ГЕДРИЮС АЛКАУСКАС Вильнюсский университет

Направления научных исследований: модульные формы, теория чисел, течения, дифференциальная геометрия; естественно-научные аспекты музыковедения, поздний датский, британский и русский музыкальный романтизм.

DOI: https://doi.org/10.35321/al181-11

Язык лежит не в книгах, а течёт ручейками диалектов в устах людей и, будучи живым, понемногу стирается и меняется. Антанас Баранаускас

ЯЗЫК В ПОЭЗИИ: ФИЛОЛОГИЯ VS. БИОФИЛИЯ

Как житель, пишущий стихи, как записывающий пережитую поэзию, я предлагаю несколько мыслей о языке лирики. Эти мысли — не только мои. Они общие, постоянно укрепляемые притяжением родственных душ. То же самое, по крайней мере по духу, записано и в дневниках Сигитаса Геды. В этом тексте я часто цитирую Поэта, поэтому фамилию не указываю. О живом языке похожим образом говорят и другие поэты, и становится спокойнее оттого, что мой самодельный компас намагничен точно так же, как ориентированы великие поэтические звёздные карты. Гравитация, электромагнитное, слабое и сильное взаимодействия — четыре фундаментальные силы природы. Но уже в первом абзаце я перемешал их, будто был алхимиком, не разбирающимся в химии. И всё же не будем кричать о химии.

При обсуждении диахронии поэтического языка возникают лишь два вопроса:

1. Жажда ли жаждется? 2. Пробуждает ли слово?

Оба ответа — да! Первый вопрос вроде бы ясен. Ведь речь идёт о перспективе. Мычание, тарахтение, звукоподражания, развитие ротовых, лицевых мышц и нервной системы — всё это поспевало за усложняющейся центральной нервной системой гуманоидов, по крайней мере за её логической частью CRT. Не говорю, что поспевало и за эмоциональной, — возможно,

Инсайты / Insights

235

GIEDRIUS ALKAUSKAS

Нет, даже наоборот. Но каким бывает и каким может быть баланс между эрудицией и интуицией — это уже другая тема. Ясно только одно: у поэта хотя бы один из этих компонентов должен гудеть, как колокол, когда фронт приближается. Не умолкая! В идеале оба колокола звонят вместе. Не обязательно гармонично, но хаотически усиливая друг друга. Всякая коммуникация, бытовая речь, тексты, исходящие из личного опыта, по сути, представляют собой исторжение слова^¹. Перспектива. Большая часть современной поэзии, кажется, именно такова.

С ретроспективой, с пробуждёнными и пробуждающими словами гораздо труднее. С пробуждёнными грамматическими формами, морфологическими образованиями, диалектизмами, историческим правописанием, контекстом бытия. С сознанием людей той эпохи — обедневшего дворянина, иезуита, народного певца псалмов, пахаря, отшельника, кузнеца, конокрада. Вот, если я хочу использовать язык ретроспективно, я всегда стараюсь найти семя, которое можно оживить, прорастить. А затем — вырастить его. Или хотя бы сгноить, чтобы было видно: жизнь была, но не сохранилась — жизнь перешла на первобытный, бактериальный, уровень. Не хочется представлять язык так, будто он — коллекция засушенных разноцветных бабочек. Или будто это комочки, отрыгнутые совой. Как если бы вместо всё ещё живущего человека предъявляли церковные метрические книги. То, что совершенно не имеет шансов на реанимацию (кстати, что касается сов, — это чистая правда, подтвердит любой орнитолог-сововед; в этих отрыгнутых шариках всегда найдутся и черепа мышат, и рёбра, и какие-то камешки, какой-то другой непереваримый балласт. Мелкий фольклор лесного народа, собранный вот в такую коллекцию! Совы — это лесные Маты Сланчаускасы).

На фестивале «Поэтическая осень в Друскининкае» 2019 года моё стихотворение, написанное (по условиям конкурса) под чужим именем, заняло первое место. Текст, конечно, был подписан инициалами S. G. Только всем почему-то казалось (Šiaurės Atenai, 2019-10-11, № 19 (1323), с. 15), что я блестяще сыграл безумие Геды! А ведь я искренне и болезненно возмущался (не личной злобой) теми молодыми поэтами, для которых Резы, Даукантасы и Бреткунасы — словно какие-то лучины, полезные лишь для господ с побережья, черноногих барчуков. А современному поэту — только обуза. Зачем эта лучина, если пространство освещает умное окошко. Неважно, что лучину можно взять с собой хоть в болото Велиека (есть такое торфяное болото между Скуодасом и Мажейкяй, где брошен чертов плуг; там врата в ад). А умный глаз закроется на второй день пути, после одного буйного ливня. Дебеснские болота у Варняй, известно, наэлектризованы — ещё как, а совсем рядом озеро Лукстас

¹ Kardelis Naglis 2017: Lengvi lietuvių kalbos sparnai. – ALL LXXVI. Kaip gražiai autorius parodo, kuo skiriasi kalbos komunikacija ir kalbos komunija! Maniškis tekstas gal apie tą patį? Tik poeto patirti persiūtas.

