JONAS PALIONIS

Направления научных исследований: история литовского письменного языка, ономастика.

Leszek Bednarczuk

ЯЗЫКОВОЙ ОБРАЗ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО. MILLENIUM LITHUANIAE MIX–MMIX

Kraków: Lexis, 2010, 311 p.

ISBN 978-83-89425-69-0

Тысячелетие Литвы, точнее — тысячелетие со времени древнейшего упоминания названия Lietuvos в письменных источниках, получило широкий отклик не только в научном мире нашего народа, но и других народов, особенно соседних. Появилось немало статей, связанных с упоминанием названия Lietuvos (Lituae) в Кведлинбургских анналах, а также более крупных исследований, вдохновлённых юбилеем тысячелетия, в которых рассматриваются под разными углами проблемы экономической, политической, социальной и культурной жизни Великого княжества Литовского (ВКЛ). В некоторых из них более или менее подробно обсуждается также языковое разнообразие и языковые отношения в ВКЛ. В этом отношении особенно выделяется довольно объёмная книга польского балтиста, слависта и индоевропеиста Лешека Беднарчука (Leszek Bednarczuk)¹, изданная в Кракове в 2010 году: Językowy obraz Wielkiego Księstwa Litewskiego. Millenium Lithuaniae MIX–MMIX. Это, вероятно, первое исследование такого рода, в котором рассматривается большой комплекс сложных не только языковых, но и исторических проблем, изучавшихся автором ещё с 1974 года (в «Библиографии» книги указаны целых 32 его статьи подобного характера)².

¹ Подробнее о нём см. Lietuvių kalbos enciklopedija. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2008, 74.

² Среди других работ, непосредственно связанных с юбилеем названия Литвы, следует упомянуть: Białuński G. Misja prusko-litewska biskupa Brunona z Kwerfurtu, Olsztyn: Towarzystwo Naukowe i Ośrodek Badań Naukowych im. Wojciecha Kętrzyńskiego, 2010; Meysztowicz W. Św. Brun na Litwie w 1009 roku. – Lituano-Slavica Posnaniensia. Studia historica 13; Millenium of Lithuania = Millennium Lithuaniae, ed. and text author Mindaugas Šapoka. Vilnius: Lithuanian Art Museum, 2009; Lietuva 1009–2009, sud. Adomas Butrimas, Rūta Janonienė, Tojana Račiūnaitė. Vilnius: Vilniaus dailės akademijos leidykla, 2009; Pietkiewicz K. Początki państwowości litewskiej. – Studia historyków w roku tysiąclecia Państwa Litewskiego. Poznań: Wydawnictwo Poznańskie, 2010; Zinkevičius Z. Netimeras, Zebedenas ir kt. – Baltistika 44(1); Lietuvos vardas. Kilmė ir formų daryba. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos centras, 2010.

170

Acta Linguistica Lithuanica LXVI

Językowy obraz Wielkiego Księstwa Litewskiego. Millenium Lithuaniae MIX–MMIX

Из вступительного слова к книге («Słowo wstępne») видно, что автора интересовали не только языковые отношения в ВКЛ с древнейших времён, но и их развитие вплоть до наших дней («do dzisiejszej sytuacji językowej»), а также то, что в основу книги легли переработанные и уточнённые ранее опубликованные статьи автора. Таким образом, рецензируемую книгу можно считать скорректированным синтезом его более ранних исследований.

Книга состоит из 15 больших и малых глав; в конце к ней приложены обширная библиография (586 наименований), список сокращений, аннотации на четырёх языках (литовском, белорусском, английском и польском), две карты (этнолингвистическая карта ВКЛ и карта топонимов Виленского края с формантом -enientą), а также таблица названий улиц города Вильнюса XVI–XX веков, составленная Йонасом Юркшасом в 1985 году.

