Lietuvių kalba ir visuomenė: bendrasis ir terminologinis aspektai

Jonas Klimavičius

Preparing document pages…

Литовский язык и общество: общий и терминологический аспекты

JONAS KLIMAVIČIUS

Институт литовского языка

Straipsnio tema skaičiusiam Simo Karaliūno monografiją Kalba ir visuomenė (1997) gal pasirodytų reikalaujanti tik paprastos dedukcijos. Tačiau literatūros šia tema nepaprastai gausu, daug naujos (apie globalizaciją iki 1997 m. Lietuvoje dar mažai rašyta). Straipsnio autorius taip pat nestokoja minčių, ką ir kaip l i e t u v i š k o j e šios temos problematikoje reikėtų aktualizuoti ir kokius konkrečios situacijos akcentus dėlioti. Vis dėlto beveik viskas straipsnyje, nors siekiama aktualumo, dėstoma daugiausia konceptualumo lygmeniu, be jokios gausios empir ikos ir konkretikos – tai irgi svarbu, reikšminga, tvarkytina, bet tai jau kito lygmens dalykas. Šiuo atžvilgiu straipsnis labai skiriasi ir nuo Ritos Miliūnaitės knygos Apie kalbą ir mus (2006), nors jos tema ir panaši: „Visuomenės gyvenimo pokyčiai, pirmiausia – išorinis ir vidinis laisvėjimas, atsivėrimas pasauliui, nepalieka nuošaly ir kalbos. Kad geriau suvoktume, kas darosi kalboje, kaip mes ją veikiame ir kaip ji veikia mus, atrodo pravartu žvilgterti, kaip sugyvenome su savo kalba pastaruosius penkiolika metų“ (Miliūnaitė 2006: 6).

I

1. Глобализации тревожные звоны и боевые призывы уже около 20 лет звучат и в Литве. Разнообразные вопросы употребления, изменения, будущего и даже судьбы языков весьма прямолинейно связываются с глобализацией, то и дело подчёркивая это другим участившимся словом (Арнольда Тойнби) — в ы з о в ы. Конечно, можно и нужно, кое-что получается, хотя о т в е т ы звучат не столь убедительно, тем более что они довольно неконкретны. Эта прямолинейность такова, что нередко даже не заботятся понять, что же такое глобализация.

В литовское языкознание отголоски глобализации доходят с опозданием, в виде фрагментарных замечаний. Несколько подробнее, хотя и довольно кратко, но вполне точно и ясно говорит о ней Алдонас Пупкис в подразделе 6.1 «Исследования культуры речи 6», «Литовский язык в современном обществе», главы Международный

56 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:…

контекст функционирования литовского языка, раздела 6.1.1 «Глобализация» (Pupkis 2005: 206–209). Сначала отмечается, что это «явление мировой экономики», но оно «в корне меняет социальные отношения между людьми» (Pupkis 2005: 206, 207), а затем речь заходит о языке: «В обществе потребления язык приобретает новую — п о т р е б и т е л ь с к у ю ф у н к ц и ю. Эта функция явно ориентирует речевой акт на покупателя — <...>. В определённых случаях язык становится похож на упаковку — <...>. Потребительская функция ярко проявляется в рекламе» (Pupkis 2005: 207). «В обществе потребления сам язык становится товаром, <...> (Pupkis 2005: 208). Представление о том, что „глобализация вызывает локальную ответную реакцию и укрепляет локальную идентичность“ (Pupkis 2005: 208), относится лишь к числу нелёгких возможностей, а по существу является только антиглобалистским движением. Оценив глобализацию как одну из сторон международного контекста функционирования литовского языка (то есть не как прямой фактор), далее, в разделе 6.1.2 «Литовский язык в Европейском союзе», Пупкис утверждает: «Итак, все причины опасностей для литовского языка внутренние, они кроются в условиях нашей собственной жизни и наших установках. <...>. <...>. Вся политика институтов Европейского союза благоприятна для литовского языка. Нет ни одного правового акта Европейского союза, хоть сколько-нибудь ограничивающего употребление литовского языка в Литве. <....>. <...> языки всех стран (государственные) объявлены официальными языками Европейского союза. На официальных мероприятиях Европейского союза используется литовский язык, на него переводятся правовые акты и другие документы. Тем самым извне повышается авторитет нашего языка и ускоряется его развитие» (Pupkis 2005: 210). Однако в этих учреждениях «неофициальное общение ведётся преимущественно на английском языке», «во многих научных областях на нём общаются не только в частном порядке, но и официально» (Pupkis 2005: 211). В самой Литве «англоязычная научная продукция получала финансовую поддержку, а литовские научные тексты — нет» (Pupkis 2005: 211). Поэтому «необходимо активно участвовать в международных инициативах по утверждению равноправия языков» (Pupkis 2005: 211).

Отголоски глобализации достигли литовской терминологии через доклады зарубежных терминологов на организуемых нами конференциях и их статьи в журнале Terminologija. Утверждается, что наряду с глобалистским и антиглобалистским возникает и третья точка зрения: «естественного развития глобализации и общей международной материальной и духовной культуры можно достичь, если культивировать культуру на национальном или хотя бы региональном уровне: <...>» (Leitchik 2006: 34), хотя не забывают и о глобальных измерениях — «создании общего мирового языка» и «международной научной, технической, экономической терминологии» (Leitchik 2006: 34, 34–35). Это весьма абстрактные оценки. Гораздо конкретнее утверждения о языковой политике — «создание оптимального искусственного международного языка

Terminologija | 2008 | 15 5 7

создание, машинный перевод и выбор одного из наиболее часто используемых языков в качестве международного», а также «возможности политики координации конвергентного развития терминологии родственных языков» (Griniewicz 2006: 16). Непонятно, почему предлагается проблематичный машинный перевод, а простой перевод, известный европейской культуре уже более 2000 лет, забывается. Говорить о непосредственном влиянии социально-экономической глобализации на терминологию (Fóris 2006: 21) довольно прямолинейно, а то, что языки малых народов могут использовать лишь часть мировых терминов» (Fóris 2007: 53), едва ли напрямую зависит от глобализации. Верны утверждения: «Только языки, имеющие статус государственного, могут использоваться всесторонне» и «Терминология — залог сохранения языка», однако опасности — «усиление глобализации» и «практическое вытеснение национальных языков» (Пустай 2006: 41) — остаются угрожающими и постоянными.

Итак, говоря о воздействии столь угрожающего планетарного явления на язык (и культуру в целом), нельзя и дальше ограничиваться одними общими рассуждениями — необходимо глубже изучить его, его генезис, историю и прогноз.

Для начала рассмотрим энциклопедическое толкование:

глобализация — «интенсификация перемещения товаров, капитала, людей, информации и технологий между государствами мира, оказывающая влияние на различные сферы жизни. – – – <...> из-за неодинакового воздействия Δ увеличились различия в экономическом развитии стран мира. – – – – По мнению критиков Δ, укрепление связей между странами мира отрицательно влияет на культуру каждой страны, способствует исчезновению традиционных различий, унификации, стандартизации или утверждению в других странах массовой культуры доминирующего государства мира — США. Вопреки утверждениям антиглобалистов, ЕС — <...> пример показывает, что устранение препятствий для перемещения товаров, услуг, лиц и капитала не только не уменьшило культурных различий между государствами-членами, но и выявило тенденции успешного развития национальных культур (в начале XXI века обозначилась популярность ирландского языка, – – – роль Шотландии в политике ЕС) (VLE VI 2004, Ramūnas Vilpišauskas). Определение весьма благожелательное и довольно оптимистичное, но также неполное. Во-первых, содержание понятия раскрыто несколько схематично, а оценка причин и последствий явления отчасти окрашена желаемыми надеждами и целевыми ориентирами; критика приписывается только антиглобалистам. Во-вторых, в генезисе и истории явления есть пробелы, а прогноза, по сути, нет.

Другое энциклопедическое определение расставляет акценты совсем иначе: глобализация — «интенсификация и развитие человеческих и общественных связей, прежде всего экономических, вследствие чего быстро растёт взаимозависимость, значение государств и их границ уменьшается, а мир становится более целостным» (PolEncŽ 2007).

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Глобализацию осуществляют и развивают международные корпорации, интернет, вооружённые силы, способные «обнаруживать и уничтожать врагов, находящихся за тысячи километров», и неопределённое «и т. д.» (PolEncŽ 2007). Положительная черта глобализации: «„Сжатие“ мира усиливает взаимозависимость государств и формирует новое мировое сообщество, обладающее множеством общих интересов», однако отрицательно то, что «из-за единообразия мира утрачиваются разнообразие и жизнеспособность» (PolEncŽ 2007). Обоснованно выделяется глобализм — «теория международной политики, согласно которой международная политика представляет собой единый процесс, происходящий в планетарном масштабе, в котором главную и решающую роль играет господствующая мировая экономическая система — капитализм», при которой одни государства доминируют, а другие находятся в зависимости (PolEncŽ 2007). Отчасти уже действует и глобальное управление — «система и непрерывный процесс принятия и реализации всеобщих решений» — решение проблем войны и мира, охраны окружающей среды, транспорта и подобных вопросов в масштабах всего человечества (PolEncŽ 2007).

Говоря о генезисе понятия глобализации, не могу не вспомнить метафору «глобальная деревня (global village)», предложенную ещё в 1964 году канадским социологом, литературоведом и философом Гербертом Маршаллом Маклюэном (1911–1980): «Наша специализированная и фрагментарная цивилизация с её структурой центра и периферии внезапно переживает мгновенное соединение всех своих механизированных частей в органическое целое. Это новый мир глобальной деревни» (McLuhan 2003: 103). «Радио <...> продолжает вести нас в обратном направлении имплозии, или реинтеграции <...>. Крайняя форма этой имплозии, или сжатия, — образ космонавта, заключённого в крошечном пространстве, окружающем его со всех сторон. Он отнюдь не расширяет наш мир, а возвещает о том, что тот сжался до размеров деревни» (McLuhan 2003: 284). Этот образ М. Маклюэн развил в 1968 году в книге War and Peace in the Global Village (Война и мир в глобальной деревне): «Автор ещё в те времена, когда не было ни массовой компьютеризации, ни интернета, осознал, что новейшие средства коммуникации меняют прежние представления о времени и пространстве» (Kopaliński 2001). В литовском дискурсе выражение глобальная деревня встречается довольно редко и звучит как-то необычно — то так называемая, то мифическая, например: «Заслуживает упоминания ещё одна модель, <...>: Европа — не государство, поскольку государственные институты постепенно отмирают, системный порядок действует сам собой, а важнейшие повседневные задачи люди решают в своих небольших местных сообществах. Такая Европа может возникнуть, если мир действительно будет развиваться в направлении так называемой глобальной деревни, и это вполне вероятно NŽA 2008 6 286 (переводчик книги М. Б. Стегера Глобализация Э. Варейкис). <...> мир и впрямь всё больше будет походить на мифическую глобальную

Terminologija | 2008 | 15

деревню с её местными сообществами NŽA 2008 3 139 (Э. Варейкис). Первоначальное содержание глобализации было отнюдь не радужным: «Эта глобализация меняет мир: мафия обретает всё большую власть; распространяется контрабанда наркотиков; модернизация производства сокращает число рабочих мест; техническая революция наносит ущерб демократии, поскольку появляются многие миллионы асоциальных людей; люди уходят из производственной сферы в сферу услуг; профсоюзы тают; хозяйство всё больше приватизируется; растут расходы на исследования и разработки, а также на информационные технологии; бюджетная, денежная и казначейская политика становится всё более международной и глобальной» (Kopaliński 2001).

Тогда особенно выделялась одна область, обозначенная термином, похожим, но всё же отличным: глобализм — «фаза холодной войны, охватывающая период 1958–1990 годов, когда две сверхдержавы, США и СССР, соперничали за лидерство в мировой политике <...>» (Kopaliński 2001). Впрочем, теперь глобализм означает «идеологию и пропаганду глобализации».

Можно вспомнить ещё одно из первых понятий этой области — глобальную бомбу Н. Хрущёва.

Kai 1971 m. Kurtas Waldheimas, būsimasis JT Generalinis sekretorius (1972–1981), rašė savo knygą Der Österreichische Weg, sąvokos globalizacija dar neminėjo, tik mokslo ir technikos pažangos fenomenalią spartą ir pramonės revoliucijos pasaulinę plėtrą (Вальдхайм 1976: 216), taip pat izoliacijos įveikimą: „Сегодня мир пронизывают потоки информации в виде образов, звуков, широких миграций товаров, людей, стилей, идей, изобретений и – в последнее время – общественного мнения“ (Вальдхайм 1976: 217). Kurto Waldheimo garbei reikia pasakyti, kad jis gerai matė ir kitą reiškinio pusę: „тенденция к большему единству на нашей планете сопровождается глубокой заинтересованностью в сохранении самобытности народов, культур и наций. <...>, другой чертой является стремление групп, культур, наций и языков противостоять нивелирующей тенденции, <...>. Таким образом, возникают очертания мира, в котором будет и больше единства, и больше разнообразия, больше внимания к будущему и к прошлому, больше богатства и больше забот о сохранении природы, культуры и искусств“ (Вальдхайм 1976: 220). „Мир, справедливость и прогресс на нашей планете не требуют единообразия и сокрушения ценностей, унаследованных от прошлого“ (Вальдхайм 1976: 221).

Литература о глобализации огромна. Начать следует с книги, написанной в 2003 году профессором Иллинойсского университета в США Манфредом Б. Стегером

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

книги Globalization: A Very Short Introduction, Oxford University Press (Глобализация. Очень краткое введение, 2008, 208 с.). Очень краткое введение нелегко сделать ещё более сжатым, но другого выхода, кроме как решиться на это, нет.

Первый шаг — основополагающий для этой темы понятийный аппарат:

г л о б а л ь н ы й:

глобальный рынок 61, 75, 84, 103 (и интегрировать рынок 89), глобальные рынки 102 (и международные рынки 102), глобальные финансовые рынки 9, глобальные валютные рынки 80, глобальные рынки капитала 102;

глобальные обмены 144, глобальные финансовые обмены 80; глобальные инвесторы 172;

глобальная экономика 89, 102, глобальный экономический порядок 69, глобальное развитие экономики 102, глобальный порядок 149;

глобальные товарные потоки 66, глобальные потоки товаров и идей 12;

гигантские фирмы и их глобальные стратегии 86;

глобальные связи 43, глобальная взаимозависимость 24, 67;

взаимозависимость глобального и локального 27;

глобальные сети 40, 101, глобальная сеть взаимной политической зависимости 99; глобальная инфраструктура 63, глобальный интернет 164;

глобальный участник СМИ [Al Jazeera] 23;

глобальный капитализм 85, 101, глобальный потребительский капитализм 120;

глобальная экспансия коммерческих продуктов 58;

глобальные социальные структуры 101, глобальные социальные взаимодействия 42, глобальное сотрудничество 195, глобальные силы 173, глобальные проблемы 113, глобальные тезисы 148, глобальные явления 21;

глобальные процессы 25, глобальный экономический процесс 184, глобальные действия 36, глобальная среда 12, 142, глобальный уровень 85, глобальный масштаб 134, глобальная арена 118;

быстро глобализирующийся мир 19, глобализированный мир 105;

глобальный мир 36, весь наш глобальный мир 36, глобальный Юг 27, глобальный Север 40;

глобальное управление 106, глобальные органы управления 105, глобальные структуры власти 177 [В начале XXI века мир оказался в переходном положении между системой современных национальных государств и постмодернистскими формами глобального управления 106];

характер глобальных структур власти формирует также «глобальное гражданское общество» 109;

глобальные города 103 [«Глобальные города», такие как Токио, Лондон, Нью-

Terminologija | 2008 | 15

Нью-Йорк и Сингапур стремятся быть теснее связаны друг с другом, чем с большинством городов своих стран 107];

в перспективе –

глобальный парламент 111;

интегрированная глобальная правовая система, способная действовать на глобальном уровне 111;

культурная возможность осуществления глобальной демократии 111

и обильные пейоративы:

глобальная экономическая депрессия 66, глобальная экономическая нестабильность 72, глобальный экономический спад 83;

глобальные спекулянты 80, глобальное снижение уровня защиты труда 76, конфликт глобального масштаба 195;

глобальное воздействие человека на окружающую среду 136, глобальная деградация окружающей среды 135 / глобальная деградация окружающей среды 136 // глобальная деградация природной среды 175, деградирование окружающей среды 136;

глобальное потепление 137, глобальное потепление климата 142, глобальный рост температуры 138;

глобальная сеть террористов 104–105 [калашников — их оружие глобального выбора 26];

глобализация, например: глобализация мировых социальных отношений 34–35,... и глобализация организованной преступности 26,...