236

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Язык в поэзии: филология vs. биофилия

и янтарь — «electron» — бросает (но это уже филология). Только стандарт наэлектризованности не обновлялся со времён Нетимера и несовместим с умным окошком.

Первые две строки стихотворения, удостоенного награды PDR (я необычайно радовался, не скрою!), таковы:

Бенкартаи! У приоткрытых Сионских врат Поколения созданы — не зажжены, а повторены!

Правда, из-за задуманного звукового образа стихотворения (первый оксюморон этого текста; их будет ещё три!) сначала хотелось написать не «benkartai», а «nuokartos^{». В словаре синонимов это означает «негодяй»}. К сожалению, я совсем не чувствовал ни смыслового заряда этого слова, ни его эмоциональных оттенков и капризов («оттен-ков»), эпохи, географии и языкового регистра. Пытался искать в письменных источниках. И нашёл — случайно! Составляя раздел для своей второй книги стихов, посвящённый именно Л. Резе (публикуемый в этом номере ALL), я читал самые разные тексты, связанные с Гедимином и его именем. И вот³:

Князь <Карийотас, сын Гедимина> <...> сказал Живиле <...>: «Ты — отпрыск, не дочь моя, своим бесчестием опозорила дом отца своего, прочь от меня, тебя и твоих прихвостней заберёт смерть».

И всё же я не решился заменить «benkartus» на «nuokartas». Благодаря Даукантасу это слово уже попало в пассивный словарь. Но я не чувствовал ни его силы, ни степени выхода из употребления, ни того, разговорное оно или книжное. Может, отчасти, но недостаточно, чтобы употреблять его в поэзии. Когда я напишу его в каком-нибудь сказании или песне, тогда уж точно прочувствую и переживу. Выведу его из пассивного состояния.

Ещё один пример. В другом стихотворении я написал⁴:

Узревая грядущую Жизнь, В северное небо тундры Укореняюсь.

² Lyberis Antanas 1980: Sinonimų žodynas. Vilnius: Mokslas.

³ Daukantas Simonas 1995: Istorija žemaitiška [I]. Vilnius: Vaga, 526.

⁴ Северные Афины 13(1317), 8.

Инсайты / Insights

237

ГЕДРИУС АЛКАУСКАС

Мне очень хотелось почувствовать себя выпавшим из книжного шкафа и записать ««зяудрый небосвод тундры»». В отличие от слова «нуокарта», литовцу хотя бы некоторые оттенки слова «зяудрус» вполне понятны. Благодаря фонетике, архаизации, инстинктивно угадываемой морфологии. И всё же слово найдено в словаре. И каким чужим оно кажется моему нынешнему живому выражению! Хорошо, что я заменил его на более простое.

Можно, конечно, как какой-нибудь ганский шаман, набросать слова, словно кости предков, в мешок, греметь им над головой и любоваться: вот, смотрите, какая жизнь, какая первобытная стихия! (Кстати, исход футбольных матчей между сборными Ганы и Сенегала, по верованиям местных жителей, определяют не физические действия на поле, а духовные вопли шаманов на трибуне — у кого громче, у того и войско побеждает.) Но швырни эти кости на землю. Если из черепа не выпрыгнет змея, как это случилось с Олегом Висрегой^⁵, то и всей этой жизни не увидать. Змея — доказательство жизни. Что остаётся?