Во вступительном слове автор, «с некоторым упрощением» («w pewnym uproszczeniu»), разделил лингвистическую проблематику на три тематические группы: 1) языковые контакты ВКЛ (главы I–IV); 2) этническая ономастика ВКЛ (главы V–IX) и 3) языковые регионализмы, сформировавшиеся на землях ВКЛ. По мнению автора, наиболее подходящим методом изучения такой проблематики является ареально-сравнительный («arealo-porównawcza»), поскольку он позволяет интерпретировать языковые явления независимо от их территориального распространения («niezależnie od granic językowych»). В этом отношении ближе всего к такой интерпретации этнодиалектологияэтнодиалектология, а предполагаемые языки и диалекты, как утверждается, можно называть этнолектамиэтнолектами (термины автора).

В первой главе «Stosunki etnolingwistyczne na ziemiach Wielkiego Księstwa Litewskiego» (с. 13–26) к таким этнолектам отнесены: 1) литовский язык, 2) белорусский язык, 3) польский язык, 4) язык литовских татар, 5) тракайский караимский язык, 6) северо-восточный идиш, 7) языческие говоры Нарева («pogańskie gwary z Narewu») и 8) речь русских старообрядцев. Хотя относительно существования некоторых выделенных здесь этнолектов, как и некоторых не упомянутых, могут возникнуть сомнения, само их выделение и введение новых терминов обосновано (однако, на мой взгляд, отграничивать интерпретацию языковых явлений от их территориального распространения целесообразно не всегда).

Чтобы получить более ясное представление о проблематике книги и понять смысл авторского уточнения характеристики этой классификации словами «с некоторым упрощением» («w pewnym uproszczeniu»), полезно привести полный список пятнадцати глав книги. Помимо упомянутой первой главы, следующие главы таковы: II. Drogi christianizacji Litwy (с приложением «Pogoń i wici») (с. 27–40); III. Pochodzenie etnosu i języka Białoruskiego (с. 41–60); IV. Język polski na ziemiach WKL (с. 61–99); V. Rzeczpospolita obojga narodów (с. 100–108); VI. Nazwy Wilna i jego mieszkańców w dokumentach WKL (с. 109–122); VII. Nazwiska (od)etniczne mieszkańców WKL (с. 123–158); VIII. Innowacje toponimiczne na ziemiach WKL (с. 159–165); IX. Areały hidronimiczne na ziemiach WKL (с. 166–180); X. Dlaczego za Niemen? (с. 181–185); XI. Słownictwo flisackie na Wilii (с. 186–193); XII. Sytuacja językowa nad Bereziną (с. 194–200); XIII. O języku kronik miejskich Mohylewa i Witebska (с. 201–212); XIV. Polonizmy w zabytkach i gwarach Smoleńskich (с приложением «List do

Recenzijos / Reviews

171

JONAS PALIONIS

Филипа Обуховича...» и с виленской копией текста белорусского письма, хранящегося в Кракове, а также анализом его языка) (с. 213–254) и XV. Языковое наследие ВКЛ в творчестве Адама Мицкевича (с. 255–280).

Уже из названий глав и их приложений видно, что в книге есть материалы, непосредственно не связанные с её названием и рассматриваемой в ней проблематикой; кроме того, основное внимание в ней уделено полонистике, а лингвистический анализ тесно связан с историей народов, существовавших в ВКЛ. Эта особенность, свойственная всем главам, делает труд Беднарчука интересным и ценным не только для исследователей балтийской и славянской этнолингвистики, но и для историков этих народов.

В целом в книге Беднарчука упоминается и квалифицированно рассматривается так много проблем, связанных с языковой мозаикой и историей ВКЛ, что в краткой рецензии невозможно охватить их все или подробно прокомментировать. Поэтому ограничусь лишь некоторыми замечаниями общего характера и отдельными аспектами литовского «этноса», особенно теми, которым присущ оригинальный авторский подход.