Автор книги так объясняет различие между глобализацией и глобальностью: «<...> Неуклюжее объединение самого процесса и условий его протекания ведёт к нелогичному определению, которое мало что объясняет. Например, широко распространено мнение, что г л о б а л и з а ц и я (п р о ц е с с) создаёт условия для ещё большей г л о б а – л и з а ц и и (у с л о в и я) и не позволяет отличить причину от следствия (=результата). Поэтому я предлагаю использовать термин г л о б а л ь н о с т ь для определения социальной ситуации, характеризующейся взаимодействиями и тенденциями в г л о б а л ь н о й экономике, политике, культуре и природной среде, <...>. Следовательно, не следует утверждать, что г л о б а л ь н о с т ь означает состояние — конечную точку, препятствующую дальнейшему развитию» (Steger 2008: 28–29). Глобализация — «как и другие отглагольные существительные с суффиксом „-изация“ (Steger 2008: 30) — обозначает процесс действия.

Globalizacijos terminas pradėtas vartoti XX a. septintajame dešimtmetyje (Steger 2008: 28), nors globalizacijos istorija sparti globalių mainų plėtra šuoliu pradėjusi aštuntajame dešimtmetyje (Steger 2008: 44).

Хотя термин глобализация относится только к современности, уже давно «в мире множатся взаимосвязи, позволяющие признать и подтвердить общее

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

visiems žmogiškąją prigimtį“ (Steger 2008: 12), todėl „globalizacija yra tokia pat sena, kaip ir pati žmonijos istorija“ (Steger 2008: 45). Globalizacijos chronologija (Steger 2008: 46) pradedama, kai žmonės pasiekė kiekvieno žemyno įvairias vietas. Skiriami jos 4 periodai: priešistorinis (10 000 m. pr. Kr.–3500 m. pr. Kr.), priešmodernėjimo (3500 m. pr. Kr.–1500 m.), ankstyvasis modernėjimo (1500 m.–1750 m.), modernėjimo (1750–1970) ir dabartinis (nuo 1970); laikotarpį nuo 1960 m. kai kas apibūdina kaip „radikalios politikos taisyklių ir valdymo „deteritorializacijos“ (Steger 2008: 95) laiką.

Заглянув в будущее, можно напомнить: «глобализация необратима» (Билл Клинтон) (Steger 2008: 152). И сказать: но!..

Для начала можно назвать 4 (3+1) особенности глобализации:

1) это — «многообразное образование социальных процессов» (Steger 2008: 10),

2) это «не просто объективное явление, а множество мнений» (Steger 2008: 10), и «концептуализация глобализации сама по себе представляет собой непрерывный процесс, а не статику» (Steger 2008: 30),

3) это — «географически ограниченный и неравномерный процесс» (Steger 2008: 40),

4) выделяется и «идеология, наделяющая концепцию глобализации неолиберальными ценностями и смыслами» (Steger 2008: 145) — это глобализм.

Манфред Б. Стегер, прежде всего отметив «фундаментальную неопределимость глобального» (Steger 2008: 29), предлагает следующее определение: «Глобализация — это многомерный набор социальных процессов, который создает, умножает, дифференцирует и усиливает социальную взаимозависимость и социальный обмен и одновременно позволяет глубже осознать крепнущие связи между локальным и отдаленным» (Steger 2008: 36). Профессор социологии Питтсбургского университета Роланд Робертсон дает предельно краткое определение: «Глобализация как концепция возникает из сжатия мира и растущего осознания мира как единого целого» (Steger 2008: 33). Еще короче это выражено известной фразой: «Глобализация сжимает пространство и время» (Steger 2008: 35).

Теперь можно перейти к более подробному (хотя и предельно краткому) рассмотрению структуры глобализации, в которой мы найдем и наиболее важную для нас культурную и языковую глобализацию:

Э к о н о м и ч е с к а я (69) или э к о н о м и к и (74) глобализация нередко, особенно критиками, описывается как «глобализация корпораций» или «глобализация сверху» (84).

Если экономическую глобализацию назвать двигателем, а технологии — топливом,

Terminologija | 2008 | 15

финансы — кислород, мировые рынки — дороги, тогда политическая глобализация (94) была бы двигателями — колёсами или гусеницами. Больше здесь нечего задерживаться, стоит лишь обратить внимание на одну яркую мысль: «<...>, Вильсон неохотно узаконил радикальные националистические силы, подтолкнувшие великие державы к следующей войне глобального масштаба» (Steger 2008: 99). Глобализация объявляется необратимой, но не без войн (хотя теперь — уже локальных)?..

Культурная глобализация (112), по мнению некоторых комментаторов, «составляет суть современной глобализации» (Steger 2008: 113), по мнению других — пессимистов-гиперглобалистов, — «мы не приближаемся к культурной радуге, отражающей различия культур мира. Мы наблюдаем (=Видим) скорее распространение некой всё более гомогенизированной популярной культуры, <...>» (Steger 2008: 114). Ещё Гёте ввёл понятие мировая литература (Fridental is 1977: 651); оно распространилось и закрепилось, однако его суть — оригинальность и уникальность, национальная самобытность и, особенно, универсальность — в этом смысле В. Белинский уже употреблял выражение мировой поэт (Bielinskis 1948: 288–289), поэтому понятие глобальная культура (113) кажется ужасным contradictio in adjecto. Хотя для автора книги «распространение американской популярной культуры, похоже, не остановить» (Steger 2008: 115), а новый американец «Фрэнсис Фукуяма открыто приветствует распространение англо-американских ценностей и образа жизни, сравнивая американизацию мира с развитием демократии и свободного рынка» (Steger 2008: 118), усилия противостоять «культурному империализму» (Steger 2008: 11) — наплыву американской популярной культуры — не ослабевают и отчасти приносят плоды, а старый американец Роланд Робертсон утверждает, что «культурная глобализация всегда проявляется в локальном контексте», «речь идёт не о „глобализации“, а о „взаимодействии глобальных и локальных элементов“» и «отвергает тезис о культурной гомогенизации» (Steger 2008: 120). Другое дело — культурная «гибридизация, наиболее очевидная в моде, музыке, танце, кино, культуре питания и языке» (Steger 2008: 120) [кстати, культура питания новых литовцев рабская, обезьянья и ужасающе эклектичная...]. Глобальные культурные потоки (120, 122) — явление несомненное, глобальное культурное пространство (122) — маловероятное, а глобальная культура была бы обеднением культуры (в лучшем из худших случаев).

Средства массовой информации как явление культуры, если они только коммерческие, то есть некультурные, лишь тогда являются глобальными СМИ (122): «возникновение глобального рынка коммерческих СМИ способствует глобальной олигополии» (Steger 2008: 123) — тогда телевизионные программы превращаются в глобальный „рынок болтовни“ (Steger 2008: 123), а их «распространяемые ценности не только обеспечивают бесспорную культурную гегемонию массовой культуры, но и способствуют деполитизации общественной жизни, ослабляют

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

bendruomenės vidinius ryšius“ (Steger 2008: 129). Žurnalistikos doktrina – žinių ir verslo interesų atskyrimas – paminama ir pakasama.

Глобализация языков (129) по сути представляет собой глобальные тенденции использования языков (129):

сокращение числа языков в отдельных частях мира,

миграция языков (вместе с мигрантами),

роль туризма и особенно интернета в распространении и доминировании некоторых языков,

международные научные публикации на «языках глобального интеллектуального дискурса» (Steger 2008: 130).

Возрастает значение английского, китайского, испанского и французского языков, а английский язык считается lingua franca XXI в. лингва-франка (132).

Идеологическое измерение глобализации (143) — это уже упомянутый глобализм (145). Пропаганда глобализации (145) опирается на 5 лозунгов:

1) глобализация — это либерализация рынка и глобальная интеграция (Steger 2008: 148),

2) глобализация неизбежна и необратима (Steger 2008: 152) [«похоже, силы глобализма возрождают парадигму XIX века об авангардной роли англо-американцев» (Steger 2008: 155)],

3) за глобализацию никто не отвечает — её определяет «невидимая рука рынка» (Steger 2008: 155),

4) глобализация приносит пользу каждому (Steger 2008: 158), однако: «Даже данные Всемирного банка показывают, что разрыв в доходах между отдельными народами растёт быстрее, чем когда-либо прежде» (Steger 2008: 159),

5) глобализация способствует распространению демократии во всём мире (Steger 2008: 166), однако: «Чем больше стран становится демократическими, тем чаще американский бизнес выбирает диктаторские страны» (Steger 2008: 169).

Итак, вывод в целом антишаблонный: «Глобализация состоит из множества убедительных сказок, пропагандирующих неолиберальные взгляды, формирующих коллективное сознание и популярно понимаемую идентичность» (Steger 2008: 170).

В разделе Вызовы глобализму (171–195) утверждается: «Глобализм — господствующая идеология нашего времени — внедрил в сознание многих людей в мире неолиберальное понимание глобализации, которое, в свою очередь, было усилено и подтверждено мощными политическими институтами и экономическими корпорациями» (Steger 2008: 171). Хотя это явление понимается как «американская глобализация» (173) или американизация мира (173), усматривается опасность и для традиционного уклада самой Америки: «В последние годы в Америке значительно увеличилось число националистических организаций, <...>. <...>. Считая глобализм чуждой и безбожной идеологией, постепенно поглощающей их страну, они опасаются, что транснациональные силы безжалостно разрушают „традиционный американский образ жизни“ (Steger 2008: 176). И вполне обоснованно делается критический вывод: «Разрыв между идеологическими лозунгами и реальным человеческим опытом может привести к кризису господствующей парадигмы» (Steger 2008: 171). Здесь понятийный аппарат глобализации существенно пополняется:

Terminologija | 2008 | 15 6 5

и безбожная идеология, постепенно поглощающая их страну; они опасаются, что транснациональные силы безжалостно разрушают «традиционный американский образ жизни» (Steger 2008: 176). И вполне обоснованно делается критический вывод: «Различия между идеологическими лозунгами и реальным человеческим опытом могут привести к кризису доминирующей парадигмы» (Steger 2008: 171). Здесь понятийный аппарат глобализации существенно дополняется:

globalistai 151–153, 155, 166, 174;

antiglobalistai 173, 175, 207, antiglobalistų aljansas 185, antiglobalistiniai judėjimai 198, antiglobalistiniai protestai 170, antiglobalistinės nuostatos 176, antiglobalistinės nevyriausybinės organizacijos 175;

hiperglobalistai 101–103, 205, optimistiniai hiperglobalistai 118, hiperglobalistų stovykla 95, hiperglobalistinė pasaulio be sienų prognozė 104, hiperglobalizacija 205, 206 (2x);

глобальные различия в богатстве и благосостоянии 171, глобальное неравенство 174, 200, «жертвы глобализации» 179, корпоративная глобализация 180, глобальная солидарность 173, «глобализация снизу» 174.

Дело также в том, что «даже те, кто противится модернизации, не могут вырваться из процесса глобализации, который публично осуждают. Чтобы распространять свои взгляды и привлекать новых сторонников, антимодернисты вынуждены пользоваться инструментами (то есть средствами) глобализации» (Steger 2008: 25).

Глава 8 Прогнозы будущего глобализации (196–201), поучительно начиная с прошлого: «„золотым веком“ глобализации был период с 1860 по 1914 год, <...>. <...>. <...>. Великобритания — величайшая мировая сверхдержава — распространила по всему миру свою политическую систему и культурные ценности. Однако все сосредоточенные усилия по созданию рынка, контролируемого Британской империей, обернулись жестоким ответным ударом по глобализации и закончились Первой мировой войной» (Steger 2008: 197). В своем исследовании Великое преобразование (1944) Карл Поланьи высказывает мысль о том, что антиглобалистский «партикуляристский протекционизм» внезапно проявился в наиболее крайних формах итальянского фашизма и германского национал-социализма» (Steger 2008: 198)¹. Говоря о возможностях превращения глобализации в подлинно демократический и основанный на равенстве мировой порядок, среди прочих мер упоминают план глобального развития (201).

Книга известного американского политолога Збигнева Бжезинского Неуправляемый мир имеет явно критически ориентированный подзаголовок Глобальный хаос накануне XXI века (Вильнюс, 1998, XVI+240 с.). О самой глобализации в ней

¹ Это страшное прошлое заставляет осторожно относиться к подобному ожиданию лучшего будущего: «После волны глобализации обычно всегда приходит волна национализма — об этом свидетельствует история Европы» (Vaišnienė 2004: 7 48).

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

не пишется (упоминается лишь глобализация политической морали 91), однако глобальных явлений очень много и они разнообразны:

глобальная политика XIV, 99, 221, глобальное политическое пробуждение XI, 53, 54, 75, 95, 154, глобальное пробуждение человечества XIII, глобальное политическое сообщество 51, глобальная политическая перспектива 55, глобальный политический консенсус 84, глобальная политическая сила 87, глобальный консенсус 226, глобальный политический процесс 91(2x), 92, 94, 99, 130, 147, 152, 153(2x), 223, 227, глобальный процесс 100, глобальный процесс политической взаимозависимости 97, глобальная миниатюра политики 97, глобальный политический вес 134, глобальные политические проблемы 220, глобальная геополитическая динамика 200;

глобальная мощь XIV, 48, 85 (Часть третья. Несравненная глобальная мощь 85–148), 87, 90, 97, 105, 117, 152, 164, 197, 207, 225, глобальная мощь Америки 100(2x), структура глобальной мощи 3, сдвиги в глобальном распределении мощи 154, глобальное бессилие 97;

глобальная власть (: глобальная мощь Америки еще не означает глобальной власти Америки) 100;

глобальное экономическое влияние 87, глобическое экономическое процветание 211, глобальное экономическое и финансовое превосходство 121, глобальное экономическое лидерство 124, глобальный экономический раскол 210;

глобальный военный потенциал 87, глобальная культурная и идеологическая привлекательность 87, глобальная привлекательность 115, глобальное первенство 103, глобальный авторитет 102, 116, 127;

глобальная сверхдержава 97, 124, 125, государство с глобальной миссией спасения 83–84, глобальная конфедерация 152, глобальная иерархия 37, 97, глобальная анархия 197, глобальный беспорядок (Часть четвертая. Проблемы глобального беспорядка 149–200), глобальная катастрофа 185;

глобальная система 198, глобальная реальность 153, глобальный status quo 199, 206;

глобальная стабильность 133, глобальная нестабильность XIV, 167, глобальная роль 129(2x), глобальное внимание 193, глобальное воздействие 100, глобальное влияние 206, глобальное сотрудничество 100, 200, глобальный консенсус 48, глобальные дела 206, глобальные беседы 94, 132;

глобальное мышление 94, глобальное восприятие XV, глобальные взгляды 226;

глобальная бедность XVI, глобальная несправедливость 77, глобальное неравенство 115, 154, 182, 183, глобальные различия 84, глобальное восстание масс 198, глобальная сплоченность 77, глобальная социальная сплоченность 77, глобальный раскол 211, 226;

глобальные перемены X, 89, 111, 151, 231, глобальный идеологический вызов 155, глобальные социальные проблемы 81, глобальный обмен в сфере образования 94;

Terminologija | 2008 | 15

6 7

глобальное телевидение 49, глобальная охрана окружающей среды 221; глобальное лидерство Америки 101, глобальное превосходство Америки 111, глобальные преимущества Америки 115, глобальное первенство Японии 125, глобальный статус Японии 129; глобально значимая система ценностей XIV, глобально деструктивный 151, более глобально ответственный 224.

Как мы видим, целенаправленно и обоснованно критический взгляд Бжезинского выражается в негативных понятиях — глобальная несостоятельность, глобальная нестабильность, глобальная несправедливость, глобальное неравенство, глобальная бедность, глобальный экономический раскол, глобальный хаос, глобальное восстание масс. Эту критику венчает глобальный кризис духа 230 (и всеобщий кризис духа 54). Направление надежды указывает нравственный императив: «<...> человечеству, если оно хочет управлять своей судьбой, необходимы моральный компас и чувство меры или равновесия» (Brzezinski 1998: 228).

Завершая этот теоретический и критический обзор глобализации, можно сказать, что глобальные амбиции существовали ещё до появления и утверждения обсуждаемых явлений. Например: <...> для вдохновителей революции сумятица перемен и переустройств — единственная стихия, которую они любят; они могут обойтись без хлеба, только дай им какую-нибудь глобальную мысль мирового масштаба (Pasternakas 1991: 315).