В «Властелине колец» Дж. Р. Р. Толкина есть такой камень — Палантир. Через него можно напрямую общаться с сердцем тёмного царства Мордора, с башней Барад-дур. Кристалл словно переносит туда, где действуют лишь древнейшие инстинкты самосохранения, где кругозор сужен до туннельного зрения. Если не действовать как существо, озверевшее от четырёхкратной дозы адреналина, паучиха Шелоб тотчас высосет жизненные соки тела, а назгулы, тёмные всадники, — и души. Но на самом деле Палантир — всего лишь магическая иллюзия. Он вызывает видения, неотличимые от тёмной реальности Мордора, — это правда. Но вообще-то он спокойно лежит у волшебника Гэндальфа, и если что-то угрожает нарушить покой (так же мутнеет и кристалл, утративший связь с павшим богом Сауроном), то это лишь праздничный фейерверк. Он впечатляет! Но только и всего. Кстати, Дж. Р. Р. Толкин, профессор филологии, — чрезвычайно подходящий автор для рассуждений о живой поэзии. С мифологической, совокупной перспективы, с точки зрения улавливания отзвуков души, сконструированные Дж. Р. Р. Толкином языки — эльфийские (и сколько их, синхронных и диахронных^⁶), мордорский, язык энтов, всеобщий язык Средиземья — и их письменность (например, алфавит сарати) не менее интересны, чем волапюк, эсперанто или какой-нибудь оккультный енохианский язык^⁷.

⁵ Puškinas Aleksandras 1822: Daina apie Pranašingąjį Olegą. – Raštai I, vertė E. Mieželaitis. Vilnius: Valstybinė grožinės literatūros leidykla, 1954, 108. (Весций – gal geriau visregis?) Rekomenduoju paklausyti įspūdingą N. A. Rimskio-Korsakovo kantatą pagal šį tekstą (op. 58, 1899 m.). Žinia, tai iš kaukolės iššokusi gyvatė ir išpildė aiškiaregio (volchvo) pranašystę – Olegą pražudė jo mylimiausias žirgas.

⁶ Доступ в интернете: https://en.wikipedia.org/wiki/Elvish_languages_(Middle-earth).

⁷ Ангельский язык, описанный в XVI веке Дж. Ди и Э. Келли, однако лингвистический анализ доказывает его огромное синтаксическое и семантическое сходство с английским языком. Как бы то ни было, феномен божественных и других сконструированных языков (как искусство — не как наука!) очарователен.

238

Acta Linguistica Lithuanica LXXXI

Kalba poezijoje: filologija vs. biofilija

Такое же разделение (не противопоставление, нет, а нечто невыразимое, не создающее противоречия) я вижу между оживляемым и, увы, мумифицированным языком в поэзии. Однажды Сигитаса Геду¹ спросили, почему некоторые его тексты похожи на учебники ботаники. Вот строки из много раз читанной поэмы «Цветы ночи»⁸:

Кованые мечи уже не вонзаются в стебель травинки, рождаются большие и тихие слова <...>

Не знаю, понимаю ли я мысль автора (да и зачем анализировать стихотворение?), но если знать этимологии названий цветов (гладиолус — меч-трава; гвоздика — у Л. Резы негале — гвоздик, маленький гвоздь; меч — волчья коса — волкдагис — Ирида, богиня радуги), эти строки ещё сильнее усложняются, потому что весь контекст строфы отчасти ботанический и вместе с тем углубляет смысл. С такой лупой в руке метафоры уже не остаётся — коса в травинку. Ведь это даже не поэзия, а летняя работа! Но Поэт ответил: когда пишу, никогда не пользуюсь ни справочниками, ни энциклопедиями. Ведь очевидно — растение нужно знать в его среде обитания, его ботанику от рода до экземпляра, и лучше всего так, будто ты искал его одного-единственного, спасительного, для своей больной матери. Как те каменные цветы⁹.

И правда: жил где-то в Литве человек, который, когда лопнула паклайне (такая большая панельная штуковина), не мог отвезти сено на рынок и продать его, не мог купить муки. Голодал человек, пока не починил паклайне. И вот с пустым желудком и полным сердцем он почувствовал, что это за слово. А я, анукштайтский поэт, которому погода не портит урожай, который не хранит дома семян и потому луна не расписывает ему распорядок ни днём, ни ночью (распорядок ночи — ночной распорядок? Второй оксюморон!), давно уже и вожжей в руках не держал (но ездит; к тому же из-за этой железяки во рту переворачивает телегу с камнями — старшие не успевают уследить, как лошадь взбудоражилась из-за этой железяки), возьму это слово паклайне из словаря и зарифмую с цукрайне или варайне. Очаровательная книжная филология, но малопитательная, если её нужно намазывать на хлеб.

