частью славянского мира, где значения более разрозненны, но типичны ‘горевать, причинять горе’, а отглагольное существительное žurbá встречается наряду с, по-видимому, непроизводной основой žur, žurá.

Among the Slavic etymological dictionaries consulted, Brückner (1957: 668) is alone in linking the Polish żurzyć się with the East and South Slavic forms; curiously, the semantically identical Czech zuřit is not mentioned. Machek (1968: 589 s.v. zuřiti)

Lithuanian ž́iaurùs: žvėrìs

| 113

соответствующим образом объединяет чешские и польские формы, не упоминая восточно- и южнославянские, тогда как Васмер, Трубачёв (1987: 68 s.v. журить), Черных (1993: 309 s.v. журить) и Мельничук (1985: 210 s.v. журити, журитися) не упоминают западнославянские формы; восточно- и южнославянские формы сопоставляются с OI ghóras ‘страшный, ужасный, стремительный’ и гот. gaurs ‘возмущённый, опечаленный’ (IEW 453 *ghou-ro-s ‘furchtbar’, ‘voller Furcht’). Черных, признавая, что этимология корня неясна (с чем согласен Мельничук) и что значения в современных славянских языках весьма различны, предполагает, что более ранним значением русского слова было ‘причинить кому-либо горе’, ‘расстроить кого-либо’, откуда также ‘мчаться’ и ‘беспокоиться’. Сюда, возможно, относится и балтийское *gur- с общим значением ‘обеднение’ (Топоров 1979: 346 сл., s.v. gurìns ‘бедный’). Таким образом, остаётся вопрос о происхождении западнославянских форм.

Для нижнелужицкого žuriś ‘делать кислым, übertr. озлоблять’, žuriś se ‘становиться кислым, übertr. озлобляться’ и для изредка встречающегося значения ‘kwasić się’ у соответствующего польского глагола решение подсказывает примечание Мукке к формально соответствующему прилагательному žuriwy (ср. чеш. zuřivý) ‘неуступчивый; упрямый...’: «abg. v. žur», то есть производное от распространённого западнославянского слова, обозначающего кислую закваску для супа или хлеба; общепринятым источником этого слова считается средневерхненемецкое sūr ‘кислый’⁶. Глагол žuriś может быть либо непосредственным производным от нижнелуж. žur, либо исходное значение глагола могло расшириться от ‘сердиться’ до ‘быть кислым, горьким’ вследствие народно-этимологической ассоциации с žur.

Брюкнер не предлагает этимологии для žurzyć się. Махек считает, что чеш. zuřiti (se) и польск. żurzyć się восходят к более раннему *vz-juriti (он приводит польск. jurzyć się ‘приходить в ярость’, ‘бушевать, штормить’, укр. напоритися ‘рассердиться’) через ошибочное членение (*v-zjuriti) и ž- из сочетания zj-. Хотя семантика кажется убедительной, это сопоставление не выдерживает критики: по-видимому, слово не знает приставки vz- или v- (в современном чешском с этим корнем употребляются только na-, roz-, vy-, za-). Что ещё важнее, палатализация z+j на морфемной границе приставки и корня на столь позднем этапе развития славянских языков не ожидается (хотя t+j > č встречается, например, в рус. очутиться < от+ютиться: лит. jaušti, jušti; Васмер, Трубачёв 1987: 179).

In fact, the etymology of the otherwise isolated West Slavic *žuriti (se) is, from our newly-gained Baltic perspective, clear: it is a denominal verb from the same base as Lith. žiaurùs ‘cruel’, in Slavic terms *gʰeur- > *z̑j̑ur- > *žur-, the Schwebeablaut form to *gʰu̯er- ‘wild animal’. Indeed this connection was precociously hit upon by Josef Jungmann in his 1839 Slovník česko-německý (1839: 793) under the lemma zuřivý, where he notes “cf. zvěř”. In its derivational semantics, West Slavic *žur- (< *gʰeur-): žuriti (se) is analogous to Russ. свирепый: свирепствовать, or, using a

6

Cf. Brückner (1957: 668): žur – niemiecka nazwa ‘kisielu’; od 15. wieku ogólne, przejęte na całym Zachodzie słowiańskim (u nas, Słowieńców, Czechów, Lużyczan), a od nas na Rusi; z niem. sü̆r (dziś sauer) ‘kishy’. Grinaveckienė (1975: 174–5) treats Br. жyp ‘овсяный кисель’ as a borrowing from the Baltic source of Lith. žiùrė, žiùra and Latv. žūru, žūre, arguing that the Baltic forms have the broader semantic range and are therefore original. But this argument does not take into account the presence of žur in Polish, Upper and Lower Sorbian, Czech, and even Slovene, where it cannot possibly represent a borrowing from Baltic.

114 |

STEVEN YOUNG

более близкую формальную параллель (возвратный глагол на -umb), рус. бес: беситься. Наряду с глаголом *žuriti (sę) западнославянский, по-видимому, утратил исходную основу, сохранившуюся в литовском žiaurùs; в истории балто-славянских языков такое случалось (например, слав. *rǫka ‘рука’: лит. rankà: riñkti ‘собирать’; слав. *rьtobъ [рус. ртуть] ‘ртуть’: лит. risti: ritant- ‘катиться’).

REFERENCES

ARUMAA, P. 1964: Urslavische Grammatik 1, Heidelberg: Carl Winter.

ATRAXOVIĆ, K. K. 1988: Белорусско-русский словарь 1, Минск: Белорусская советская энциклопедия.