Одно из таких замечаний касается уже упоминавшегося временно́го аспекта. Хотя в книге придерживаются традиционного взгляда, согласно которому период существования ВКЛ охватывает время от Миндаугаса до третьего раздела литовско-польского государства («Речи Посполитой») в 1795 г. (с. 13), во многих случаях временные границы этого исторического феномена преодолеваются, и рассмотрение доходит даже до наших дней. Особенно заметно это в главах, где описывается этнолект польского языка и особенности польского языка на этнических землях ВКЛ (главы IV, VI). Такое расширение временных границ может быть оправдано в главах, посвящённых объяснению происхождения этнонимов, однако значительные экскурсы в XIX–XX вв. при объяснении языковой ситуации и языковых отношений в ВКЛ не связаны ни с названием книги, ни с исследуемой в ней проблематикой. Было бы хорошо, если бы в начале книги поместили карту ВКЛ с чётко обозначенными границами и историческими изменениями этих границ (карта в конце книги показывает лишь часть северной и восточной территории ВКЛ).

Другое замечание общего характера относится к классификации этнолектов ВКЛ, представленной в первой главе. В список упомянутых восьми этнолектов включён, с одной стороны, странно названный этнолект «языческие говоры Нарева» («pogańskie gwary z Narewu»), а с другой — в нём отсутствует жемайтский язык (соответственно, диалект).

Что касается так называемого «наревского этнолекта», основанием для выделения которого послужил глоссарий, найденный в 1978 г. Вячеславом Зиновым в поселении на востоке Беловежской пущи и объясняющий около 200 польских слов, которые, по мнению Зигмаса Зинкявичюса, были переведены на ятвяжский язык во второй половине XVI или в начале XVII в., то, как известно, существуют различные мнения³. Если считать языковую смесь из объяснительной части этого глоссария, в которой усматривают латышские, угро-финские и германские элементы, отдельным этнолектом, то обозначаемое этим термином понятие было бы чрезмерно сужено до одного (в данном

³ Ср. Schmid Wolfgang P. Die „Germanismen“ in sog. Polnisch-Jatwingischen Glossar. – Indogermanische Forschungen 91, 273–286.

172

Acta Linguistica Lithuanica LXVI

Językowy obraz Wielkiego Księstwa Litewskiego. Millenium Lithuaniae MIX–MMIX

случаев — неясного происхождения) письменного памятника, а таких этнолектов можно было бы найти очень много. Слова «pogańskie gwary» в название этого предполагаемого этнолекта включены без достаточных оснований (для этого недостаточно ссылки автора на данные, приведённые в книге Константина Яблонскиса Lietuviški žodžiai senosios Lietuvos raštinių kalboje).

Отсутствие жемайтского диалекта в списке этнолектов — довольно серьёзный пробел, который автору следовало бы хотя бы объяснить. Можно предположить, что его не включили потому, что до победы в Грюнвальдской битве жемайты, часто подвергавшиеся нападениям как крестоносцев, так и меченосцев, временами будто бы оказывались оторванными от ВКЛ. Однако фактически они всегда составляли неотъемлемую часть ВКЛ, хотя нередко и служили целям её правителей. Выделение жемайтского, как и других этнолектов балтийского происхождения (аукштайтского, дзукского), и их отношения со славянскими (белорусским, польским, русским) и неславянскими (татарским, караимским, идиш, венгерским) этнолектами, по-видимому, до сих пор не привлекали значительного внимания лингвистов и не становились предметом широких обобщающих исследований, хотя в последние десятилетия всё чаще появляются работы, связанные с этой проблематикой⁴.

Уже отмечалось, что в книге Беднарчука основное внимание уделено полонистике, точнее — употреблению польского языка в ВКЛ на отдельных этапах его развития и в разных регионах. Несколько меньше с точки зрения этнолектов описаны белорусский, так называемый канцелярский восточнославянский и, в наименьшей степени, литовский языки, хотя некоторые проблемы последнего, особенно ономастические, также рассмотрены более или менее подробно. Это вполне понятно, особенно если учесть, что книга подготовлена на основе статей, опубликованных автором в различных изданиях, что ограничивало выбор проблематики и её характер.