Вот опять, скажем, ударили лютые морозы. Берёт человек своё луок (такую штуку, которой проделывают лунки во льду для рыбной ловли) и где-нибудь в сугробах начинает бурить. А может, ручку сломает. Попробуй ещё укрепить эту ручку, когда даже пальцы в рукавицах окоченели. Луок нужен не обязательно, чтобы оглушить рыбу, но всё же поброди, поищи среди снегом занесённых камней.

⁸ Geda Gitas 1977: Mėnulio žiedai. Vilnius: Vaga, 26.

⁹ Балет С. С. Прокофьева «Сказание о каменном цветке» (соч. 118, 1948 г.).

Įžvalgos / Insights

239

GIEDRIUS ALKAUSKAS

Из-за этого кое-кому пришлось и поголодать. Теперь ты уже точно понимаешь, что означает строфа¹⁰:

Это его дедушки Ходили за лязом, гоняли мамонта, ловили рыбу в Луоке.

Что тот, кто давно уже знает себя, никому не внушает благоговения, доказывает и Виктория Дауйотите уже на первой странице книги о Поэте¹¹.

Один литовский поэт однажды сопоставил Palestrina с Palestrina. Palestrina — город в Италии, но, конечно, речь идет о композиторе позднего Возрождения Джованни Пьерлуиджи (1525–1594). Прочитав эту строфу, думаешь про себя: автор действительно чувствует разницу между музыкальными культурами Венеции, Флоренции и Рима? Возрождением Фландрии, Британии, Германии, Венгрии? Самыми странными музыкальными спекуляциями (musica reservata, Archicembalo), современными (К. Джезуальдо)? Ведь инструментальная музыка Возрождения — целая вселенная! Не знаю, чувствует ли он это, но из текста совершенно неясно. Я бы не стал помещать такие доказательства никаких живых (bios). А кто вставляет такие слова (λόγος), это уже выбор вставляющего.

Разумеется, творец не обязан воспроизводить имена этих людей, проходить всю линию мук. Каждому бедняку не поставишь крест на каждой дороге. Как тут не процитировать Песнь о родной усадьбе:

Да, и я здесь, проходя долины теней, Не вижу, что давно уже состарившийся, заросший и покрытый глиной Возвращается отец, проклиная белокурых детей детей: «Горе тем, кто отдалился от меня!»

Для того и существуют литература, эмпатия и архетипический опыт, чтобы говорило подсознание. Осознанное подсознание (третий оксюморон, а заодно и тавтология). Ведь согласимся¹³:

¹⁰ Geda Sigitas 1966: Pėdos. Vilnius: Vaga, 24.

¹¹ Daujotytė Viktorija 2010: Tragiškasis meilės laukas. Vilnius: LRS leidykla.

¹² Geda Sigitas 1991: Septyni vasarų giesmės. Vilnius: Vaga, 96.

¹³ Geda Sigitas 1984: Varnėnas po mėnuliu (tekstas ant aplanko). Vilnius: Vaga.

240

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Kalba poezijoje: filologija vs. biofilija

Что я хотел бы этим сказать? Что всё условно? Или что подлинные строки должны быть отмечены вдохновением, превосходящим наше воображение и способности? Это было известно и тысячи лет назад.

Вариации этой мысли звучат в головах многих поэтов. Мне кажется, это очевидно. И звучат не как филологическая монодия, а как полифония архетипического опыта. Конечно, можно надеть маску на Ужгавенес, сыграть персонажа балагана, кого-нибудь из пекинской оперы или Comedia dell’arte. Но для настоящего творца маски — это не только архетипы Юнга¹⁴ (эго, персона, тень, анимус / анима, самость), но и множество впечатлений от странствий, жизней и переживаний, от множества прочитанных книг, осевших в подсознании. Именно этот опыт позволяет мужчине (химически и гармонически иному, чем женщина) почувствовать боль Paskendolė, а женщине (физически и теологически иной, чем мужчина) — кризис Людаса Васариса. Такими ведь бывают маски¹⁵:

Я притворялся священником, кентавром, Страздасом, Иисусом Христом, величайшим поэтом Литвы, всеми людьми и птицами. Хароном, демиургом, играющим ракушкой в Балтийском море.

Подлинное коллективное подсознание! А если сказать проще, хоть и не языком катехизиса, больно, когда больно другому, давно жившему. И мы сами испытываем радость жившего. А ведь она была — пусть только радость бытия, но была. Даже если не было глаз, которые видели, и этого одному какому-нибудь рекруту — выше крыши.