BRÜCKNER, A. 1957: Słownik etymologiczny języka polskiego, Warszawa: Wiedza Powszechna.

BŪGA, K. 1958, 1959, 1962: Rinktiniai raštai 1–3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

ČERNYX, P. Ja. 1993: Историко-этимологический словарь современного русского языка 1, Москва: Русский язык.

⁴DŽ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, ed. S. Keinys et al., Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2000.

DOROSZEWSKI, W., ed. 1968: Słownik języka polskiego 10, Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe.

DYBO, V. A. 1981: Славянская акцентология, Москва: Наука.

FRAENKEL, E. 1962–1965: Litauisches etymologisches Wörterbuch 1–2, Heidelberg: Carl Winter.

GOŁĄB, Z. 1967: The Traces of vrьdьhi in Slavic. To Honor Roman Jakobson. Essays on the Occasion of his Seventieth Birthday, The Hague and Paris: Mouton, 770–784.

GRINAVECKIENĖ, E., et al. 1975: Бытовая лексика литовского происхождения в западной Белоруссии. Lietuvių kalbotyros klausimai 16, 163–195.

HAMP, E. 1978: Sound change and the etymological lexicon. Farkas, D. et. al., eds., Chicago Linguistic Society. Papers from the Parasession on the Lexicon, April 14–15, 1978, 184–195.

HAMP, E. 1984: On the development of oxytone o-grade adjectives to u-stems. Baltistica 20 (2), 141–142.

HOLUB, J., KOPEČNÝ, F. 1952: Etymologický slovník jazyka českého, Praha: Státní Nakladatelství Učebnic.

HOLZER, G. 1989: Entlehnungen aus einer bisher unbekannten indogermanischen Sprache im Urslavischen und Urbaltischen, Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften.

IEW – Indogermanisches etymologisches Wörterbuch, ed. J. Pokorny, Bern: Francke, 1959.

JUNGMANN, J. 1839: Slovník česko-německý 5, Praha: V Knížecí Arcibiskupské Knih tiskárně.

KARŁOWICZ, J., et al. 1927: Słownik języka polskiego 8, Warszawa: Wydawnictwo Kasy im. Mianowskiego.

KIRIČENKO, I. I. 1953: Украинско-русский словарь 1, Киев: Издательство Академии наук Украинской ССР.

KOIVULEHTO, J. 1991: Uralische Evidenz für die Laryngaltheorie, Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften.

KURYŁOWICZ, J. 1968: Indogermanische Grammatik 2, Heidelberg: Carl Winter.

MACHEK, V. 1968: Etymologický slovník jazyka českého, ed. 2, Praha: Academia – Nakladatelství Československé Akademie Věd.

MEL’nyčuk, O. S. 1985: Етимологічний словник української мови 2, Київ: Наукова думка.

MUCKE, E. 1928: Wörterbuch der nieder-wendischen Sprache und ihrer Dialekte 2, Prag: Verlag der Böhmischen Akademie für Wissenschaften und Kunst.

NOSOVIČ, I. I. 1870: Словарь белорусского наречия, Санкт-Петербург: Типография Императорской Академии наук.

OŽEGOV, S. I. 1989: Словарь русского языка, изд. 21-ое, Москва: Русский язык.

PAVLOVIĆ, A. I. 1989: Чешско-русский словарь, изд. 8-ое, Москва: Русский язык.

PETLEVA, I. P. 1969: Дополнительные ресурсы для реконструкции праславянской лексики (на материале сербохорватского языка). Этимология 1967, 173–179.

LITHUANIAN žiaurùs: žvėris | 115

POLDAUF, I., et al. 1971: Anglicko-český a česko-anglický slovník, Praha: Státní Pedagogické Nakladatelství.

SHEVELOV, G. Y. 1965: A Prehistory of Common Slavic, New York: Columbia University Press.

SKARDŽIUS, P. 1941: Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius: Lietuvos mokslų akademija.

SKES – Suomen kielen etymologinen sanakirja, ed. Y. Toivonen, Helsinki: Suomalais-ugrilainen seura, 1955.

SRNG – Словарь русских народных говоров, ред. Ф. П. Филин et al., Москва-Ленинград: Наука, 1965-.

SSA – Suomen sanojen alkuperä 1, ed. E. Itkonen, et al., Helsinki: Suomalaisen kirjallisuuden seura kotimaisten kielten tutkimuskeskus, 1992.

STUNDŽIA, B. 1995: Lietuvių bendrinės kalbos kirčiavimo sistema, Vilnius: Vilniaus universitetas, Baltų kalbų katedra.

SZEMERÉNYI, O., 1980: Einführung in die vergleichende Sprachwissenschaft, 2nd ed., Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft.

TOPOROV, V. N. 1979: Прусский язык. Словарь Е-Н, Москва: Наука.

VANAGS, P. 1989: On the History of Baltic u-Stem Adjectives. Baltistica 25 (2), 113–122.

VASMER [ФАСМЕР], M., TRUBAČËV, O. N. 1987: Этимологический словарь русского языка. Перевод с немецкого и дополнения О. Н. Трубачева, изд. 2-ое, Москва: Прогресс.

VITKAUSKAS, V. 1976: Šiaurės rytų dünininkų šnektų žodynas, Vilnius: Mokslas.

Steven Young Department of Modern Languages University of Maryland Baltimore County 1000 Hilltop Circle Baltimore, MD 21250, USA [email protected]

Gauta 2002 11 24