С другой стороны, глобализацию может нейтрализовать или даже остановить концепция, сформулированная в книге Сэмюэла П. Хантингтона (1927–2009) 1996 года «Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка» (The Clash of Civilizations and The Remaking of World Order): «после окончания холодной войны и господствовавшего в её период идеологического противостояния либерализма и коммунизма международные конфликты будут определяться главным образом культурными и цивилизационными различиями между Западом и Востоком, христианством, конфуцианством, исламом, индуизмом и другими [цивилизациями]» — «государства, принадлежащие к одной цивилизации, будут объединяться в региональные союзы» (PolEncŽ 2007).

В книге профессора Лидсского университета Великобритании в 1971–1990 гг., позднее почётного профессора Зигмунта Баумана (род. в 1925 г. в Польше), написанной в 1998 г., Глобализация: последствия для человека (2002; 2-е изд. 2007, Вильнюс, 208 с.) к понятийной системе добавлено не так много понятий; в целом их немного:

«глобальные люди» 9, глобальные элиты 11, глобальная элита 84, глобальная элита 152, глобальная элита 189, «глобализированная» элита 154, «глобальность» элиты 189, глобализированные интеллектуалы 9, глобальные предприниматели, глобальные менеджеры культуры и глобальные учёные 136, глобализированная верхушка 10, превосходство глобальных сил 187, глобализируемый мир 118, «глобализируемый» мир 153, «глобализирующийся» мир 153;

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:…

глобализированная экономика 11, «глобализация» всех аспектов экономики, глобальные компании 106, глобальные финансы 106, 181, глобальные финансовые рынки 103, глобальный капитал 106; глобализация рынков и информации 109, глобальная информационная сеть 32;

глобальные законы 198, «глобальная политика» 97, «глобальный порядок» 91, 98, глобальные дела 92, 93, глобальные явления 156, глобальные свободы 192, глобальная свобода передвижения 107, 183, глобальные горизонты 98, глобализирующие тенденции 105, «глобализирующие» процессы 109, глобальные символы 154, «глобальная сцена» 97, 99;

глобальные инициативы и замыслы 94, глобальные последствия 94.

Новыми являются противопоставления:

глобальность и локальность 183, глобальный и локальный полюса иерархии 183;

«локальный» глобализированный мир 9;

внутренний и глобальный рынок 102;

глобальные причины локальной бедности 115:

Г л о б а л и з а ц и я дробит так же, как объединяет; она разделяет, объединяя <...>. <...>, начинается процесс «л о к а л и з а ц и и», который определяет пространство 8. <...> всё быстрее разрушается коммуникация между всё более г л о б а л ь н ы м и и экстерриториальными элитами и всё более л о к а л и з у е м ы м и остальными людьми 10. <...> образ «г л о б а л ь н о г о порядка» рассеялся и превратился в общую сумму локальных порядков, <...> 98. Богатство г л о б а л ь н о, а бедность — л о к а л ь н а, <...> 115. Путешествия г л о б а л ь н ы х финансовых ресурсов 116 и л о к а л ь н ы е следы, оставляемые этими путешествиями, <...> — разрушение локальных экономик 116. Г л о б а л ь н ы й закон, л о к а л ь н ы е порядки (название главы) 156. Г л о б а л ь н ы й масштаб выбора инвесторов, в сравнении со строго л о к а л ь н ы м и ограничениями в выборе поставщиков «рабочей силы», создаёт эту асимметрию, которая, в свою очередь, обосновывает господство первых 159.

Кстати, это противопоставление одновременно является и единством — глокализацией: «То, что для одних является свободным выбором, на других обрушивается как жестокая судьба. А поскольку число этих „других“ неуклонно растёт и они погружаются во всё более глубокое отчаяние, порождённое существованием без проблеска надежды, можно говорить о „глокализации“ (удачный термин Роланда Робертсона, выражающий неразрывное единство „глобализирующего“ и „локализующего“ решений, — <...>» (Bauman 2007: 109).

Это болезненное и несправедливое противопоставление нередко выражается и иначе: «<...> технологическое устранение временных / пространственных расстояний не гомогенизирует человеческое существование, а скорее поляризует его. – – – Для одних это предвещает свободу создавать с м ы с л ы, а других обрекает на б е с с м ы с л и ц у. В настоящее время одни, если захотят,

Terminologija | 2008 | 15

6 9

могут уехать — неважно, из какой местности, а другие беспомощно наблюдают, как единственное место, где они живут, уходит у них из-под ног» (Bauman 2007: 33). «<...> глобализация — это парадокс: давая очень многое небольшой группе, она оттесняет и маргинализирует две трети населения мира» (Bauman 2007: 111). «Широко известная и вызывающая всё большее беспокойство поляризация мира и его жителей поляризация <...> — это следствие той же глобализации» (Bauman 2007: 143). «Когда целые народы лишаются своих ресурсов, это называют „содействием свободной торговле“; когда семьи и общины лишаются средств к существованию, это называют „сокращением штатов“ или просто „рационализацией“» (Bauman 2007: 186). <...> фрагментация и отстранение «внизу» и глобализация «наверху» — близнецы (Bauman 2007: 193).

Итак, Бауман предлагает довольно убедительную платформу антиглобализма. Как и Бжезинский, он говорит о глобальном хаосе: «Образ глобального хаоса, вероятно, отражает новое понимание (которому способствовал, хотя и не обязательно стал причиной, внезапный конец политики блоков), согласно которому вещи, прежде казавшиеся прочно контролируемыми <...>, в сущности, стихийны и случайны» (Bauman 2007: 91). «Глобализация — это другое название „нового мирового хаоса“ [так называется книга этого автора] Кеннета Джоуитта» (Bauman 2007: 93). Бауман рассматривает глобализацию не как неудачу или искажение воплощения хорошей идеи, а как нечто в корне ошибочное: «мировые дела неопределённы, неуправляемы и пущены на самотёк» (Bauman 2007: 92). Глобализацию он понимает как отклонение от первоначальной идеи универсализации, которая «означала надежду, намерение и решимость установить порядок», «провозглашала намерение изменить мир и сделать его лучше, чем он был, а изменения и улучшения распространить в глобальном масштабе, на всё человечество» (Bauman 2007: 93). Бауман объясняет, как получилось, что всё пошло так плохо; здесь нас интересует лишь неудачный результат: «„Глобализация“ — это не то, что все мы или хотя бы самые инициативные и изобретательные хотим и надеемся делать. Глобализация — это то, что происходит со всеми нами» (Bauman 2007: 94). Автор с горькой иронией говорит и о бессилии государства перед всемогуществом глобализации: «В кабаре глобализации государство исполняет стриптиз, и в конце представления остаётся лишь с самым необходимым — собственными репрессивными силами <...>, — так национальное государство становится простой охранной службой крупных корпораций...» (Bauman 2007: 103). «Слабые квазигосударства нетрудно заставить играть (полезную) роль местных полицейских участков; <...>» (Bauman 2007: 106). «Бедность криминализируется» (Bauman 2007: 190), а «заключение под стражу скорее является альтернативой занятости: способом избавиться от значительной части населения

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

dalies (ar ją neutralizuoti), <...>“ (Bauman 2007: 169). Tai globalizacijos atstumtieji bei globalizacijos atliekos (171).

Теперь, когда даже в Литве пишут книги о том, что политика без ценностей безнравственна (Jokubaitis 2008), регент Апостольской пенитенциарии Ватикана монсеньор Джанфранко Джиротти говорит о социальных грехах, связанных с глобализацией: «Генетические манипуляции, загрязнение окружающей среды, социальное неравенство, невыносимая социальная несправедливость — вот новые формы греха, возникшие на горизонте человечества, словно венчающие неудержимый процесс глобализации. — — — Иными словами, сегодня покаяние понимается скорее в социальном плане, особенно после того, как социальные отношения ослабли и усложнились. И это одно из последствий глобализации» (Nuodėmė 2008: 12 6).

Краткий вывод из этого обзора и оценок мог бы быть таким: глобализация — исторически закономерное явление, однако неизбежны и связанные с ним большие негативные последствия, среди которых — быстрое и резкое сокращение числа языков мира и их распределение на мировые, региональные, официальные / государственные и бытовые языки с ограниченными функциями (всё это — вечные процессы), хотя на словарный состав или грамматику сохраняющихся языков оно влияет не напрямую, а лишь как роковой контекст или неблагоприятный фон.

В литовском дискурсе оценки глобализации и глобализма лишь иногда становятся предметом рационального обсуждения: «Национальную культуру спасёт не замкнутость, а экспансивность, вхождение в среду современных наций и разумная открытость ей. Говоря о наследии народа сегодня, а тем более завтра, необходимо отдавать приоритет утверждению, а не отрицанию (Treinys 2000: 18). Но этого невозможно добиться в одиночку, без „партнёров по доброжелательному обмену, союзников по культуре“, которыми могли бы быть „люди и народы, не желающие утратить своё лицо и стать всего лишь потребителями макдональдсовской культуры и культуры телепузиков“ (Treinys 2000: 18). Террористические антиглобалисты не могут быть союзниками: они „стремятся превратить национальную идентичность в орудие мести, террора или иной агрессии, поэтому <...> служат удобным для апологетов тотальной глобализации аргументом для отрицания любых проявлений идеологии национальной идентичности“ (Treinys 2000: 20).

В публичном дискурсе понятий глобализации и глобализма совсем мало; например: глобализирующийся мир MokslL 2008 6 2, глобализированная экономика NŽA 2008 11–12 480, глобализация мировой финансовой системы Vd 2008 45 13, массовая глобализация Vd 2008 24 53, цунами глобализации Vd 2008 15 38, тёмная сторона глобализации NŽA 2008 11–12 501, «глобальная власть» Vd 2008 31 41, глобальный порядок NŽA 2008 11–12 501, глобальная коммерция L ir M 2008 44 3,

Terminologija | 2008 | 15

7 1

глобальная культура GŽ 2008 1 1 25, глобальная мода L ir M 2008 44 3, глобальная безопасность NŽA 2008 11–12 501, глобальный прагматичный мир NŽA 2008 6 286. Сейчас особенно актуальны негативные явления: глобальное потепление Sav su TV 2008 33 15, угрозы глобального масштаба MokslL 2008 16 7, глобальный кризис Sav su TV 2008 11 6, кризис глобального капитализма NŽA 2008 11–12 501, глобальный финансовый кризис Sav su TV 2008 46 16, глобальное подорожание Sav su TV 2008 11 6, глобальный спрос на продукты питания Sav su TV 2008 11 7. Такое малое количество понятий свидетельствует о слабом понимании значения глобализации. Чаще всего пишут и показывают беспорядки и буйства антиглобалистов. Только Донатас Каткус осмеливается заявить: Я — антиглобалист в культуре L ir M 2008 44 3.

В заключение — два сугубо языковых замечания. Основное понятие глобализация системно требует и прилагательного глобальный (но не глобализационный), а не всеобщий, например: пандемия коррупции, глобальное взяточничество Vd 2008 51 45, и употреблённое рядом всеобщее взяточничество — будто не то. Весьма сомнительно, уместно ли заменять компьютерный термин интернационализация — «проектирование программного обеспечения и его структур данных таким образом, чтобы всё это можно было легко адаптировать к различным языкам и культурам» EncKompŽ 2005 — на глобализацию, например: «Большие надежды возлагаются на возможности применения информационных технологий в управлении знаниями, где понятие локализации приобретает всё большее значение <…>. <…> локализация означает адаптацию продукта к языку и культуре. Локализация — не то же самое, что глобализация (адаптация рыночных стратегий к требованиям всех регионов) или интернационализация (создание продукта, например программного обеспечения, которое можно было бы адаптировать к требованиям различных мест)» (Crystal 2005: 148). Глобальное имя, глобальная переменная не вызвали бы возражений.

2. Сосредоточение всего внимания исключительно на воздействии (вызовах) глобализации крайне ошибочно не только из-за своей односторонности, но и из-за умолчания о других важных факторах.

Их было немало, и они были разными.

За железным занавесом стремительно процветали отвратительные явления XX века, которые хотя бы отчасти можно отнести к неблагоприятному, иррациональному фону функционирования языка вообще и конкретных языков, особенно малых: культ потребления и концентрация капитала — «это бархатная тирания демократии XX века. – – – Сегодня человек выражает смысл своего существования через покупки. Гипермаркеты — святилища нашего культа покупок. – – – Капитализм конца XX века создаёт потребности, <…>»; общество потребления — «В обществе потребления обязательно должны существовать две-

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

рабов своих разновидностей: рабов привычки и рабов зависти». Так писал в книге «Tools of Conviviality» (1973) Иван Иллич (Illich; род. 1926)»; массовое общество — «критически оцениваемое современное общество — безвольное, конформистское, не имеющее ни идеалов, ни традиционных ценностей, стремящееся лишь к материальной выгоде, пассивное, отчуждённое, забюрократизированное, поддающееся пропаганде и рекламе. <...>»; одноразовая цивилизация — «расточительная, неэкономная, безрассудная цивилизация XX века, всё больше приобретающая вещей, даже не очень нужных, которые после однократного использования приходится выбрасывать, <...>. – – –»; маркетинг (англ. marketing) — «<...>. Он требует <...> анализировать психологию потребителя и уметь воздействовать на неё, формировать потребности общества <...>»; реклама — «— — — реклама XX века больше не основывается на рациональных доводах. В ней редко говорят о свойствах товара, чаще же апеллируют к характеру потребителя, воздействуют на его слабости, мечты, желания и страхи». «<...> В 70-е годы XX века расцвело искусство телевизионной рекламы, использовавшее более изощрённую риторику и утончённый стиль. Методы телевизионной рекламы переняла и политическая пропаганда: для неё важнее стал телевизионный образ политика (image), чем то, что он должен сказать. В 80-е годы методы телевизионной рекламы уже влияли и на многие художественные фильмы — <...>»; агитатор — «Искусство агитатора — притвориться таким же глупым, как его слушатели, чтобы они считали себя такими же умными, как он» (Карл Краус (1874–1936), австрийский драматург, поэт и публицист), <...>»; средства массовой информации (англ. mass media) — «средства информирования общества, <...>. Теория утверждает, что средства массовой информации эффективны лишь тогда, когда у них много слушателей (читателей, зрителей), достаточно образованных, чтобы понимать получаемую информацию и интересоваться ею. Однако <...> большинство получателей информации ищут в них не столько знания, сколько самые дешёвые развлечения. Поэтому организаторы СМИ, живущие в основном за счёт рекламы, вынуждены предлагать информацию похуже, более низкого уровня, <...>. Всё это, надо полагать, обедняет интеллект менее устойчивых потребителей информации, особенно детей и молодёжи, и портит их вкус»; массовая культура (англ. mass culture) — «термин, появившийся в США в начале 50-х годов XX века: он обозначает совокупность интеллектуальных, художественных и развлекательных публикаций, характерных для современного урбанизированного общества и предлагаемых массам средствами массовой информации. Эти публикации упрекают в низком интеллектуальном, эстетическом и моральном уровне, в вульгаризации и упрощении произведений <...>»;

Terminologija | 2008 | 15

7 3

трёхминутная культура — «лавина коротких поверхностных сообщений, забивающая голову среднему получателю информации из радио, телевидения, интернета и выбивающая его из колеи; обычный гражданин уже не в состоянии внимательно следить за одной темой дольше 3 минут. Зная это, ведущие телепередач (...) даже самый интересный и содержательный комментарий специалиста прерывают через три минуты, не давая ему добраться до сути <...>»;

создание звёзд — «<...>. Важнейшим качеством кинозвезды стали не столько актёрские способности и талант, сколько её аура, ореол вокруг звезды, способность очаровывать публику личным обаянием, физической привлекательностью, сексуальностью. В Голливуде <...> были специалисты, способные создать звезду как недосягаемый объект мечтаний, с которым зритель хотел бы себя отождествить, как один из архетипов современной мифологии, меняющийся вместе с модой и обычаями. – – –» (Kopalįnski 2001).

Общий знаменатель всех этих явлений — примитивизация человека и его жизни. Подобные искажения хорошо дополняют и подчёркивают цитаты века: «Нынешних знаменитостей невозможно ни пристыдить, ни унизить. То, что когда-то называлось стыдом и унижением, теперь называется рекламой» (из книги П. Дж. О’Рурка (P. J. Rourke; род. 1947) «Gine War a Chanse» («Дайте войне шанс»; 1992)) (Kopalįnski 2001: 79). «(То, что) интересно, сегодня важнее правды; то, что странно и волнует, одолевает подлинное. <...>. В действительности в нашем веке нет ничего дешевле истины. А истина, несомненно, обязывает». Так утверждал французский писатель Рене Домаль (René Daumal; 1908–1944) <...>» (Kopalįnski 2001: 173).