Языковые инкрустации, инсталляции, фейерверки — здорово! В них есть жизнь, но она исходит от наблюдателя. Сами инсталляции не дают побегов. Они оживают только в связи с живым человеком (согласен, тавтология). Цитируя в последний раз Поэта¹⁶:

Всё умирает, но Бог не умирает, Я был в скрежете его зубов.

¹⁴ Gudaitė Gražina 1997: Įvadas į analitinę psichologiją. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla.

¹⁵ Geda Sigitas 1985: Mamutų tėvynė. Vilnius: Vaga, 42.

¹⁶ Geda Sigitas 1991: Septyni vasarų giesmės. Vilnius: Vaga, 63.

Įžvalgos / Insights

241

GIEDRIUS ALKAUSKAS

Конечно, такая ипостась — великое мучение, предназначенное, увы, гениям. На Римвидаса Станкявичюса¹⁷:

Пал за троих, за троих путь, за три сантиметра щели (как раз приложить к глазу) на ту сторону, Как в господнем винограднике – – – – – – Троих тебе и дали. Мне легче — козлоногого пасти, капуцинов стянутому взглядом — Я только за себя.

Гореть жизнью за троих — удел людей, наделённых врождённым огнём. М. П. Мусоргского, Н. В. Гоголя, Э. А. По, Г. Бересневичюса. А мы, люди без врождённого огня, можем лишь усердно раздувать меха, высекать искру и жить — только за одного, но за одного сполна. День за днём. И этого достаточно! Когда приходилось ехать в землянку (словарь говорит, что это — северная сторона; но ведь может быть и как изюль, как зимний надрез; четвёртый оксюморон!) в окрестности Сенаслиса и протапливать печь в доме друга, чтобы радиаторы не лопнули в мороз, охватывает чувство, когда в той избушке, где температура едва держится выше нуля (Земля греет снизу, хотя, одетому как городской житель, лучше не ходить — вернёшься и ни себя, ни пальцы в кулак не соберёшь), на второй день топки внутри теплело до 12 градусов. И вот какая-то не слишком эстетичная форма жизни вдруг начинала сиять в углу. Какие-то моховички. Появлялись там, где осенью были оставлены другие моховички. Тут нет фейерверочной красоты, зато какое изобилие! Пусть живёшь всего один день, но этот, обещанный день терпеливо выжидаешь. Так что нам, живущим только за себя, не нужно быть скрежетом зубов Божьих. Достаточно оставить хоть след моховичка. А ты попробуй истреби весь этот род, если такой умный. Только зря будешь размахивать руками под потолком, словно молясь, словно отгоняя нечистых.

В заключение — один (живой, да ещё какой!) поэт научился больше не бояться ночевать на кладбище лишь после того, как проспал до самого рассвета (а куда было идти!) в Шарнеле, навестив могилу В. Мачерниса. А вот одна критикесса, недавно приглашённая на мероприятие в честь того же памятника В. Мачернису в Тельшяй, не дождалась чтений — гостиница в Тельшяй показалась ей слишком плохой. Ну, но это не помешало первому ночью

¹⁷ Stankevičius Rimvydas 2018: Mokymasis skaičiuoti. Trys. Sigutų Gedai. – Vahala. Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla, 99.

242

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Kalba poezijoje: filologija vs. biofilija

назвать обнявшуюся, возомнившую о себе и чрезмерно одухотворённую. Ну, и читаю эту чрезмерно одухотворённую (Семантические связи):

Вот ладонью коснусь неба — Простор добрый есть.

Сложенные ладони — Снова соединяются.

Критики, хорошие филологи, разумеется, видят в этом лишь литературу. Парабола, гипербола, метафорическая аллегория, метонимическая ономатопея, глагольная персонификация, синтез тезиса и антитезиса. Что угодно.

А мне, ищущему через поэзию веру и жизнь, кажется, что всё именно так, как написано. Иногда. Так и должно быть. Хотя бы иногда. Обязательно!

ФРАГМЕНТ ИЗ ПОЭМЫ

WAKIŪJA WIESZPATA

1810 г.

Божества литовцев и пруссов полюбят пастора Литвы Малой Людвикаса Мартинаса, нарекут его Едемином и вдохновят собирать песни литовников

Грасилай Блажене — за непосредственную связь через неё с Поэтами, уже пребывающими в вечности, с кривичами и их летописями, с П. Руигисом, Я. Бреткунасом, Ф. Куршайтисом и со всей вдохновляющей, гудящей, уже никогда не умолкнущей Пруссией!

§ 1

1.1.