Говоря о литовском этнолекте, следует отметить, что для описания его особенностей автор книги использовал множество различных исторических источников, опубликованных и неопубликованных, представленных в трудах других исследователей (в том числе литовских), а также предложил немало оригинальных интерпретаций исторических и лингвистических фактов. Здесь я остановлюсь лишь на нескольких неоднозначно трактуемых фактах литовского языка и/или истории Литвы, оригинально интерпретируемых в рецензируемой книге. Начну с объяснения происхождения названия герба Литвы vytis.

Литовские языковеды и историки по-разному объясняли это название. Пранас Скарджюс полагал, что это новообразование, созданное Симонасом Даукантасом, — калька с польского pogoń ar pogonia⁵. Однако историк Инге Лукшайте не согласилась с этой точкой зрения, усматривавшая…

⁴ Особенно интересна и содержательна в этом отношении работа немецкого историка Матиаса Ниндорфа (Mathias Niendorf) Das Großfürstentum Litauen. Studien zur Nationalbildung in der Frühen Neuzeit (1569–1795). Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2006, 329 с., в главе которой «Žemaiten ein Fall verhinderter Nationsbildung» как раз описываются отношения этнолектного характера в Жемайтии, но которой Лешек Беднарчук не воспользовался.

⁵ Такое мнение было высказано в 1937 г. в журнале Gimtosios kalbos № 11, с. 152, в ответе на вопрос анонимного читателя: «Не происходит ли слово Vytis (знак народа) от того же корня, что и русское vitiaz?»

Recenzijos / Reviews

173

JONAS PALIONIS

gė «несомненный» след слова vytis усматривал в записанном Константином Яблонскисом документе 1629 г. из Kęstučiai, относящемся к волости Karšuva, топониме Vutec Kalns (= гора Vytis)⁶ и связывал его с личными именами Vygailas, Vytenis, Vytautas (?)⁷. Хотя такая связь вполне обоснованна, она не раскрывает ни начала употребления слова vytis в значении «герб», ни его отношения к словам канцелярского языка ВКЛ vi̇t, vi̇c и польскому wici. Именно этим проблемам посвящена статья Беднарчука «Pogon i wici», опубликованная в польском журнале Język polski (66, 1986, с. 165–170), а затем, значительно отредактированная и сокращённая, включённая в упомянутую вторую главу в качестве приложения (с. 38–40).

В своей статье автор книги приводит и другие источники, в которых зафиксированы польские соответствия vyties — pogoń, pogonia — и его связь с wici, имевшим значение «определённого письма или эдикта, отправляемого королём или сеймом». Однако в книге этой связи уделено мало места, вероятно, потому, что её существование не подтверждается весьма различной семантикой этих слов. Гораздо убедительнее указание Лукшайте на то, что в войске древней Литвы существовали «[...] Vyčiai [зачёркнуто автором статьи] — особые всадники, обязанностью которых было преследовать отступающего врага»⁸. По-польски их могли называть wici, хотя ни в статье Беднарчука, ни в книге примеров такого значения не приведено. Указание Лукшайте подтверждает вывод автора данной рецензии о том, что «форма литовского государственного знака-герба, вероятнее всего, была создана самими литовцами в XIV в. (возможно, и раньше?)»⁹. В книге Беднарчука приводится важный уточняющий факт: изображение герба появилось на печати Ольгерда, приложенной к договору 1366 г. с Казимиром Великим. Единственный экземпляр копии этого договора, как утверждается, хранится в библиотеке Чарторыйских в Кракове (с. 40).