Filosofas Karlas Raimundas Popperis (1902–1994) paskutiniame savo darbe – esė Nepiktnaudžiauti televizija (paskelbtame 1995 m.) nustatė televizijos maro diagnozę: „<...> televizija yra blogio jėga, ji galėtų tapti gėrio jėga. Deja, tai beveik neįtikimas dalykas. Priežastis paprasta: apskritai bet kokią kultūrinę jėgą yra be galo sunku priversti tarnauti gėriui“ (Popper 1995: 14). Kol televizijų konkurencija buvo nedidelė, tol ir paklausa buvo maža, tad „pirmaisiais savo gyvavimo metais laidų kokybei televizija buvo kur kas reiklesnė“ (Popper 1995: 15). Dabar gausybė k o m e r c i n i ų televizijų varžosi, kad „prisiviliotų kuo daugiau publikos, o šis siekimas, savaime suprantama, jokių auklėjamųjų tikslų neturi“ (Popper 1995: 14). Žiūrovų masėms jų nė nereikia – tik circenses. Kultūros paklausa nedidelė... Transliuotojams rūpi pelnas, o jį užtikrina reklama, duodama į tas laidas, kurių žiūrimumo rodikliai aukšti. Popperis greičiausiai klysta, kad transliuotojai n u o š i r d ž i a u s i a i įsitikinę, jog rodyti reikia tai, ko žmonės nori. Žiūro-

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Зависимость от телевидения у людей, особенно у детей и подростков, а также у пенсионеров, действительно нездорова. Парадокс: конкуренция в производстве обеспечивает качество товаров, а конкуренция телеканалов снижает качество передач.

Ненамного выше стоит американизация культуры — «Одно из важнейших событий в культуре XX века состоит в том, что изменилось направление трансатлантического влияния. Культура США, которую до начала столетия питала Европа, затем сама захлестнула Европу и весь мир вместе с экономическим и политическим влиянием, обусловленным двумя мировыми войнами и вызванным ими упадком Европы, тем более что США очень помогли и выиграть эти войны, и восстановить разрушенное ими». Проявления этой культуры — джаз, рок, поп-музыка, голливудские фильмы, вестерны, сериалы, триллеры, криминальные фильмы, автомобили, навязчивая реклама, мыльные оперы, фастфуд, джинсы. «Под англосаксонским влиянием язык неузнаваемо меняется» (Kopaliński 2001).

Франция пытается сопротивляться, но результат — франгле — «французский язык, в котором множество английских слов и выражений. Это название, составленное из французских слов français (по-французски) и anglais (по-английски), около 1965 года популяризировал профессор сравнительного языкознания Сорбоннского университета Рене Этьямбль (René Etiemble), <…>. Профессор призывал заменять английские слова французскими, <…>. <…>. В современной Польше газета «Gazeta Wyborcza» в ноябре 1996 года выступила с инициативой полонизировать английские термины; ей помогали и читатели, но результаты оказались не слишком радостными: <…>» (Kopaliński 2001).

Другой результат — деревянный язык — «такой язык, в котором полно банальностей и набивших оскомину фраз. <…>» (Kopaliński 2001).

Эти явления после падения железного занавеса нахлынули и на Литву, чей истощённый духовный мир, к сожалению, воспринимал всё западное только как хорошее. Впрочем, не всё было прежде неизвестно. Что-то примитивно высмеивала советская антиамериканская пропаганда, кое-что было известно из более серьёзного литовского философского дискурса, что-то — из нашей эмигрантской публицистики. Но серьёзная критика часто приходила с опозданием. Уже в 1969 году в Америке один из основоположников литовской эссеистики и проницательных публицистов, поэт Йонас Айстис, писал: «Реклама — великая сила современности, перед ней должны склониться все конфессии, все престолы и все державы» (Aistis 1991: 418). Следует также упомянуть критические усилия, предпринятые в последние годы Институтом литовского языка и Обществом литовского языка (RekK 2004). Хотя и в этой сфере не недостаёт апологетических оценок языка рекламы.

Terminologija | 2008 | 15

Reklamos sesuo mada į XX a. mitų (Kopaliński 2001) tarpą nepateko, nes smarkiai reiškiasi nuo daug anksčiau. Jau rusų rašytojas N. Gogolis, Romoje lygindamas senojo meno grožį su savo laiku, rašė: „Ir kokia netauri, žema prieš šitą didingą, gražią prabangą pasirodė jam dabar XIX šimtmečio prabanga, smulki, niekinga prabanga, tinkanti tik krautuvės puošti – <...>. – – Kokie menki atrodė jam prieš šitą pastovią palaimingą prabangą, supančią žmogų daiktais, kurie kilmina ir auklėja jo sielą, nūdieniai smulkmeniški papuošalai, kuriuos laužo ir išmeta lauk nenuorama mada, tasai keistas, nesuprantamas XIX amžiaus padarinys [t. y. reiškinys], prieš kurį tyliai nusilenkę išminčiai, šitas žudyt ojas ir griovėjas visko, kas kolosalu, didinga, šventa“ (Gogolis 1954¹: 236). Savo kūrybos ataskaitoje Šešiasdešimt mano literatūrinio gyvenimo metų prancūzų akademikas A. Maurois teigia, kad dėl mados išpuolių pasidarė nuoseklus moralistas: „Tokiu metu, kai mada reikalavo nepaisyti doros normų ir dėsnių, be kurių negali egzistuoti jokia visuomenė, aš tiesiog savaime pasijutau priverstas, profesijos įpareigotas jas ginti. Todėl tapau moralistu. Vėliau rašiau romanus, biografijas, tačiau manyje romanisto ir biografo nugarkaulį sudaro moralistas“ (Morua 1991: 18). Kitam prancūzui – mokslinių esė knygos Viduramžių vaizduotė autoriui Jacques’ui Le Goffui mados gynimas ir gyrimas (gal pergyrimas) irgi neišeina be naikinamos kritikos: „Po Roland’o Barthes’o esu pasiryžęs ginti madą. Ji dėmesinga naujovei, modernumo variklis, gali būti atsinaujinimo priemonė. Tai istorijos varomoji jėga. Kaip kiekvienas reiškinys, ji gali išsigimti ir nugrimzti į snobizmą – tiesą sakant, jaudinantį iškrypimą vyrų ir moterų, kurie stengiasi sustabdyti bėgantį laiką ir atitolinti mirties grėsmę apgailėtinu ir beviltišku noru visada būti mados viršūnėje ir užmiršti laiko jausmą, diena iš dienos keisdami išvaizdą“ (Le Goff 2003: 26). Šitai yra nuolat. O išlyga – daugiau teorinė: „Tačiau mada – tai pirmiausia Zeitgeist, laiko dvasios, apraiška, susiejanti išvaizdą su giluminiais istoriniais poslinkiais“ (Le Goff 2003: 26). Mados uniformizmas ir meninė, štampinė kalba – kalbos uniformizmas yra susiję paliegusios mūsų laiko dvasios ženklai. Vėl galima prisiminti mūsų guvųjį J. Aistį: „Kultūra turi kruvinu prakaitu išeiti iš tautos iščių. Kita vertus, mada visada išeina iš mados. – – – Labai madingi dalykai, išėję iš mados, yra juokingi ir kvaili“ (Aistis 1991: 476).

Лишь после падения железного занавеса с Запада до нас дошли почти полувековой давности истины о нашей собственной жизни в империи зла: новояз (англ. newspeak) — «новый язык, созданный монопольной властью

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

значения слов которого меняются в соответствии с официальными политическими взглядами государства. На новоязе невозможно не только выразить, но и сформулировать нелояльные взгляды, поскольку для этого нет необходимых слов. Термин взят из романа Джорджа Оруэлла (George Orwell, 1903–1950) «1984»;

полиция мыслей — «изображённое в романе Джорджа Оруэлла (George Orwell) „1984“ партийное учреждение, следящее за мыслями членов Внешней партии. Заметив (=жен. — J. K.) любое отклонение от предписанной „линии“, оно (=она — J. K.) заботится о том, чтобы виновный был арестован, подвергнут пыткам (в Министерстве любви) и уничтожен»;

двоемыслие (англ. doublethink) — «одновременное восприятие двух противоположных мыслей или мнений и сознательная вера в обе. Термин из романа английского писателя Джорджа Оруэлла (George Orwell; 1903–1950) „1984“ (1949); он описывает влияние новояза на „порабощённый разум“;

«Порабощённый разум» — «книга Чеслава Милоша (Czesław Miłosz) (1953), в которой автор анализирует психологические защитные механизмы писателей Польской Народной Республики, заставлявшие их провозглашать лозунги, соответствующие официальной пропаганде, и тщательно скрывать свои подлинные мысли и чувства, <...>» (Kopaliński 2001).

Порабощение разума начинается с пустоты (среды без религии) и абсурда бесцельной жизни, проходит через необходимость новой жизни и достигает обязательного успеха (Miłosz 1995: 20, 22, 24, 30). Однако успех не обходится без печальных последствий: «в глубине души сохраняются старые моральные и эстетические требования, поэтому человек раздваивается» (Miłosz 1995: 36) — «все разыгрывают роли перед всеми, и каждый знает, что другие тоже играют» (Miłosz 1995: 76); «Было бы неверно утверждать, что ценности больше не раздваиваются, однако сопротивление носит эмоциональный характер и редко может выдержать конкуренцию с рационализированными рефлексами» (Miłosz 1995: 244).

Роковую предшествовавшую эпоху можно было бы кратко охарактеризовать двумя ужасными эпохальными выражениями, символами ценностей — с восточной стороны: хлам (мусор) — сокращение (аббревиатура) слов художники, литераторы, артисты, музыканты; с западной: Wenn ich Kultur höre… entsichere ich meinen Browning (автор — Ханс Йост, популяризатор — Герман Геринг). Только 26–27 ноября 1988 года Дэвид Гленкросс высказал верную мысль об эпохе: «Невероятно, чтобы какая-либо власть, услышав слово „культура“, хваталась за пистолет. Думаю, ей следовало бы хвататься за словарь» (Kopaliński 2001: 197–198).

Мир, поляризованный на два антагонистических лагеря, с флуктуирующим и

Terminologija | 2008 | 15

превращение в деградирующий третий мир², распад сталинской империи, в которой во времена Брежнева уже открыто проектировалось и провозглашалось сближение и слияние языков, восстановление независимости Литвы и придание литовскому языку государственного статуса (объявление его государственным и предоставление ему государственной поддержки, программы и проекты его употребления и развития), национальное возрождение, демократизация общества и становление гражданского общества, европейская и трансатлантическая интеграция Литвы и пришедшая вслед за ней англизация, а также компьютеризация и интернетизация — множество более конкретных факторов; их значение для национальной идентичности и самосознания, культуры и языка, науки и языкознания, культуры речи и терминологии уже 20 лет является и еще долго будет решающим, эпохальным.

II

3. Материальный мир един. Хотя различия ландшафта, растительного и животного мира, климата и связанного с этим образа жизни многочисленны и велики, но, во-первых, люди их сглаживают (это тоже определенная глобализация), во-вторых, материальная реальность, созданная человеком, уже весьма обширна и не столь различна. Логика во всем разумном мире едина, хотя в одних местах ее больше, в других — меньше. Третья форма бытия мира — язык (Лукшите 1981: 166) — представляет собой огромное множество, которое невозможно точно сосчитать (3000 или 7000). Каждый живой язык — этнический, или национальный, родной. Национальный характер, дух, обычаи, образ жизни также являются родными. Только нужно уметь это почувствовать и понять причины. Вот одно очень меткое наблюдение: «Различия обычаев проступали в каждом действии и шаге. Жесты людей отражали географические зоны, параллели, меридианы, в них проявлялся быт пастухов, земледельцев, купцов, моряков; вертел для жарки в руках спартиата двигался так же, как боевое копье, аргосец сидел на скамье, словно на коне, лесного жителя можно было узнать по тихой походке» (Parandovskis 1984: 118).

² Термин «третий мир» (фр. Tiers monde) около 1950 года употребил французский социолог и демограф Альфред Сови (Sauvy): так он назвал более 130 постколониальных государств Африки, Латинской Америки, Азии и Океании, отличая их от развитых государств с рыночной экономикой и стран тогдашнего (до 1990 г.) коммунистического блока» (Kopalįnski 2001). Кстати, позднее появился совсем иной третий мир: «По К. Попперу [Popper K. Objective Knowledge: An Evolutionary Approach, Oxford, 1972], „третий мир“ — это мир идей вообще, связанных правилами логики. Он охватывает все теории и концепции, созданные в истории человечества, и те, которые еще будут созданы, а также все гипотезы, все задачи и уравнения — решенные, решаемые и подлежащие решению» (Joninas 1987: 69). Иначе понимается третье бытие: «А. Ф. Лосев говорит, что „языковое и словесное бытие есть третий вид бытия, наряду с чисто логическим и чисто вещественным, или материальным“ [Лосев 1976, с. 399] (Лукшите 1981: 166). В 1959 г. Чарльз П. Сноу сформулировал конфликт двух культур — гуманитариев и ученых, а в 1995 г. Джон Брокман в книге Третья культура писал о тех, кто перенимает „миссию интеллектуальной элиты — искать ответы на вопросы, издавна не дающие человечеству покоя: что такое жизнь, кто мы, куда идем (...) <...>“ (Kopalįnski 2001).

78 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Родной язык и прочие родные ценности сохраняют самобытность. Однако полной чистоты они обеспечить не могут, поскольку вокруг — чужие языки и всяческая чуждость: «И все же, несмотря на это разнообразие, мать-Греция казалась почти однородной среди фантастического буйства колоний: Африка, Иберия, Галлия, Иллирия, Скифия, Сарматия, Сирия, Египет из таинственных глубин истории и цивилизации веяли своим запахом на сотни греческих городов, <...>. При ежедневном общении с варварами, в караванных путешествиях, в портовом шуме к человеку прилипали чужие мысли, предрассудки, пороки, словно уличная пыль проникает в поры кожи» (Parandovskis 1984: 118–119). «Язык, распавшийся на неисчислимое множество диалектов и говоров, обросший в колониях чужими сорняками, порождал ужасные недоразумения» (Parandovskis 1984: 119).

Наш родной, литовский язык в условиях сплошного субординационного двуязычия имел очень много контактов с польским языком, он буквально был затоплен им, так что менее затронутыми остались лишь отдаленные островки, не заслоненные церковью и усадьбой. Поэтому он получил множество чуждых элементов и утратил значительные области родного языка, большую часть носителей — не только магнатов и шляхтичей, но и простолюдинов. Ликвидирована лишь часть последствий, большая же часть — невосполнимые потери.

После разделов Речи Посполитой то же самое началось с русским языком (заимствований из него и прежде было уже немало) и продолжалось два столетия, лишь с короткими оттепелями (но не полными перерывами) во времена Первой и Второй республик. Теперь, после восстановления независимости, наступила эпоха контактов с английским языком. Поэтому полезно хотя бы немного познакомиться с этими языками изнутри — с тем, как их понимают и оценивают сами русские и англичане. Больше всего интересует (само)критический аспект.

Хорошо известно русско-французское двуязычие, точнее — франкоязычие русского высшего общества. С этим тесно связано и отграничение русского литературного языка от явления, называемого просторечие — «слова, выражения, обороты, формы словоизменения, не входящие в норму литературной речи; часто допускаются в литературных произведениях и разговорной речи для создания определенного колорита» — англ. popular language, нем. Volkssprache (Ахманова 1966); латыш. vienkāršruna (ValTV 1963) — хотя разговорная речь, обиходно-разговорная речь — sarunvaloda (ValTV 1963), но vienkāršruna – šnekamoji kalba (LaLieŽ 1977). Сомнительно и соответствие нем. Volkssprache. Довольно неточен — слишком широк — литовский эквивалент рус. просторечие neliteratūrinė šneka — «язык, характерный для жителей крупных городов, в большей или меньшей степени отличающийся от норм литературного языка. Лексические, грамматические и фонетические особенности этой речи возникают вследствие диалектных

Terminologija | 2008 | 15

и смешения элементов литературного языка, а также нередко — из-за заметно более сильного влияния других языков». Ср. жаргонная речь — англ. non-standard speech, popular language (Gaivenis, Keinys 1990). Неточно переводить просторечие как разговорная речь Gudavičius 2000: 40, народная, разговорная речь RLKŽ II 1967. Рус. просторечие неотделимо от простонародье — простонародье: простолюдины, простонародье RLKŽ II 1967, простонародье RLKŽ III 1984, простолюдин — простонародье: простолюдин, простак, человек непривилегированного сословия RLKŽ III 1984, простонародный — простонародье: простонародный, простолюдинский, простонародный, простонародья: простонародная речь — простонародная [простонародья] речь RLKŽ III 1984, следовательно, и просторечие — простонародная речь, простая [простолюдинов] речь (не книжная, литературная) RLKŽ III 1984 (прост. — слово, выражение просторечия — просторечное RLKŽ I 1982: 15), просторечие — просторечие LRKŽ 1988. Следует помнить, что просторечие — русский термин, применяемый только к русскому языку.