Далеко-далеко от мыса Венте, в сторону Русне, был остров Перкунукалне.

Й. Басанавичюс, «Из жизни душ и чертей», 1898

Įžvalgos / Insights

243

GIEDRIUS ALKAUSKAS

1.2.

Эй, поднялся, поднялся, И вот поднялся Из Гилийского Местуза Жёлтый кораблик.

(П.): Эй, братец, братец, братец мой, Куда повернёт кораблик, Где паруса на кораблике?

(Перкунас): Что за тени — В темноте чиркнул спичкой, Неужели ты проснулся, Людвикас Реза?

(Людас): Лошадь без узды, Щиплет траву во дворе, И книги уложены, Как рачки на скамье.

(Л.): Вот седая матушка, Вот Пруссия, вот море, Где тайны великие Человеку открываются.

Из песни, присланной Л. Резе Я. Ф. Гертелю из Алавенай, 1828

Сигитас Геда, «В деревне коров, занесённой песком», 1987–2001

1.3.

Tawa Nouson kas tu es sei en dangon — первую строку прусских молитв можно прочитать и как шифр. У перевода был ясный адресат — древние пруссы, у которых, в свою очередь, были ещё более древние молитвы. Например, Dusų Tėve, kursai esi Antdevis... Верховный Бог: Андьяс, Ант-диевас, Ант-Дангис. Сжатая формула. В новой молитве остаются тон, эхо, глубина старой. Новый бог принимает в себя более глубокую самость.

Сигитас Геда «Разговор о лете» (дневник 2002 года, с. 317–318), 2008

244

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Kalba poezijoje: filologija vs. biofilija

1.4.

Геда был тем, кто ещё помнил небо, небесный порядок (Gdm, dnm, искусство неба).

Сигитас Геда, «Восстановление Вавилона», 1994

1.5.

Кто через тысячи лет найдёт следы твои, отчизна, Край цветущий предков, где зазвучали мои песни? Но, печальное место, всегда я любить тебя буду, Каждое сгинувшее дерево в груди своей буду нести! Ведь здесь я сам жил: среди зелёных садов и прудов Отец и мать за руки меня здесь водили, Здесь они покоятся — и, быть может, по ту сторону меня всё ещё любят.

Людвиг И. Реза

Prutena oder preussische Volkslieder, 1809

§ 2

ВТОРОЕ КРЕЩЕНИЕ ЛЮДВИКА

Угас огонь Карвайчяйской Доли! Дуновенье вернуло его — И разгневался Кривой божок, Владыка Пруссии. Свод — море, Паруса — дюны, Вихри — боль! То Гордый увидел Долю: судьбу души, слугу Господню, прусского литовца.

Божок небесный, Охотник за вспышками, Остановил ветер. Тот, что гонит ветра в драгоценную даль Моря, в дымную хлябь. Тот, что разбросал песчаные корма, равнины скорби. Тот, что исполнил древнее Проклятие седого божка, Яростного Перкунаса. Тот, что нагромоздил

Įžvalgos / Insights

245

GIEDRIUS ALKAUSKAS

Приданое карвайчам — Костяная мельница... Та, что намела (Уже — навеки!) Золотую корону...

Без шапки, с морским плугом, с дагским кнутом, Один-одинёшенек, Спустился бог В сугроб пожара, Освятить прун, До рога Вению — На сторону Руны.

В песках, словно дома, напасший песенку Людас, Louisas, (Лютеру — Ludwigs, Пию — Ludovico, Нам — Людовый Витис), сын Криступаса Довдаса Витиса из Жвайро, Апяснио, отлива Каукену.

Молвил Перкунас: – Kails Pokails Ans Par Antars! Паруса зеленеют над морями, над водами: Старик перед ребёнком, Ребёнок перед аистом! Идут по песку, сквозь месиво тел: Дуновение перед ветром, Ветер перед смертью!

С мерами времени, с топорами душителя,

Крещу, посыпаю песком Гедминов, Геда, Будь Едемом! Бог оплакивает Твою судьбу!

В напевах — рыбы, В припевках — жабы, Ласточки — выстрелы К солнцу судувиса!

Морские порядки, порядки тоски, Окованные крестами! Бытия и существования! — Исчез девун, Земли не коснувшись, Но не остыл след обожжённой стопы.

Людас ответил: – Хоть я и Мартын, Благословлённый облаткой, Тот, кто вино Поднимает не для тоста, — Прославлю Перкунаса, Сына заблудшего, Злого братца Господа Иисуса! – Принял крещение Людвикас Реза. – Песни литовцев Польются, словно молитвы! – Сияющий Лаймы песчаный алтарь.