К числу оригинальных положений, связанных с литовским этнолектом, относится взгляд автора на проблему этногенеза белорусов, рассматриваемую в главе III. Опираясь на данные археологии, этнографии, антропологии и лингвистики, Беднарчук выдвигает предположение, высказанное ещё в 1984 г.¹⁰, что белорусский этнос и язык сформировались вследствие принадлежности к Великому княжеству Литовскому, политические границы которого почти точно очерчивали этнографическое пространство Беларуси¹¹. Эта гипотеза, основанная на балтийском субстрате гидронимии, представляется весьма убедительной.

⁶ Яблонскис Константинас. Литовские слова в языке канцелярий древней Литвы. Каунас: Общество истории Литвы, 1941, 332.

⁷ Лукшайте Инге. О слове «vytis». – Mūsų praeitis 1. Вильнюс: Институт истории Литвы, 1990, 122.

⁸ Там же, с. 121.

⁹ Палёнис Йонас. Кем создан герб Литвы (vytis)? – Literatūra ir menas. 2002-11-22.

¹⁰ Bednarczuk Leszek. Sprawozdania z posiedzeń Komisji naukowych, 1987, 28 (1984), 117.

¹¹ «Похоже, отдельный белорусский этнос и язык сформировались благодаря принадлежности к Великому княжеству Литовскому, политические границы которого почти точно определяют пределы этнографической Беларуси» (с. 47–48).

174

Acta Linguistica Lithuanica LXVI

Językowy obraz Wielkiego Księstwa Litewskiego. Millenium Lithuaniae MIX–MMIX

Многое, связанное с этнолектом литовского языка, рассматривается и в главах, посвящённых употреблению польского языка на разных этапах существования ВКЛ. Например, в главе VII, по-видимому, впервые в истории балтистики описываются такие славянизированные балтские этнонимы, как Litwan, Litwasz, Litwosz, Litwach, Litwiniec, Litwinek, Litwinik, Litwak, Litewiak, Litwiniuk, Litewiak, Litwic, Żemojtel, Żmu(j)dzin, Łotysz, Łotwin, Łotyszonok, Łatyszonek, Jatwieżan, Jatwieżin, Jadzwiź(ie). Это описание, безусловно, интересно для балтистов (оно отражает тесные исторические связи балтских и славянских народов), однако у него есть один уже упоминавшийся недостаток — оно не ограничивается исключительно ВКЛ: здесь приведено немало данных из письменных памятников и разговорной речи послекняжеского периода, часто используется словарь Казимира Рымута (Kazimierz Rymut) Słownik nazwisk współcześnie w Polsce używanych, oprac. K. Rymut na podstawie materiałów Rządowego Centrum Informacji PESEL, I–X. Kraków, 1992–1994, характер которого раскрывает уже само название.

Оригинальным и, на мой взгляд, достаточно убедительным является объяснение этнонима gūdas в этой главе. В отличие от Казимераса Буги, автор рецензируемой книги связывает этот этноним с литовским прилагательным gudas, имеющим, помимо прочих, и значение «простой» (LKŽ III 692), которое могло быть перенесено на «людей, говоривших на плохом (ином, худшем) наречии, какими считались белорусы» (с. 133). На мой взгляд, в пользу такого объяснения говорит также то, что существительное gūdas у жемайтов употребляется в уничижительном значении для обозначения представителей других диалектов (восточных аукштайтов) (LKŽ, там же).