Поскольку рус. просторечие допускалось в литературных произведениях, русские писатели яростно боролись за народность — русскость языка. В. Белинский в «Литературных мечтаниях» (1834) очень хорошо понял и причину: «Итак, н а ц и я, или, лучше сказать, н а р о д, и о б щ е с т в о у нас пошли каждый своей дорогой. Первый остался жить своей первобытной суровой и полудикой жизнью и петь свои печальные песни, которыми изливалась его душа в горе и радости; второе, по-видимому, изменилось, если не стало лучше, забыло всё русское, забыло д а ж е г о в о р и т ь п о-р у с с к и; <...>» (Белинский 1948: 71). «<...> у высшего сословия была причина презирать родной язык, потому что письменная речь расходилась с разговорной» (Белинский 1948: 95). Белинский видел разнообразие русского пуризма и оценивал его дифференцированно, а сам пуризм в целом — умеренно: «Слово „прогресс“ естественно должно было встретить особенную неприязнь у русских пуристов, настроенных против него, которые негодовали по поводу любого иностранного слова, считая его ересью или расколом в ортодоксии родного языка. У такого пуризма есть законное и серьёзное основание; и всё же это односторонность, доведённая до крайности» (Белинский 1948: 530). «Нет сомнения, что желание уснащать русский язык иностранными словами без всякой нужды, без достаточных оснований противоречит здравому смыслу и хорошему вкусу; <...>. Однако противоположная крайность, то есть безграничный пуризм, приводит к тем же последствиям, ибо крайности сходятся» (Белинский 1948: 532).

Барское франкоязычие русского высшего общества критически оценивал и Н. Гоголь: «Дамы города N отличались <...> необыкновенной осторожностью и приличием в словах и выражениях. <...>. Никак нельзя было ска-

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

зать: „Эта рюмка или эта тарелка воняет“, <...>. Чтобы сделать русский язык ещё более благородным, почти половина слов была полностью изгнана из языка, и потому очень часто приходилось прибегать к французскому; зато по-французски — другое дело, там были допустимы такие слова, которые были гораздо грубее упомянутых» (Гоголь 1954²: 183). Говоря горькую правду, он не избегает и горькой иронии: «Но хотя автор и склоняется с благоговейным почтением перед спасительной пользой, которую приносит России французский язык, хотя он склоняется с таким же почтением перед похвальным обычаем наших высших слоёв, представители которых каждый час дня выражают свои мысли на этом языке, конечно, из великой любви к отечеству, — всё же он не решается вставить в эту свою русскую поэму ни одного выражения из чужого языка» (Гоголь 1954²: 211). Русские высших слоёв, от которых «никогда не услышишь ни одного пристойного русского слова, зато французскими, немецкими и английскими они, чего доброго, так щедро тебя одарят <...>, сохраняя при этом все возможные особенности произношения: по-французски — в нос и бормоча, по-английски произнесут так, как произносит птица, и даже физиономию сделают птичьей», весьма своеобразно понимают заботу о родном языке: «Им непременно хочется, чтобы всё было написано на самом строгом, чистом и благородном языке, — одним словом, они хотят, чтобы русский язык вдруг сам спустился с облаков, как следует обработанный, и опустился прямо на язык, а им оставалось бы только открыть рот и высунуть язык» (Гоголь 1954²: 190).

Tvenkiantis rusų revoliucijos audrai prasčiokiška kalba jau (1914 m.) suprantama kaip baisi nekultūros, barbarybės grėsmė: „В тягостные дни <...> варвар и дикарь с гаканием устремились на все, что нам дорого, и едва ли не первейшей задачей стремительного своего набега поставили уничтожение русской речи, оплевание и заушение нашего изумительного, чарующего, свободного языка, <...>“ (Соболев 2001: 330). Revoliucijos laikų kalba buvo įvairiausių pokyčių ir netikėčiausių ypatybių mišinys: „В качестве характерных признаков языка революционного времени разными исследователями отмечались обилие заимствованных слов и выражений, большое количество разного рода сокращений, использование, с одной стороны, грубой, бранной и нецензурной, а с другой – высокой и архаичной лексики, повышенная экспрессивность и эмоциональность речи, достигаемая разными средствами (перифразы, метафоры и др.), интонационная близость к ораторской речи, влияние канцелярского стиля, штампованность; многие современники жаловались и на самую обыкновенную безграмотность (это касается

Terminologija | 2008 | 15 81

в первую очередь языка газеты)“ [*См., напр.: Винокур Г. О. Культура языка. Очерки лингвистической технологии. М., 1925; Горнфельд А. Т. Новые словечки и старые слова. <...>. Петербург, 1922; Гус М., Загорянский Ю., Каганович Н. Язык газеты. М., 1926; Селищев А. М. Язык революционной эпохи. <...>. М., 1928; Mazon A. Lexique de la guerre et de la révolution en Russie (1914–1918). Paris, 1920; Mendras Ed. Remarques sur la vocabulaire de la révolution russe [<...>. Paris, 1925. P. 257–269] (Риникер 2001: 638–639). Этот решающий упадок языка, хотя впоследствии и несколько замедлился, остался необратимым. В 1962 году на торжественном собрании, посвящённом 125-й годовщине смерти А. Пушкина, А. Твардовский осмелился заговорить даже о безъязычии писателей — безъязыклости, а также о «скудости, сглаженности и обезличении языка» (Твардовский 1979: 14, 15). Его призыв, чтобы «вопрос об охране языка должен встать в государственном масштабе» (Твардовский 1979: 14), конечно, остался без малейшего отклика, поскольку власти всех уровней как раз находились в авангарде порчи языка. В годы застоя и распада Советского Союза упадок языка вновь проявился как укореняющийся рецидив: «В последние десятилетия наблюдается активное вхождение жаргонной лексики во все сферы речевого общения – литературу (художественную и публицистическую), тексты СМИ, парламентскую речь и др. В связи с этим многие говорят о жаргонизации русского языка» (КРусР 2003: 186₂).

Английский язык, прежде бывший имперским и колониальным, а ныне — главным международным и мировым языком, представляет собой важный объект при обсуждении вопроса о том, что — какие особенности — делают его таким, возвышают и поддерживают его статус. Англичанин американского происхождения Томас Стернз Элиот прямо утверждает: «У каждого языка есть свои ресурсы и пределы своих возможностей», хотя он стремится «раскрыть свои возможности настолько, насколько это возможно» (Элиот 1990: 4 222). Утверждая, что «зрелость языка совпадает со зрелостью ума и нравов» (Элиот 1990: 4 222), он усматривает в зрелости английского языка нечто совершенно особое и нетипичное: «В Англии у нас нет ни эпохи классики, ни поэта-классика; если мы поймём, почему так происходит, то сразу перестанем сожалеть об этом; <...>. Гений английского языка не воплотил такого идеала — у него всегда были иные цели» (Элиот 1990: 4 222). И это оценивается как радующий успех: «<...>, разве нам не повезло, что у нас есть язык, который, вместо того чтобы породить классику, может гордиться богатым разнообразием своего прошлого и предвидимыми новшествами будущего?» (Элиот 1990: 4 224). Своеобразие родного языка хорошо раскрывается Элиотом в сравнении: «<...>, романские языки могут приблизиться к классике больше — не потому, что они латинского происхождения, а потому, что они более однородны, чем английский язык, и уже

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

от природы тяготеют к общему стилю; английский язык по своему составу — самый разнообразный из великих языков, склонный скорее к разнообразию, чем к совершенству; ему требуется больше времени, чтобы раскрыть свои возможности, и, возможно, у него всё ещё больше неиспользованных возможностей. Он обладает, пожалуй, величайшей способностью меняться, оставаясь при этом самим собой» (Eliot 1990: 4 224). Вместо того чтобы тяготеть к классике, к норме (стандарту), он «предоставляет большую свободу стилистическому разнообразию: похоже, что в этом языке ни одна эпоха и, конечно же, ни один писатель не смогут утвердить нормы. Французский язык кажется гораздо сильнее ограниченным нормативным стилем и окончательно сформировавшимся в XVIII веке, однако и в нём таится esprit gaulois* [*могучий дух], то изобилие ресурсов, которым отличались Рабле и Вийон» (Eliot 1990: 4 225).

Восхваление Элиотом своего родного английского языка можно рассматривать не как рационально обоснованное суждение, а как «изначальную верность» (Chesterton 1998: 76): «Люди любили Рим не за то, что он был велик. Он стал великим, потому что люди любили его» (Chesterton 1998: 77). Однако у Элиота была и другая любовь, приведшая его в Англию, — любовь к классическим языкам и античной культуре: «Необходимо обратиться к обоим мёртвым языкам: важно именно то, что они мертвы, ведь только после их смерти мы смогли принять наследие; сам факт смерти не придал бы им никакой ценности, если бы все народы Европы не были их наследниками» (Eliot 1990: 4 225). И именно там, где Элиот находит первого (и, возможно, единственного подлинного) классика — Вергилия, создавшего и критерий классики, находится подлинный идеал языка — норма (стандарт), а не безграничное разнообразие и бесконечные возможности изменения. Элиот лишь сожалеет о том, что в новое время это наследование становится весьма проблематичным, даже сомнительным и искажённым: «В нашу эпоху, когда люди, кажется, как никогда склонны путать мудрость со знанием, а знание — с информированностью <...>, формируется провинциализм нового типа, <...>. Это провинциализм не места, а времени: история для него — лишь метрический реестр изобретённых людьми устройств, отслуживших своё и выброшенных на свалку; мир — исключительная собственность живых, на которую умершие не имеют никаких долевых прав. <...> мы все вместе, все люди земного шара, можем оказаться провинциалами, и тем, кто не хочет быть таким, остаётся лишь стать отшельниками. <...> он [этот провинциализм] побуждает нас к беспечности именно тогда, когда мы обязаны сохранять ясную, неповреждённую догму или стандарт, <...>» (Eliot 1990: 4 226).

Итак, есть родной язык и иностранные языки.

Знать много языков — всё равно что иметь много ключей от одного замка (Voltaire). Человек, знающий два языка, стоит двух людей, — гласит французская мудрость (Crystal 2005: 50). Однако полиглотизм — явление нечастое. Иностранных

Terminologija | 2008 | 15 83

языков можно знать в разной степени: уметь переводить, писать, говорить, хорошо или немного понимать. «Изучая другой язык, мы обретаем новый взгляд на мир, <...>» (Gudavičius 2000: 19). Иван Бунин, знавший несколько языков и переводивший литературные произведения с английского, французского, польского и украинского, был категоричен: «Пишите на том языке, с которым родились и выросли. Двух языков человек знать не может» (Бунин 2001: 224).

Одна из огромных проблем функционирования языков — сосуществование и контакты языков. Изолированное сосуществование языков, вероятно, никогда не было широко распространено, поскольку и мирные отношения — экзогамия, обмен товарами, — и войны, пленение людей — явления древние. Таким образом, межъязыковое общение проявляется в языковых контактах, двуязычии (различных видов), переводе, кальках, заимствованиях, иностранных словах и, наконец, ассимиляции (отдельных людей, племени или народа).

Перевод — самый культурный и равноправный способ межъязыкового общения. История переводов Священного Писания, художественной и научной литературы долга и обширна. Прежде всего переводы приносят новое содержание — понятия, слова, значения (Genzelis 1980: 90). Они также расширяют возможности родного языка: чужое содержание, облечённое в родной язык, обеспечивает «возможность более глубокого понимания» (Laumenskaitė 2007: 11–12 551).

Двуязычие бывает двух типов — координационное и субординационное. Билингвизм родного и регионального либо международного языка ближе к координационному типу двуязычия, а родного и имперского — к субординационному.

После падения Римской империи и исчезновения классической латыни, а также упадка вульгарной латыни в Европе возникли две волны двуязычия.

Одна из них — разделение функций классической латыни и родного языка и их параллельное употребление. Существовали и другие виды двуязычия: «Так, в Средние века существовали региональные языки — латинский, арабский, старославянский. Их использовали официальные учреждения того времени: церковь, научные учреждения, государственные канцелярии. <...>. Выбор языка определялся конфессией: католицизм — латинский, ислам — арабский, православная церковь северных народов — старославянский. <...>. <...>, а латинский язык вообще был только письменным; ни один народ на нём не говорил. Все средневековые писатели, поэты и философы Западной и Центральной Европы писали по-латыни. <...>. В философии от латинского языка отказались лишь в новое время. Этот переходный период породил многих деятелей культуры, владевших двумя языками. Данте создал «Божественную комедию» на итальянском, а философский трактат «О монархии» — на латинском. Ф. Бэкон и Р. Декарт писали философские трактаты на двух языках: для научного сообщества — на латинском, для читателей своей страны — на родном языке» (Genzelis 1980: 92).

84 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Другую волну породила лингва франка («итал. лингва франка — язык франков, западногерманских племён, позднее составивших основу населения Западной Германии и Восточной Франции; в обобщённом значении — язык европейских христиан»); конкретно — 1. «Смешанный язык, пиджин. Его основу составляет итальянский язык, смешанный с провансальским, испанским, португальским, а также французским, греческим и арабским языками. Использовался в 11–19 вв. в бассейне Средиземного моря, главным образом в Северной Африке (нынешние Марокко, Алжир, Тунис, Ливия, то есть страны Магриба), евреями и купцами, говорившими на разных языках, как международный язык торговли, а также пиратами, пленниками, рабами на галерах, заключёнными и выходцами из Европы. Известно и синонимичное название сабир („знаю“; франц. завуар, исп. сабер); <…>», позднее — в обобщённом смысле 2. «Любой язык общения между людьми, говорящими на разных родных языках, если он выполняет только одну языковую функцию — служит средством общения. Это язык наиболее престижного, влиятельного или экономически мощного народа (этнической группы, сообщества) определённой страны или региона. Обычно он используется в торговле, но может быть также языком культуры (например, латинский) или дипломатии (например, французский). В 20 в. такой язык стали также называть международным или глобальным (например, международный английский, глобальный английский, глобиш) [вплоть до 4. „специально созданные искусственные языки, предназначенные для международного общения“ (волапюк, эсперанто, латино-сине-флексионе, идо (реформированное эсперанто), окциденталь, новиаль, интерлингва-2 и др.)] (VLE XIII 2008, Laima Kalėdienė).

Здесь совершенно справедливо отмечена суть лингва франка — выполнение только функции общения. Кстати, и, увы, именно эта — только коммуникативная — функция обобщённо приписывается языку вообще: «трактовка средства общения как средства, обслуживающего общество, является слишком узкой», поскольку «становление общества предполагает это средство как социальный продукт, как коллективное творчество, происходящее неотделимо от речевой деятельности отдельного индивида» (Лукшите 1981: 164). Даже в определениях языка иногда ошибочно фигурирует лишь эта единственная функция. Или с неё не вполне осмотрительно начинают: язык — 1. «Система знаков (или символов), используемая для общения между людьми, способность пользоваться ею как средством информации», и лишь затем: «Язык — индивидуальное и общественное явление: средство общения людей, а также мышления, выражения и творчества индивида, то есть он выполняет и общественные, и познавательные функции. <…> — будучи социальным по природе, язык одновременно представляет собой явление когнитивного и гносеологического характера. — — —» (VLE IX 2006, Axel Holvoet). Ещё смелее выступает в Литве этнолингвистика, которая по-прежнему здесь застенчива (её, как и психолингвистики, всё ещё нет в LKENc 1999 и 2008, хотя социолингвистика там есть): этнолингвистика, антропологическая лингвистика, культурная лингвистика — «языкознание-

Terminologija | 2008 | 15 85

…отрасль, изучающая связи языка с культурой сообщества, которое им пользуется, особенно с групповым менталитетом и традиционным поведением. <...>. <...>. Он закрепляет признанное обществом познание действительности и особое мировоззрение. Вместе с тем язык помогает анализировать, классифицировать и интерпретировать культуру, сохранять память сообщества о прошлом, <...>. – – –» (VLE V 2004, Vincas Urbutis). В основе этнолингвистики лежит гипотеза Э. Сепира и Б. Л. Уорфа, «состоящая из двух принципов: лингвистического детерминизма (наш язык определяет наше мышление) и лингвистической относительности (некоторые особенности одного языка не встречаются в других языках)» (Crystal 2005: 60). Если смотреть шире, язык предстает как основа культуры и условие ее развития, как фиксатор культурного содержания; усматривается, как в языке отражается народ, насколько своеобразен и относителен языковой образ мира народа — не отражение действительности, а ее интерпретация (Gudavičius 2000: 7, 8, 10, 11), хотя это и было бы лишь «релятивизмом в определенных рамках универсализма» (Gudavičius 2000: 43). Итак, «объект этнолингвистики — народ в языке, отражение в языке ментальной и духовной жизни народа, поскольку язык является одним из существенных признаков народа» (Gudavičius 2000: 10). Выявляется даже «изоморфизм структур и функциональных закономерностей» языка и культуры (Gudavičius 2000: 40).