– Я напиваюсь Не вином — морями, водами, Что обвивают розы!

246

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Kalba poezijoje: filologija vs. biofilija

И не песенку гения Веймара — немецких слов: мастера, сказителя, души пленившего.

Мне испить лишь речушек прибрежных, садов Варуне̇ и Немана. Облачиться вздохом пены — в просторах, что вздымает дыхание Бангпӯтиса.

Та речушка — словно воскресшие псы Божьи, светлые братья, залаяли бы на жуткую безвременную Смерть.

Беречь головы ятвяга, скальва; семба, нотанга — чтобы лизали руку. От врага защитить варми, надру, барта, галинда — Не ждут угощенья бургундец и ширландец!

–– Лишь Донелайтиса, батюшки, преценторы, пасторы, паны, покупайте том! «Времена» Толминкемиса и Kleinlitau (имя, как чернила, Grunau записал) —

Один гульден — пятнадцать грошей — —

Мне в родные края не пристать к морским волнам, не бродить по тропкам дюн...

Мне родина — вечности беспокойные, во тьме светлые, горькие, солёные переломы зыбей. Тайные гнёзда ветра Куршского залива.

Мне родина — Katrun saulatė, тот, кто просветляет песнь своего одиночества и взращивает её.

Мне родина — тот, кто курсирует, деревни заносимые снегом, Гилия, Русне, Тильзе, Расыте, свет, что простирается по эту сторону моря, вплети в ожерелье вечности!

Воскрес Реза. Людвикас Реза. И — Гедиминас.

2019-07

Įžvalgos / Insights

247

GIEDRIUS ALKAUSKAS

§ 3

Комментарии

3.1. Слова из песен, собранных Людвигом Резой и его помощниками. Источники: Rėza Liudvikas 1958: Lietuvių liaudies dainos I, подготовили J. Jurginis и B. Kmitas. Vilnius. Rėza Liudvikas 1965: Lietuvių liaudies dainos II, подготовил A. Jovaišas. Vilnius.

Liktis, -ies (герм.) — свеча

Žėgliuoti — плавать под парусом

Žėglus, -aus (герм.) — парус

Valdonis, -io — правитель

Medėjas, -o — охотник

Brangynas, -o (герм.) — костёр

Šėdrynas, šėdrynelė (герм.) — покрывало

Pernas, -o (слав.) — перина из перьев

Vencio ragas, -o (Vėncioragas) — мыс Венте

Namė, namė — дома

Krygė, -ės (герм.) — война

Rinčynis, -io (герм.) — рейнское вино, вообще хорошее вино

Batis, -čio (слав.) — курш, друг

Vandruoti, -ja, -avo (слав.) — путешествовать, маршировать

Катрюн — в каком направлении, в какую сторону

3.2. Контексты

«Прутена, или... стихотворение «Затонувшая деревня», перевод В. Бложе.

Энтузиазм (греч. en-theos-ousia) — божественное вдохновение.

Дагас — пожар, огонь.

Пий XIII — папа римский (1800–1823), современник Резы.

«Ляуду Витис» — языковая импровизация Чесловаса Гедгауда на тему двусоставного имени «Ludwig» («В поисках нашего прошлого», 1972. 2-е исправленное издание. Каунас, 2018). Эта последняя работа необоснованно этно-, лингво- и религиоцентрична, часто профанна в вопросах языкознания, мифологии и истории. А идеи автора в этой книге о темперации инструментов и музыке XX века даже не заслуживают обсуждения — треть книги можно выбросить из-за некомпетентности, еще треть — из-за злонамеренности. И все же в «Семи летних песнопениях» С. Геда цитирует Ч. Гедгауда!

248

Acta Linguistica Lituanica LXXI

Kalba poezijoje: filologija vs. biofilija

И тут мне пришло озарение: может ли псевдолингвистика быть хорошей поэзией? Редко, но может! Ведь Ч. Гедгауд ценится не как исследователь, придерживающийся научных методов, а как незаурядный эрудит, обладающий глубоким языковым чутьем, способностью к импровизации, чувствующий различие между живой и угасающей жизнью языка, с одной стороны, и морфологизмами и искусственными филологизмами — с другой. Нужно только читать ту хорошую треть книги. И читать так, как мы порой читаем Тацита, М. Претория, Э. Стеллу, М. Стрыйковского, А. Виюка-Кояловича, даже С. Даукантаса или Т. Нарбута. Почему бы и нет? Ч. Гедгауд, на мой взгляд, в своих лучших местах — самобытный поэт!