В главах об употреблении польского языка в неэтнических землях ВКЛ, где с присущей автору проницательностью обобщены прежние исследования этой проблемы, также содержатся интересные для литуанистики и балтистики в целом наблюдения, оригинальные интерпретации фактов, подтверждённые историческими источниками. Например, в главе VIII приведены 53 топонима из Мазовии (Mazowsza), Подлясья (Podlasie) и Виленского края (Wileńszczyzna) с формантами -ęta / -enięta, считающимися инновациями земель бывшего ВКЛ. Среди них некоторые вполне обоснованно связываются с литовской основой: Balenįeta (: bala), Dusinęta (: dusinti), Girbinęta (: gerbti), Gudzieniętz (: gudas), Klidzinįeta (: kliedas), Miedzienięta (: medis), Mieszkienięta (: miškas), Rumienęta (: rumus), Rymszenięta (: Rimša), Urlenięta (: Urликiai, Urlikis), Wojnidzinįeta (: vainoti, *Vainvidas). Однако автор книги нашёл лишь 12 таких топонимов, существовавших во времена ВКЛ (из второй половины XVII века), поэтому большинство из них возникло в результате более поздней полонизации топонимов. Кроме того, и найденные названия чаще всего не имеют прямой связи с указанными литовскими нарицательными словами, а имеют (по крайней мере, большинство из них) антропонимическое происхождение.

В целом, говоря о представлении литовских топонимов в книге Беднарчука, volens nolens следует указать на весьма очевидный методологический недостаток. Во многих случаях литовские топонимы приведены в ней только в полонизированной форме. Никто не станет отрицать (этого не отрицает и автор книги), что до начала XVI века влияние польского языка в ВКЛ было ещё довольно слабым, что в этнических литовских землях по-литовски говорили не только крестьяне и крепостные, но и большинство дворян, князей и руководителей государства,

Recenzijos / Reviews

175

JONAS PALIONIS

иначе говоря, государственная элита. Литовскими в этих землях были и названия деревень, городов и местечек, большинство которых сохранилось и в последующие (XVII–XVIII) века (немалая часть — и до наших дней). Поэтому с научной точки зрения некорректно при изучении топонимии (и антропонимии) литовского происхождения оперировать только полонизированными формами топонимов и антропонимов. Это некорректно, в частности, потому, что учёный-нелитовец может ошибочно восстановить подлинные имена собственные по их полонизированным формам, особенно если эти формы сильно отличаются от литовских (например, Soleczniki / Šalčininkai, Wierzbłow / Virbalis).

Тенденция не указывать литовские формы особенно характерна для главы VI книги, где на основании писем Гедимина и других исторических документов, а также исследования Александра Ванага 2004 года Lietuvos miestų vardai рассказывается о городе Вильнюсе и его окрестностях. После исторического обзора названия города Вильнюса в первом подразделе главы в последующих подразделах подлинных литовских форм очень мало. В остальных разделах почти исключительно речь идёт о полонизированных названиях водоёмов, холмов, предместий, ворот старой городской стены, улиц и переулков, замков и башен, некоторых объектов (мостов, мельниц, рынков), а также немного — об именах жителей города и края.

Такое одностороннее представление городской топонимии, основанное исключительно на определённых письменных источниках и помещённой в конце книги сравнительной таблице названий улиц Старого города Вильнюса, составленной ещё в советское время (1985 г.) Йонасом Юркштасом, не слишком удачной и несколько переработанной автором книги (с. 308–311)¹², может создать у читателя ошибочное впечатление о нелитовском происхождении названия столицы ВКЛ. Вряд ли у кого-либо вызовет сомнения, что в старый период ВКЛ (XIII–XVI вв.) многие улицы Вильнюса имели литовские названия, которые на городских планах, картах или в официальных документах записывались по-немецки, по-польски либо на канцелярском славянском языке. Например, зафиксированные на упомянутой карте Брауна названия улиц die Deutsche gasse, S. Johangasse, die Schloßgasse — не что иное, как кальки с литовских названий улиц Vokiečių, Šv. Jono, Pilies. Как видно из приведённого в книге списка, переводных или иным образом адаптированных к системе польского языка названий улиц было немало уже в польских документах XVI века, например: Antokolska (/ Antakalnio), Koniska (/ Arklių), Rudnicka (/ Rūdninkų), Tatarska (/ Totorių), Trocka (/ Trakų), Vilenska (/ Vilniaus), Zarzeczna (/ Užupio) и др. Однако это не означает, что литовские жители города,