Родной язык национален по самой своей природе, а пробудившаяся национальная литература утвердила национальные языки. «<...>, под влиянием идей философии Просвещения на первое место вышли государственные языки» (Genzelis 1980: 93). «Истоки народов заключены в языках» (Crystal 2005: 48), а государство — это язык: «Перефразируя Людовика XIV, Pluche [1751 m.] утверждает, что государство — это язык» (Eco 2001: 310).

Хотя государственных, или официальных, языков, возможно, несколько больше, чем государств, их в несколько десятков раз меньше, чем языков в целом. Языки, не имеющие государственного статуса, не защищены, но не лишены ценности. В сборнике статей Эйнара Хаугена 1971 года Экология языка экологическое мышление применено и к языку: как «задача экологии человека состоит в том, чтобы стремиться связать структуру человеческого сообщества с окружающей средой» (Crystal 2005: 13), так и экология языка определяется как отношения языка и его среды, как связь общего сознания носителей языка с социальной и природной средой (Crystal 2005: 104). Эколингвистика (Crystal 2005: 9), или «зеленая лингвистика» (Crystal 2005: 39), неизбежно обращается к превентивной лингвистике, или перилингвистике (Crystal 2005: 93), и даже к клинической лингвистике (Crystal 2005: 150). Известны живые и мертвые (исчезнувшие) языки. Сохранение или утрата родного языка, редко — его возвращение, смерть языка, редко — его возрождение выходят за рамки языкознания. Литовский язык

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

имеет умершую сестру — прусский язык. Территория распространения самого литовского языка сократилась и на западе, и особенно на юго-востоке; оставшиеся за её пределами языковые острова — всё ещё живая Троя для лингвистов, но жизнь её угасает. После многих веков, в течение которых исчезло или было уничтожено неизвестное число языков, в конце XX века, ещё до точного подсчёта всех живых языков мира (3000, 6000 или 6900–7000), была объявлена угроза экологической катастрофы языков (останется лишь каждый десятый); в 1996 году была принята Всеобщая декларация языковых прав в Барселоне (Crystal 2005: 97).

Языки умирают не потому, что болеют или стареют, и редко умирают потому, что исчезают или гибнут все или большинство их носителей, а вследствие культурной ассимиляции. Механизм прост, иногда он действует довольно быстро: «Есть три больших этапа. Особенность первого — огромное давление на людей, чтобы они говорили на доминирующем языке. <…>. Оно может идти „сверху вниз“, <…>; или „снизу“, – – – (Crystal 2005: 84). Кстати, давление сверху может вызывать сопротивление, тогда как давление снизу — материальное благополучие или культурное превосходство — может ассимилировать даже легче. Второй этап — двуязычие, которое в конце концов: „За одно поколение, а иногда всего за десятилетие процветающее двуязычие незаметно переходит в сознательное полуязычие (сознательное полуязычие), а затем — в одноязычие“ (Crystal 2005: 85). Само собой разумеется, в этом механизме двуязычными оказываются только носители ассимилируемых языков: „За долгие века культурного господства в их [одноязычных] сознании сформировалось представление, что другие должны учить их язык, а им другие языки не нужны. Замечено, что одноязычными и придерживающимися идеи одноязычия бывают народы, некогда имевшие много колоний и осуществлявшие религиозную экспансию“ (Crystal 2005: 51). „Просто одноязычие, будучи частью долгой традиции колонизаторов, стало обычным образом жизни“ (Crystal 2005: 85). Поэтому Д. Кристал и говорит: „<…> должно исчезнуть понятие господства“ (Crystal 2005: 86).

Мир по своей природе многоязычен — это залог его успеха: «мы заселили планету именно благодаря способности создавать различные культуры, приспосабливающиеся к разным условиям окружающей среды» (Crystal 2005: 40). «Утрата разнообразия в языковом мире, вероятно, является большей потерей, чем утрата разнообразия в биологическом мире, поскольку структура языка свидетельствует об интеллектуальных способностях человека (Комитет по исчезающим языкам и их сохранению 1984: 5)» (Crystal 2005: 41). Главное — утрачивается часть лингвофонда человечества: «Вся мудрость человечества не заключена ни в одном языке, и ни один язык не может вместить все знания человечества» (Crystal 2005: 58). Умирающий язык вычёркивает себя из прошлого, люди теряют личную историю, народ теряет сердце (Crystal 2005: 48, 41, 43).

Terminologija | 2008 | 15

Д. Кристал утверждает, что существуют два понимания языка как части культуры: «язык — обязательный признак национальной принадлежности» и «необязательный признак национальной принадлежности» (Crystal 2005: 125, 126). С этим спорят и сторонники необязательности: «<...>, в Уэльсе горячо дискутируют о том, можно ли быть валлийцем, не зная валлийского языка» (Crystal 2005: 46). Более чем очевидно, что вторая концепция основывается на весьма немногочисленных примерах, если не исключениях, — печальных и лишь изредка терпимых. Трагически очевидно, что с исчезновением прусского языка исчез и прусский народ; что после массового перехода литовских магнатов и шляхты на польский язык в литовском народе представителей этого сословия не осталось — лишь отдельные, немногочисленные единицы, поэтому в XX веке Литву восстановили, а современный литовский народ создали выходцы из народа. Сомневаюсь, что дело языковедов — решать, каким языкам следует умереть. Во-первых, этого никто точно не знает (может быть, исчезнут большие языки, а в каких-нибудь глухих джунглях сохранятся малые); во-вторых, не лучше ли говорить о том, как языки могут сохраниться. Литовское литературное общество (Litauische literarische Gesellschaft), основанное в 1879 году в Тильзите, объявило своей целью собирать наследие языка и культуры вымирающего народа, после чего его стали прозывать обществом могильщиков (Zemlickas, Kaunas 2008: 3 9).

Языковедам, пожалуй, достаточно было бы сказать одно: языки, обладающие статусом государственного или официального, развивают все возможные функции и стили; языки, имеющие письменность, литературу и школу, имеют будущее, но функционируют слабее и в более узкой сфере, а языки, не имеющие письменности, литературы и школы, остаются на уровне разговорных, хотя и их будущее может быть долгим.

Мир, в котором не господствуют национальные языки, всё же существует — пусть иной, но тоже двуязычный: «Мир, где люди говорят по меньшей мере на двух языках — языке своего народа и международном lingua franca, — вполне возможен и (...) желателен. Два языка — две разные цели. Один — для сохранения идентичности, другой — чтобы человека понимали. Эти цели не противоречат друг другу» (Crystal 2005: 37). Однако действительность далека от возможностей и потребностей. Сохраняется и субординативный билингвизм. Хотя «половина населения мира говорит по меньшей мере на двух языках» (Crystal 2005: 51), «во всём ЕС 47,3 процента людей не знают ни одного иностранного языка», а «две трети британцев не знают ни одного иностранного языка»; «в Люксембурге таких людей лишь 2,2 процента, в Дании — 12,3 процента» (TautGyvY 2008: 49 29). Идеал Европейского союза — знание двух иностранных языков — растворяется в тумане деклараций, если вообще не является всего лишь миражом. UNESCO kurjerio оценка межъязыкового общения главным редактором Эдуардо Глиссаном — «То, что человек говорит на своем языке, не исключает его способности понимать других людей и ценить их культуры...» и формула «Я говорю с тобой на твоем языке,

88 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

но понимаю тебя на своем“ (Глиссан 1983: 8 9) tam tikrais atvejais galėtų būti dar pagerinta – kalbu su tavimi savo kalba, tave klausau tavo kalba: „Daugiakalbė Europa – <...> tai žemynas, kuriame žmonės galėtų susitikti ir kalbėtis kiekvienas savo kalba ir suprasti kito kalbą“ (Eco 2001: 320). Tai būtų visiška bendravimo lygybė.

4. О литовском языке — его употреблении, функциях и изменениях самой системы — говорят много и повсюду (не только в языкознании).

В теории литовского языкознания ясно говорится, что «язык — полифункциональное явление» (Karaliūnas 1997: 119) и «традиция, явление культуры» (Karaliūnas 1997: 48). Объясняется и давно возникшее, но укоренившееся отклонение: «Представление о том, что язык является основным средством коммуникации, утвердилось в европейской лингвистической традиции <...> примерно к 1930 году. <...>. <...>. Исследование функций языка тогда перешло из области психологии в компетенцию лингвистики. Признав, что язык является средством общения, бросились в другую крайность — коммуникативную роль языка преувеличивают и абсолютизируют, единственной функцией языка считают коммуникативную» (Karaliūnas 1997: 109). Некоторые даже полагают, что «язык — монофункциональное явление, а все прочие цели употребления языка представляют собой проявление коммуникативной функции» (Karaliūnas 1997: 109). Однако «сама коммуникативная функция языка, по-видимому, зависит от других выполняемых языком функций, например обозначающей, репрезентативной. Чтобы что-либо сказать другому, сообщить, прежде нужно обозначить, назвать» (Karaliūnas 1997: 110). Эти две функции связаны: «<...> Darstellungsfunktion следует понимать и как коммуникативную, и как репрезентативную (референтивную у Р. Якобсона) функцию. <...>. В научной литературе по этому вопросу коммуникативную и репрезентативную функции языка очень часто строго не разграничивают и в совокупности называют символической функцией языка» (Karaliūnas 1997: 134). О том, что «важнейшее свойство человеческого языка — репрезентация», свидетельствует и то, что «в коммуникации животных есть экспрессия и апелляция, но нет репрезентации» (Karaliūnas 1997: 190).

S. Karaliūno dar skiriama etninė kalbos funkcija (Karaliūnas 1997: 159) – tapatinamoji-vienijamoji, tautinio atribojimo, tautinės individualybės, kalbos tautinio priklausymo funkcija (Karaliūnas 1997: 163, 164). Nors „bendroji tautos kalba ir kalba, kaip etninio priklausymo reiškėja, yra skirtingi dalykai“, bet tik gana retais atvejais „vartojamoji kalba ir kalba – etnoso reiškėja – nesutampa“ (Karaliūnas 1997: 164) ir pastarosios „netekimas laikomas pirmąja tautybės praradimo pakopa“ (Karaliūnas 1997: 168).

Terminologija | 2008 | 15 89

Двойственность отношений между языком и обществом очевидна: «Успех внедрения языкового регулирования зависит не от языковых регуляторов, а от общества, хотя без первых не было бы и целенаправленного регулирования, а происходило бы лишь естественное развитие языка» (Grumadienė 1996: 13). Но здесь понимание самого общества не двойственное, а просто двусмысленное: «В настоящее время многие языковые регуляторы традиционно по-прежнему ориентируются на абстрактного пользователя литературного языка, хотя общество вовсе не однородно» (Grumadienė 1996: 13). Однако литературным языком пользуется ведь не всё это неоднородное общество, а лишь его часть — интеллигенция, которая тоже неоднородна; кроме того, большая часть общества, не пользующаяся литературным языком, чаще всего выступает фактором, неблагоприятным для него, а иногда даже противодействующим ему. Не случайно отмечается: «общее отношение общества и недостаток языковой грамотности» — «фактор, обусловливающий необходимость повышения языкового сознания общества» (Miliūnaitė 2006: 63).

Уже в 1994 году Пранас Кнюкшта констатировал ухудшение языковой ситуации в обществе: «Подточенные двуязычием основы, расшатанная дисциплина и конъюнктурное загрязнение языка смешали и опустили нынешнее употребление» (Kniūkšta 2001²: 199). «Культура речи общества до сих пор улучшается незначительно» (Mikulėnienė 1998: 8). Развенчивая миф о естественном развитии языка, который некоторые журналисты и культурологи навязывают обществу и даже некоторым языковедам, Рита Милюнайте говорит: «Говоря о литературном языке последнего десятилетия, мы не могли бы сказать, что он изменяется естественно: очень сильно воздействие других языков» (Miliūnaitė 2006: 166). Если говорить более дифференцированно, можно сказать, что воздействие русского языка изменилось — оно уже не внешнее, а внутреннее и носит инерционный характер, тогда как воздействие английского языка в большей степени исходит от нас самих — от литовского англоязычия; оно тоже идёт не сверху, а снизу — от низкого уровня владения английским языком, часто не самими англичанами.

Обращаясь не к абстрактному пользователю литературного языка, а к вполне конкретным тем, кто им не пользуется или портит его, и задавая вопрос Защитит ли государство государственный язык?, Альбертас Росинас нацеливается на них: «Пропагандисты малограмотности и полуграмотности — это не только чиновники всех уровней, множество журналистов, учёных, преподавателей, но и часть руководителей новых издательств, безответственно выпускающих старые издания, написанные плохим языком, и новые, не прошедшие редактуру, <…>» (Rosinas 1992: 2 28). Здесь можно ещё раз вспомнить, что государство — это язык: «Если государство не защитит свой государственный язык от произвола малограмотных и полуграмотных, оно не будет достойно называться государством» (Rosinas 1992: 2 8).

После восстановления независимости вспомнили о Правовой охране государственного языка в 1918–1940 годах: «Государство законом о печати (1935 г.) потребовало от

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

работников печати беречь самобытность литовского языка, заботиться о его жизнеспособности и правильности» (Rosinas 1998: 10).

Стараются укреплять и расширять теоретическую базу языкового регулирования — прежде всего «конструктивно развить общую теорию языкового образования с учетом условий употребления литовского литературного языка и потребностей общества, отказавшись от тактики оборонительного характера (...)» (Rosinas 1996: 6). Конечно, от защиты языка полностью не отказываются: Государственная комиссия по литовскому языку (VLKK) административно реагирует на нарушения прав литовского языка, а основной функцией Инспекции по языку как раз является защита и охрана. Теоретическую базу могла бы расширить критика языка, получившая распространение в послевоенной Западной Европе, — двоякая: и философская, и касающаяся стиля или текста; и норм, и недостаточного употребления (Rosinas 1996: 4–5), но в Литве ее, по крайней мере под таким названием, нет; о ней не упоминает даже теоретик A. Pupkis (2005), а уровень конструктивной критики в Литве в целом низок.

Хотя VLKK поручены «сферы государственного регулирования языка: научная (нормативная), административная и правовая», хотя «администрирование языка охватывает и языковое употребление, и использование языка (языков)» (Mikulėnienė 1996: 18), «...не все сделано для реализации статуса языка de fakto», поэтому правительство попросили создать условия для реализации положения, изложенного в Законе о науке и учебе: «Государство всегда признает приоритет фундаментальных исследований литовского языка» (Rezoliucija 1996: 242 3). Саму комиссию, пожалуй, больше заботит регулирование языка (по терминологии Bronys Savukynas — языковое упорядочение), его цели, стратегия и теоретические основы (Kniūkšta 1995: 3–5), хотя они не вполне новы: «Системность позволяет оценить языковые явления как бы изнутри, с чисто языковой точки зрения, целесообразность — извне, с социальной точки зрения» (Kniūkšta 1996: 15). Более новым явлением стало институционализированное, административное регулирование языка, но у него есть и обратная сторона: «Деятельность комиссии не является противоположностью обычного регулирования, <...>. Однако, с другой стороны, регулирование языка загоняют в рамки и бюрократизм, от него отстраняют не только общественность, но и значительную часть лингвистов» (Kniūkšta 2001: 7).

Упорядочен важный фундаментальный вопрос: «С 1996 года во всех высших, средних специальных и профессиональных учебных заведениях введен обязательный курс культуры речи и языка специальности (...)» (Mikulėnienė 1998: 8). Теперь этот предмет хотят и скорректировать, и утвердить, и пойти дальше: «В магистратуре подошел бы курс основ терминологии, преподаваемый по отдельной программе, <...>» (Akelaitis 2008: 12 5).