Криступас Довидас Вихас — учитель начальной школы в Каукенах, родственник Л. Резы, в 1785–1791 гг. приютивший осиротевшего в детстве Людвика.

Kails pokails ans par antars («Здравствуй, здравствуй один через другого») — ятвяжское (из записей Ю. Мелетия) приветствие, использованное также в оратории Бронюса Кутавичюса «Из ятвяжского камня» (1983). Оставшиеся от ятвягов замшелые камни в Литве — это топонимы Kirsnà, Gáilintas, Léipalingis и другие (Сабаляускас Алгирдас 2002: Мы — балты. Исправленное и дополненное издание. Вильнюс, 84–85).

Едминас — в 1810 г., сообщая сведения Кёнигсбергскому университету, Л. Реза указывает, что происходит из литовского рода, и дополняет свое имя литовским именем Гедиминас (Едминас). Изменение начального звука слова неудивительно. Ведь под влиянием немецкого произношения в некоторых литовских словах Восточной Пруссии вместо «янтарь» появилось слово jentaras (Сабаляускас Алгирдас 1994: Откуда они? Рассказ о происхождении слов. Вильнюс: ЛКИ, 101).

Судувы в Пруссии — в XIII веке крестоносцы переселили на Самбийский полуостров около 1600 человек из Сувалок. С тех пор в документах часто упоминается угол Судувы (Сабаляускас Алгирдас 2002: Мы — балты. Исправленное и дополненное издание. Вильнюс, 84).

Реда — образ жизни, круг времени, мировой порядок (Патацкас Алгирдас, Жарскас Александрас 2002: «Книга превращений». Каунас. Здесь тоже немало ненаучного, но это хорошая лингвистическая поэзия).

Martynas – L. Rėzos krikšto vardas. Jonas Šliūpas (Rinktiniai raštai, 1977, p. 60, perspausdinta iš 1890 m. leistos knygos) klaidingai nurodo krikšto vardą „Jonas“, o redaktorius K. Doeika taiso klaidą.

Скальд — древнеисландский поэт.

Веймарский гений — И. В. Гёте, которому Л. Реза написал по меньшей мере два письма (Реза Людвикас 1965: Литовские народные песни II, подготовил А. Йовайшас. Вильнюс, 356–365).

Varūnė, Pakalnė – Maži kaimeliai prie Rusnės (Rėza Liudvikas 1958: Lietuvių liaudies dainos I, paruošė J. Jurginis ir B. Kmitas. Vilnius, 115).

Божьи собачки, братья солнца — редкое астрономическое явление во время заката, два отражения по обе стороны светила. «Братом солнца» иногда называют и луну.

Įžvalgos / Insights

249

GIEDRIUS ALKAUSAS

Прусские племена и литовская kalbūžātė — скорбь из-за великой боли: во время Великого прусского восстания литовцы не смогли помочь братьям по духу и языку.

Фон Штирланд — выходец из Штирии; из Штирии. Например, рыцарь Андрюс фон Штирланд занимался коронацией Миндаугаса (1253 г.).

Прецентор — учитель детей в школе при приходской протестантской церкви. Тот, кто во время богослужения начинает петь раньше остальных, расширяет пространство, чтобы вместилось пение всех (лат. præcantor).

Кляйнтлав, Малая Литва — термин, впервые, вероятно, употреблённый в «Хронике Прусской земли» Симона Грунау (Грюнава) Prūsų žemės kronikoje в 1517–1526 гг.

1 гульден 15 грошей — такую цену указывает Л. Реза в обращении (написанном 1817-12-23) к друзьям литовской литературы за подписку на «Годы» Донелайтиса Metų (Реза Людвикас 1965: Lietuvių liaudies dainos II, подготовил А. Йовайшас. Вильнюс, 34; Сприндис Адольфас 1951: Literatūra ir menas, 5 августа). Адрес: д-р Л. Реза, Кёнигсберг, ул. Монету, 6.

Поступила 18 октября 2019 г.

GIEDRIUS ALKAUSAS

Vilniaus universitetas

Институт информатики

ул. Наугардуко, 24, LT-03225 Вильнюс, Литва

giedrius.alkauskas@||||||||mf.vu.lt

250

Acta Linguistica Lithuanica LXXI