¹² Таблица названа здесь не слишком удачной потому, что в первой графе перечислены не старейшие названия улиц Вильнюса (зафиксированные около 1550 года в атласе Брауна), а употреблявшиеся в советское время, причём многие из них были изменены (например: вместо Domininkonų – Garnelio, v. Pilies – Gorkio, v. Vokiečių – Muziejaus и т. д.); кроме того, в следующих графах не указаны источники названий. В таблице, приложенной к книжке Йонаса Юркштаса Vilniaus vietovardžiai (напечатанной в издании Kalba ir žmonės) Беднарчук изменил названия некоторых граф: ср. название первой графы у Юркштаса «Современное название улицы» и у Беднарчука — «до 11 III 1990». Изменены названия граф 3, 12, 13 и 14, а графа 6 (1837 г.) исключена.

176

Acta Linguistica Lithuanica LXVI

Językowy obraz Wielkiego Księstwa Litewskiego. Millenium Lithuaniae MIX–MMIX

которые тогда составляли ещё значительную часть, уже по-польски произносили названия немногочисленных польских письменных памятников.

Разумеется, восстановить названия всех виленских улиц, существовавших в период существования ВКЛ, как и других городских объектов, теперь невозможно из-за нехватки письменных источников. Однако, опираясь на ретроспективный анализ документов того времени и более поздних текстов, написанных на других языках (прежде всего на канцелярском славянском и польском), можно восстановить довольно много подлинных виленских урбанонимов. Историк Юркштас достаточно надёжно выполнил эту работу в упомянутом исследовании; как мне кажется, автор рецензируемой книги недостаточно использовал его результаты (хотя его книжка и фигурирует в библиографическом списке и, как уже отмечалось, использована составленная им таблица названий виленских улиц).

Много интересных мыслей содержится и в IX главе, посвящённой ареалам балтийских гидронимов в ВКЛ. Здесь, главным образом на основе исследований Ванага, с точки зрения словообразования и происхождения описывается география гидронимов с формантами -nt-, -k-, -ykšč- (-ykšt-), -(n)yčia, -ing-, -us, -da, их соотношение со славянскими соответствиями, приводятся этимологические характеристики некоторых из них. Между прочим, здесь обоснованно утверждается, что топонимы и гидронимы с -eika на территории Беларуси могут свидетельствовать о сравнительно недавнем присутствии балтского этноса (с. 170). Однако предположение, основанное на мнении Тадеуша Лера-Сплавинского (Tadeusz Lehr-Splawiński), что название крупнейшей реки ВКЛ Nemunas может иметь финно-угорское происхождение и быть связано с финским словом niemi «мыс, полуостров», не мотивировано ни с точки зрения словообразования, ни семантически (с. 176). Также трудно поверить, что название озера и городка между Вильнюсом и Нарочью Svyriãi (белор. Svir, польск. Świr) может иметь финно-угорское происхождение (там же) и не быть связано с литовским глаголом svirti.

Проницательный литуанист мог бы найти в новой книге Беднарчука и немало подобных сомнений и спорных положений. Но именно это делает труд польского лингвиста интересным и увлекательным, свидетельствует об новаторстве автора и его лингвистической зрелости.

Поскольку рецензия ограничивается главным образом замечаниями, связанными с литуанистикой, и не рассматривает и не комментирует многие затронутые в книге проблемы славистики, особенно полонистики, её автор не претендует на всестороннюю оценку этой содержательной книги. Однако из сказанного можно заключить, что это значительный обобщающий труд, содержащий множество новых данных и интерпретаций для дальнейших исследований языковой мозаики ВКЛ такого рода. Несомненно, он привлечёт большое внимание не только литуанистов и балтистов, но и славистов, особенно полонистов.

Поступила 15 февраля 2012 г.

JONAS PALIONIS

Juozo Tumo-Vaižganto g. 9–27, Vilnius, Lietuva

Recenzijos / Reviews

177