Для средней школы поставлены достойные цели — «1) прививать представление о языке как ценности народа, 2) объяснять учащимся назначение и функции литературного языка,

Terminologija | 2008 | 15

3) стимулировать мотивацию к изучению литературного языка, 4) укреплять уверенность учащихся в родном языке и его созидательных возможностях» (Miliūnaitė 2006: 63). Но как этого добиться, если «в курсе литовского языка общеобразовательных школ больше нет систематического преподавания культуры речи» (Akelaitis 2008: 12 4)?

Общее представление о новых языковых явлениях, а также о новом понимании вещей, которые вовсе не новы, пока довольно поверхностно, разрозненно и фрагментарно. Однако обобщающие выводы, сделанные в разное время тремя знаменитыми лингвистами, предельно ясны, очень близки и очень печальны: «болезненно и угрожающе трещит ствол нашего родного языка» (Ambrazas 1990: 2 6). «Государственный язык едва дышит» (Vitkauskas 2008: 17 7). Третьему «прямое поучение» и «апелляция к чувству стыда говорящего или пишущего» кажутся совершенно неэффективными; остается лишь ирония (Rosinas 2005: 3).

При недостатке ясных связей языковых изменений с более конкретными факторами и причинами едва ли могут появиться более определенные рекомендации о том, как должным образом регулировать изменения, особенно нежелательные (нарушающие систему и т. п.). Преобладает императив — надо, а не ориентиры для действий — как. Лучше видны (и их легче показать) широкие проекты по использованию и развитию языка, хотя зачастую они совершенно заурядны.

Можно утверждать, что литовский язык поляризуется: сохраняется (хотя едва ли укрепляется) еще широкий, но все более тонкий слой безупречного литературного языка, тогда как расширяется довольно агрессивный слой жаргонов и жаргонизация самого литературного языка. Взволнованной рецензентке не хватило ресурсов литературного языка, чтобы оценить плохой жаргон в плохом словарике (Zaikauskas 2007): она смело прибегла к мужскому жаргонизму (Mataitytė 2007: 28), недопустимому в смешанной компании. Чего же ждать — любовь к жаргону давняя: «Marija Mašiotaitė-Urbšienė в своих воспоминаниях ярко описывает, как в межвоенном Каунасе было модно говорить на смешанном русско-литовском жаргоне — причем не среди простонародья, а в окружении высших правительственных кругов!» (Sakalavičiūtė 2007: 8–9 398). Литовский язык действительно ухудшается, становится вульгарнее: «наиболее уязвимы сложные, тонкие и выразительные языковые явления. Они прежде всего, <...>, не выдерживают конкуренции более примитивных конструкций и более грубых явлений» (Piročkinas 2004¹: 8 4).

Принцип государственной опеки над литовским языком реализуется, но не вполне последовательно. Возникает и альтернативная «теория» языка, основанная на псевдопринципе исправлять можно многое, но... Мол, исправлять следует настолько, насколько позволяют обстоятельства и насколько этому не противятся. Нормированию очень не хватает системности, многие решения принимаются ad hoc. Удивляешься — с приятным чувством, но и с недоверием — позиции нового министра культуры Remigijus Vilkaitis: «Правильный литовский язык должен

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

доминировать в общественном пространстве, государственных учреждениях, школах» (Vd 2008 48 20). Будет ли это выполнено?

Отношения общества с языком — очень широкая тема. Начать можно было бы с одного обобщения: «Так образуются своеобразные ножницы: лингвисты всё больше пишут о культуре языка, всё больше дают советов, а общество всё реже этими советами пользуется» (Piročkinas 2004²: 9 7). Это обобщение требует существенных уточнений: вопрос многослоен и устроен не так, как следовало бы. Часть лингвистов пишет одни теории (довольно компилятивные), без каких-либо советов, работает только в белых перчатках, не пачкая пальчики конкретными исправлениями. Широкое общество получает советы скорее не напрямую — из статей и заметок лингвистов в Kalbos kultūroje, Terminologijoje, Gimtojoje kalboje, Gimtajame žodyje, а через посредников — словари, справочники, книги и брошюры с языковыми рекомендациями. Особенно важны здесь и посредничающие лица — языковые редакторы в самоуправлениях, редакторы книг, СМИ, министерств и т. д. Однако с ужасом приходится констатировать и их нехватку, и языковую беспомощность, и даже профессиональную дисквалификацию, небрежность и бесправие. А без этого важного промежуточного звена расшевелить «равнодушное большинство» общества (Piročkinas 2004²: 9 7) — всего лишь мечта наяву...

Своего рода посредниками являются и работники литовского языка в Брюсселе. Канцелярия Сейма организовала конференцию Lietuvių kalba Europos Sąjungos erdvėje (Urnėžiūtė 2008: 12 20–24). Однако звучащие оттуда голоса о том, что так литовский язык «обретает возможности и открывается переменам» (Morkus 2008: 7–8 347), поскольку они формируют язык и систему терминов (Morkus 2008: 7–8 348, 349), вызывают и некоторую тревогу.

Языковое сознание общества, точнее, носителей литературного языка или тех, кто должен ими быть, и основанная на нём активность недостаточны. Зато немало дурной активности и даже агрессивности. Но прежде всего следует вспомнить незабываемые слова Йонаса Басанавичюса в Aušra, в предисловии 1883 года Priekalba: «<...>: Литва понемногу угасает, потому что угасает её язык» (Basanavičius 1970: 695). И не скажешь, что теперь она уже нисколько не угасает. Не следует забывать и Йонаса Айстиса. Изобретательно защищаясь из-за своего псевдонима Kossu, но грубо нападая и оскорбляя всех лингвистов, в зрелые годы он признался: «своего языка я хорошо не знаю» (Aistis 1991: 310), а в конце концов высказал великую, но страшную правду: «Литовец не кривит душой в двух вещах: в родном языке и истории своего народа» (Aistis 1991: 457). А стоит кому-нибудь взяться за эту тему, как он нередко пишет ужасные глупости.

Особенно легкомысленно это делается, когда за спиной стоят обладающие статусом

Terminologija | 2008 | 15

9 3

только разумные Западные страны — тогда думать ни о чём не нужно, например: «Ток-писин — официальный язык Папуа — Новой Гвинеи, более известный как Pidgin English (упрощённый английский, сленг). В нём смешались элементы английского, немецкого и португальского языков с 720 совершенно разными языками, на которых говорят местные жители острова. Основываясь на свободном развитии этого языка, не регулируемом академическими правилами грамматики, <...>» (Tok pisin 2003: 37 52). Восхваление свободного пиджина звучит словно упрёк литовскому языку, стеснённому лингвистами, — добросовестное невежество, по выражению В. Белинскиса. А что, если бы поучились смотреть глубже: «<...> книга снова отступает, язык беднеет. Даже британцы с богатейшей традицией жалуются, что язык их прессы становится всё беднее. А крупнейшая по тиражу бульварная ежедневная газета “The Sun” даже внедрила специальную компьютерную программу, которая следит, чтобы в тексте не было слишком длинных слов из восьми букв. Если таких слов слишком много, а четырёхбуквенных словечек слишком мало, компьютер автоматически возвращает текст автору» (Gadeikis 2005: 6 4). Иногда горький опыт помогает самим прийти в себя: «С испанцами о работе, — объясняют мужчины, — мы прекрасно объясняемся. Киножаргон международный, слово тут, слово там на другом языке... Но когда <...> пытаемся <...> поговорить о жизни — стоп, ничего не получается. <...>» (Vd 2005 3 57).

Самых молодых, считающих себя провинциалами новолитовцев, я уже давно описал их невысказанными, но словно витающими в их высокомерии словами: до нас был потоп, ну, разве что какой-нибудь Греймас, но только не Яблонскис. В конкурсе эссе для будущих, но уже начинающих журналистов, организованном Информационным бюро Европейского парламента, наибольший интерес вызвала тема Многоязычие в ЕС: возможность или разрыв? (Vd 2008 48 46). Пусть так, хотя альтернативная формулировка словно не оставляет третьей возможности. Но зачем журналу, объявляющему себя качественным, хотя уже и приходящему в упадок, публиковать детские примеры добросовестного невежества, например: «<...> следует понять, что усвоение заимствованных из других языков и освоенных слов полезно нашему народу. Безнадёжно пытаться заменить их литовскими новообразованиями, которые часто звучат просто абсурдно» (Vd 2008 48 47). Однако тот же журнал справедливо пишет, что даже самым одарённым и даже полиглотам «труден литовский язык», и конкретно — неудачное употребление интернациональных слов (Laurinėnaitė 2008: 15 49, 50). Не потому ли, что престиж литовского языка невелик и к тому же — вместе с национальной принадлежностью и патриотизмом — его принижают? А лингвистов порой и вовсе избивают. Вот журналистка Рената Балтрушаитите с удовольствием высмеивает, как Витаутас Петкявичюс в своей книге kodėlčiuką «объяснял врага специалистам» и как «знатоки литовской морфологии» не выдержали (Vd 2008 51 52). Д. Кристалля

94 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Перевод книги Kalbos mirtis не вызывает у Далии Забелаите никаких ассоциаций с угасанием или разрушением литовского языка, а лишь провоцирует гневное противопоставление: «увидит более широкое поле языковых проблем, чем то, в которое запирает узкий пуризм лингвистического учения» (NŽA 2005 10 502).

«Новое гнездо» — «Отголоски» сокрушительная критика лингвистов в унылых статьях Томаса Даугирда теоретизируется до невообразимой степени странности. Начинает он вроде бы по-человечески: «Чем является для нас сегодня литовский язык: составляющей литовской идентичности, одним из инструментов, помогающих обмениваться мыслями и информацией [,] или способом контролировать мысль и выражение?» (Daugirdas 2004: 11 535). Далее о составляющей идентичности не говорит ни слова, зато немало рассуждает о „средстве взаимодействия человека с миром и другим человеком“, „инструменте передачи и получения информации“ (Daugirdas 2004: 11 535, 536). А весь пафос статьи направлен против неизвестно кем и как предпринимаемой попытки создать идола литовского языка; против того, что язык, будто бы создаваемый лингвистами, — это „обитель истины и выражение сущности мира“, хотя „мир разнообразен, по-разному осмыслен или бессмыслен“; против „чистоты и подлинности литовского языка“, которые существуют лишь в головах лингвистов; против „всевозможных выдуманных норм“; против лингвистов, которые „претендуют стать надзирателями языковой тюрьмы, в которой будет заключено современное литовское общество“, поскольку после советского периода „исчезли все внешние угрозы“ языку, а теперь... от лингвистов „литовскому языку грозит дальнейшее вырождение, а литовцам — участь „безмолвных“ (Daugirdas 2004: 11 535–536). Кажется, читаешь какую-то придирчивую, но безответственную болтовню, а не „ежемесячник религии, культуры и общественной жизни“ — ни элементарной культуры, ни христианской любви к ближнему... Особенно отвратительно, когда литовским лингвистам со злым умыслом приписывают уже совсем конкретные небылицы, например: „пытались запретить иностранные фирменные товарные знаки“ (Daugirdas 2004: 11 536). Автор порицает якобы созданные лингвистами эквиваленты и кальки (?!), но пример анекдотически оскорбителен: „Почему-то и сегодня мы не называем педагога таким точным и красивым [?! – J. K.] предложенным литовским эквивалентом „vaikžiedys“, хотя он и немного напоминает слово „vaikžudį“ (Daugirdas 2004: 11 535). Кто это предлагал и всякий ли предлагающий — уже лингвист?!»

Jonas Varnauskas paklausė tiesiai – Ima šokas nuo gimtosios kalbos? (NŽA 2005: 3–4 140–141) ir ar čia taisomas išmaltas „bromininkų kelias“ (Varnauskas 2005: 3–4 140) – be „kontrolės“, be „kalėjimo“, tik vedantis į ištautėjimą.

Однако Томас Даугирдас не унимается — снова пишет о том, что сделать, чтобы «язык был подходящим и удобным средством» (Daugirdas 2008: 1–2 8). Автор уныло рассуждает о компьютерной «мыши», которая не грызёт провода, а внешне напоминает

Terminologija | 2008 | 15

9 5

настоящую, вместо того чтобы вспомнить, какая она подвижная, ловкая (та мышка шмыг под метлу). Здесь он напоминает и о предложенных неизвестно кем заменах слова мышь — указатель и бегунок, а также предложенный неизвестно какими языковедами вариант «скрейтинника» вместо портативного компьютера, и что «предложенный языковедами [какими же?! – J. K.] „виелбраукис“ сказал бы гораздо больше <...>, чем „троллейбус“» (Daugirdas 2008: 1–2 8). Писал и выписывал, а теперь пишет с потолка... И все мерещатся идолы — то языка, то патриотизма (Daugirdas 2005: 3–4 121–122).

Пишет, пишет и добивается своего — из языковеда делает пугало. Тогда журналистка Р. Балтраушайте выступает посредником — перечисляет стереотипы: 1) угроза литовскому языку сейчас больше, чем в советское время; 2) больше всего язык портят молодёжь и жаргон; 3) языковед — пугало (Baltrušaitytė 2004: 7 46), усаживает культуролога (и журналиста), писателя (и юриста), а напротив — двух языковедок, чтобы опровергнуть эти стереотипы, чтобы первые обвиняли всех языковедов, а вторые не защищали их, а только оправдывались сами: нет, не мы, может, когда-то давно одна из нас и была «чёрной пупкинкой», но обе «разрушали м и ф тех, кто не позволяет выбирать с т р о г у ю языковую норму» (Baltrušaitytė 2004: 7 46). Печальная картина со всех сторон: для одного неправильность — ничто, важно лишь образное выражение — из провинциальной речи и жаргона; ему маркетинг, а не ринковедение, а для неё — ринковедения — он сам употребил бы... грамматические ошибки (Savukynas 2004: 7 46, 47, 48); другому, читающему русскую прессу, как какому-нибудь крупному специалисту, всё ещё кажется, что «они куда меньше боятся всяческих иноязычных слов»; от этого «не раздувают трагедию, многое легализуется лёгкой рукой» — «там понимают, что язык прежде всего — средство общения» и что «в сленге рождаются красивые литовские выражения» (Puklevičius 2004: 7 46); для одной языковедки виноваты языковеды советского времени, «отбившие у пары поколений желание говорить по-литовски» [??!! – J. K.], а «жаргон — это не плохо, нужно лишь позволить его создавать», «выдрючил» — «вполне уместное в данном контексте [для премьера!] слово» [Savukynas хвалит: «верхушка языковедов [то есть языковеды-функционеры] уже толерантна» 47], «бамбалис», «услышанное три года назад в Ж е м а й т и и», — уже «е д и н и ц а литературного языка» (Smetonienė 2004: 7 47, 48); только Савукинас не находит его, «перелистав словари», хотя оба не удосуживаются заглянуть в LKŽ, где с т а р о давно встречается северножемайтское бамбалис — 1. «сосуд для молока, <...>, бидон», 2. «сосуд для керосина». И лишь одна языковедка добавляет: «Общество больше не интересуется процессом развития языка»; «язык беден словами ещё и потому, что молодёжь не читает», «я всегда буду возражать тем, кто говорит, что литовский язык не приспособлен к современному миру, на нём уже нельзя объясниться», «свой язык можем погубить только мы сами — и никто другой» (Vaišnienė 2004: 7 46, 48). Так, может, это она и есть пугалко?..

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Ir mokinys, pasak Smetonienės, ne prieš šimtą metų sukurtas (Okmanas 2004: 8 40), o vartotas jau ir K. Sirvydo, Krauzės žodyne, ir A. Juškos dainose (Drotvinas 2001: 113, 114, 115).

Языковедов, академическое сообщество в целом давно подтачивает одна внелингвистическая язва. Они молчат, а говорит коллега-поляк: «Сидя в кафе, литовские языковеды способны выявить многие недостатки этой науки в стране, но всё это не превращается в общественно значимую дискуссию в прессе. Значит, мы живём словно в двух системах — частной и официальной. Для науки это нехорошо. <...>. <...>. Можно сделать лишь такой вывод: открыто высказывая своё мнение, человек чувствует, что рискует своей научной карьерой. – – – Это особого рода коррупция, и об этом нужно сказать правду» (Smoczyński 2008: 13 5). Комментарии не нужны — нужны действия.

Есть и повод для оптимизма, даже достижения. Литовские языковеды, как и представители гуманитарных и социальных наук в целом, осмеливаются бросать вызов анти-культурной глобализации и побеждают. Упомяну два достижения. Благодаря огромным усилиям и после долгих битв утверждается защищённая очевидная истина: основной международный (и единственный внутренний) язык литуанистики — литовский. Поэтому больше нет необходимости в обязательном порядке публиковать на английском языке научные труды по литуанистике, предназначенные прежде всего для общества Литвы. Международная база данных этих наук Lituanistika создаётся на литовском языке, а аннотации — на английском (проект выполняют две женщины — Инге Лукшайте и Дангуоле Микуленене; мне приятно, что мои авансы моральной поддержки укрепляющемуся полу хотя бы в этом случае полностью оправдались). Здесь уместно вспомнить: «Народ — в руках матерей» (Aistis 1991: 160).

Иногда стоит порадоваться, что понять, что такое норма, можно поучиться не у языковеда: «<...>, незаметно мы можем попасть в ловушку, приняв статистический факт за исходную точку для определения нормы: <...>», хотя «человеческая норма основывается на том, что для человека хорошо, что проистекает из его природы, о которой гораздо надёжнее свидетельствуют не статистические данные, а антропология» (Laumenskaitė 2007: 11–12 550).

Силы языковедов-терминологов непропорционально малочисленны. Неизбежно приходится охватывать все направления. В современной лингвистике терминологи должны составлять десятую часть. Однако издаётся научный журнал Терминология (вышел 14-й номер), с XIII номера — международный (трёхъязычный). Проводятся международные конференции. И всё же заметен количественный прорыв. Накопился некоторый багаж опыта. Подрастает молодая поросль.

При поддержке Государственной комиссии по литовскому языку и содействии Центра терминологии ведётся большая работа по терминологии.

Terminologija | 2008 | 15

Литовский язык и письменное общество, языкознание и терминология в новом походе, замечая на перекрёстках, возможно, приближаются к полуслепому существу, способному удовлетворить языковедов и общество. Нужно лишь преодолеть природу, которая «одарила смертных, особенно тех, кто чуть поумнее, склонностью пренебрегать своим и дорожить чужим» (Erazmas 1963: 45).

ВЫВОДЫ

1. Вопросы употребления языков, их изменений, будущего и даже судьбы часто, но весьма прямолинейно связывают с глобализацией, всё время подменяя её другим, вошедшим в обиход словом (Арнольда Тойнби) — «вызовы». Ответы звучат не столь громко, а нередко даже не пытаются понять, что такое глобализация. Её генезис и понятийный аппарат позволяют выделить также культурную глобализацию, а в ней — глобализацию языков, то есть глобальные тенденции употребления языков. Различают также глобализм — идеологию глобализации, или теорию планетарной международной политики, — и антиглобализм, которому пока недостаёт более ясной и позитивной теоретической основы, зато хватает чрезмерно агрессивных акций протеста и даже террористических действий. Таким образом, глобализация является довольно прямым угрожающим фактором лишь для употребления языков, а для функционирования и бытования языка — неблагоприятным фоном.

2. Сосредоточение всего внимания исключительно на воздействии неопределённой глобализации совершенно неправильно не только из-за односторонности, но и потому, что забываются или замалчиваются другие, более важные и конкретные факторы. Их было и есть множество. За железным занавесом стремительно процветали уродливые явления XX века, которые также следует отнести и к неблагоприятному, иррациональному фону функционирования языка вообще и отдельных языков, особенно малых, и к прямым факторам: это общество потребления и массы, одноразовая цивилизация, маркетинг, реклама, агитация, средства массовой информации и особенно коммерциализация телевидения, массовая культура, культура трёх минут, мода, создание звёзд, а также американизация культуры (поп-музыка, голливудские фильмы, вестерны, сериалы, триллеры, мыльные оперы,...). Общий знаменатель этих явлений — примитивизация человека и жизни, а конкретно — и деревянный язык. Сильно побитые советской антиамериканской пропагандой и лишь отчасти научно осмысленные в литовском философском дискурсе, после падения железного занавеса эти явления мощным потоком хлынули в Литву, где для духовно истощённого общества всё, что приходило с Запада, увы, казалось лишь хорошим. Вместе с тем с Запада до нас дошли и истины почти полувековой давности о нашей собственной жизни в империи зла: новояз, полиция мысли, двоемыслие, порабощение разума. Дошли, но должного воздействия не оказали. Дезинтеграция империи зла, восстановление независимости Литвы

98 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

и придание литовскому языку статуса государственного, национальное возрождение, демократизация общества и становление гражданского общества, европейская и трансатлантическая интеграция Литвы, а также чрезмерная, хотя и неофициальная, англизация, далее — компьютеризация и интернетизация — это весьма конкретные факторы, чьё значение для национальной идентичности и самосознания, культуры и языка заметно уже 20 лет и ещё долго будет определяющим, эпохальным.

3. Каждый язык является этническим, или национальным, — родным. Наш родной — литовский — язык в условиях непрерывного субординационного двуязычия на протяжении нескольких столетий имел очень много контактов с польским языком: им был буквально залит весь ареал литовского языка. Ликвидирована лишь часть последствий; большая их часть (и часть ареала) — невосполнимые утраты, хотя эти контакты уже давно почти прекратились. Два столетия такую же губительную работу на ареале литовского языка выполнял русский язык. Теперь наступила эпоха контактов с английским языком: ареал не утрачивается, но теряется часть пользователей литовского языка. Поэтому полезно изнутри познакомиться с этими имперскими, колониальными и международными языками (а также как linguae francae) — узнать, как их понимают и оценивают сами русские и англичане. Важно не забывать, что суть linguae francae — лишь выполнение функции общения. Для жизни и сохранения национального языка этого недостаточно — именно из-за этого он может умереть. У литовского языка есть умершая сестра — прусский язык; ареал самого литовского языка истерзан и с запада, и с юго-востока, даже в пределах государственных границ он не сплошной. Носители крупных языков могут теоретически рассуждать о том, является ли язык обязательным или необязательным признаком национальной принадлежности и государственности. Литовец здесь может говорить лишь о счастливых или несчастливых (для себя!) исключениях. Гарантирован лишь старый, почти всеобщий порядок: безопасен только государственный национальный язык, или: государство — это свой язык. Хотя мир двуязычен (и это тоже преимущественно лишь функция общения), двуязычие свойственно не большим, а малым языкам, и оно — субординационное, а значит, не лишено опасностей.

4. В теории литовского языкознания функция средства общения уже не считается ни единственной, ни даже основной, а С. Каралюнас выделяет также этническую функцию языка. Однако всякие журналисты, культурологи и просто люди с провинциальным кругозором (до нас был потоп) говорят с потолка только о средстве общения, требуют ничем не ограниченного развития языка, провозглашают анти-кодификационные взгляды, права и достоинства жаргона и прочие благие по намерению проявления невежества, поносят языковедов и выставляют их пугалом. Они добиваются своего и среди некоторых языковедов, поскольку не хватает простейшей солидарности и культуры. Литовские языковеды всё же осмеливаются бросать вызов антикультурной глобализации и иногда побеждают. Силы языковедов-терминологов непропорционально малочисленны. Но издаётся

Terminologija | 2008 | 15

9 9

научный журнал Терминология (с XIII номера — международный). Принцип государственной охраны литовского языка осуществляется, но не вполне последовательно.

ŠALTINIAI

GŽ – Gimtasis žodis (žurnalas).

L ir M – Literatūra ir menas (savaitraštis).

MokslL – Mokslo Lietuva (laikraštis).

NŽA – Naujasis židinys-Aidai (mėnraštis).

Sav su TV – Savaitė (su TV) (savaitraštis).

Vd – Veidas (savaitinis žurnalas).

LITERATŪRA

Aistis J. 1991: Milfordo gatvės elegijos, Vilnius.

Akelaitis G. 2008: Dėl specialybės kalbos dalyko ir jo programų. – Gimtoji kalba 12, 3–6.

Ambrazas V. 1990: Kamieno braškėjimas. – Gimtoji kalba 2, 5–7.

Baltrušaitytė R. 2004: Kalbos normintojas: tikras ar išgalvotas baubas [pokalbis]. – Veidas 7, 46.

Baltrušaitytė R. 2008: Perspektyviausia literatūra. – Veidas 51, 52–53.

Basanavičius J. 1970: Rinktiniai raštai, Vilnius.

Bauman Z. 2007: Globalizacija: pasekmės žmogui. Vertė V. Rubavičius, Vilnius.

Bielinskis V. 1948: Rinktiniai raštai. Vertė Z. Kuzmickis, Kaunas.

Brzezinski Z. 1998: Nevaldomas pasaulis. Globalinė sumaištis XXI amžiaus išvakarėse. Vertė A. Survila, Vilnius.

Chesterton G. K. 1998: Ortodoksija. Vertė R. Drazdauskienė, Vilnius.

Crystal D. 2005: Kalbos mirtis. Vertė E. Šidlauskaitė ir G. Gailiūtė, Vilnius.

Daugiakalbystė 2008: Nuo energetikos iki daugiakalbystės. – Veidas 48, 46–47.

Daugirdas T. 2004: Kalba be žado. – Naujasis židinys-Aidai 11, 535–536.

Daugirdas T. 2005: Aukos patriotizmas. – Naujasis židinys-Aidai 3–4, 121–122.

Daugirdas T. 2008: Kančios dėl kalbos. – Naujasis židinys-Aidai 1–2, 7–8.

Drotvinas V. 2001: Iš žodžio mokinys istorijos. – Terminologija 8, 112–118.

Eco U. 2001: Tobulos kalbos paieškos Europos kultūroje. Vertė I. Tuliševskaitė, Vilnius.

Eliot T. S. 1990: Kas yra klasikas? Vertė E. Pakštytė. – Proskyna 4, 220–226.

EncKompŽ 2005: Enciklopedinis kompiuterijos žodynas, Vilnius.

Erazmas 1963: Erazmas Roterdamietis. Pagiriamasis žodis Kvailybei, Vilnius.

Fóris A. 2006: Terminology and social-economic globalization: Terminija ir socialinė-ekonominė globalizacija. – Tautinių kalbų terminologija ir globalizacija. Tarptautinės mokslinės konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 21: 21–22.

Fóris A. 2007: Terminology and social-economic globalization. – Terminologija 14, 49–60.

Frიდენტalis R. 1977: Getė. Vertė E. Vengrienė ir J. Kilius, Vilnius.

Gadeikis L. 2005: Redaktoriaus laiškas. – Veidas 6, 4.

Gaivenis K., Keinys S. 1990: Kalbotyros terminų žodynas, Kaunas.

Genzelis B. 1980: Kultūrų sąveika ir paribio kultūros. – Laikas ir idėjos, Vilnius, 88–106.

Le Goff J. 2003: Viduramžių vaizduotė. Vertė D. Bučiūtė, Vilnius.

Gოგolis N. 1954¹: Raštai 3. Vertė M. Miškinis, Vilnius.

Gogolis N. 1954²: Raštai 5. Vertė M. Miškinis, Vilnius.

Griniewicz S. 2006¹: Terminology in the era of globalisation: Terminologija globalizacijos eroje. – Tautinių kalbų terminologija ir globalizacija. Tarptautinės mokslinės konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 25–26: 26–27.

Griniewicz S. 2006²: Terminology in the Era of Globalisation. – Terminologija 13, 10–16.

Grumadienė L. 1996: Kalbos tvarkybos sėkmės laidas – ryšys su visuomene. – Lietuvių kalbos tvarkyba: teorinės ir praktinės problemos. Seminaro tezės, Vilnius, 13–14.

Gudavičius A. 2000: Etnolingvistika, Šiauliai.

Jokubaitis A. 2008: Politika be vertybių, Vilnius.

100 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

Joninas L. 1987: Dvi „Meistro ir Margaritos“ realybės. – Problemos 36, 59–71.

Karaliūnas S. 1997: Kalba ir visuomenė (Psichosociologiniai ir komunikaciniai kalbos vartojimo bruožai), Vilnius.

Kniūkšta P. 1995: Kalbos tvarkybos tikslai ir strategija. – Kalbos kultūros diegimo praktika ir metodika. Jono Jablonskio konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 3–5.

Kniūkšta P. 1996: Apie kalbos tvarkybos strategiją. – Lietuvių kalbos tvarkyba: teorinės ir praktinės problemos. Seminaro tezės, Vilnius, 15–17.

Kniūkšta P. 2001¹: Paprastoji ir administracinė kalbos tvarkyba. – Kalbos vartosena ir tvarkyba. Jono Jablonskio konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 7–8.

Kniūkšta P. 2001²: Kalbos vartosena ir tvarkyba, Vilnius.

Kopaliński W. 2001: Žodynas. XX amžiaus įvykiai, sąvokos ir mitai. Vertė V. Kvietkauskas, Vilnius.

LaLiėŽ 1977: J. Balkevičius, J. Kabelka. Latvių–lietuvių kalbų žodynas, Vilnius.

Laumenskaitė E. 2007: Ir du taps vienu kūnu. – Naujasis židinys-Aidai 11–12, 550–556.

Laurinėnaitė J. 2008: Vaikščiojanti enciklopedija: ar lengva tokiam būti. – Veidas 15, 48–50.

Leitchik V. 2006: Globalization and problems of terminology: Globalizacija ir terminijos problemos. – Tautinių kalbų terminologija ir globalizacija. Tarptautinės mokslinės konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 32–34: 34–35.

LKEnc 1999: Lietuvių kalbos enciklopedija. Parengė K. Morkūnas, redagavo V. Ambrazas, Vilnius.

LKEnc 2008: Lietuvių kalbos enciklopedija. Antrasis patikslintas ir papildytas leidimas, sudarė K. Morkūnas, redagavo V. Ambrazas, Vilnius.

LRKŽ 1988: A. Lyberis. Lietuvių–rusų kalbų žodynas, Vilnius.

Mataitytė I. 2007: Rec.: E. Zaikauskas. Kalbos paribiai ir užribiai: lietuvių žargono žodynėlis.

McLuhan M. 2003: Kaip suprasti medijas. Žmogaus tęsiniai. Vertė D. Valentinavičienė, Vilnius.

Mikulėnienė D. 1996: Kalbos tvarkyba: norminimas ir administravimas. – Lietuvių kalbos tvarkyba: teorinės ir praktinės problemos. Seminaro tezės, Vilnius, 18.

Mikulėnienė D. 1998: Valstybinės kalbos statusas de jure ir de facto: jo įgyvendinimo ir tvarkybos problemos. – Valstybinė kalba ir integracija (Estija, Latvija, Lietuva). Seminaro tezės, Vilnius, 7–8.

Miliūnaitė R. 2006: Apie kalbą ir mus. Straipsniai ir pokalbiai, Vilnius.

Miłosz Cz. 1995: Pavergtas protas. Vertė A. Grybauskas, Vilnius.

Morkus J. 2008: Lietuvių kalba Europos Sąjungoje. – Naujasis židinys-Aidai 7–8, 347–349.

Morua A. 1991: Esė. Vertė J. Mikelinskas, Vilnius.

Nuodėmė 2008: Nuodėmė vis labiau tampa kolektyvine. – Savaitė 12.

Okmanas J. 2004: Lietuviškas kompiuterinis biuras. – Veidas 8, 40.

Parandovskis J. 1984: Olimpijos diskas. Vertė D. Urbas, Vilnius.

Pasternakas B. 1991: Daktaras Živaga. Vertė A. Mikuta, Vilnius.

Piročkinas A. 2004¹: Publicistiniai pasvarstymai apie lietuvių kalbą atgavus nepriklausomybę. – Gimtasis žodis 8, 2–6.

Piročkinas A. 2004²: Didelės ir mažos kalbininkų nuodėmės. – Gimtasis žodis 9, 2–7.

PolEncŽ 2007: Politikos mokslų enciklopedinis žodynas. Ats. red. A. Jankauskas, Vilnius.

Popper K. R. 1995: Nepiktnaudžiauti televizija. Vertė J. Kunčius. – Kultūros barai 6, 14–16.

Puklevičius A. 2004: Kalbos normintojas: tikras ar išgalvotas baubas [pokalbis]. – Veidas 7, 46–48.

Pupkis A. 2005: Kalbos kultūros studijos, Vilnius.

ReklK 2004: Reklamos kalba, Vilnius.

Rezoliucija 1996: Akademikai pritarė rezoliucijai dėl lietuvių kalbos. – Lietuvos aidas 242, 3.

RLKŽ II 1967: Rusų–lietuvių kalbų žodynas. Paruošė V. Baronas ir V. Galinis, Vilnius.

RLKŽ I 1982: Rusų–lietuvių kalbų žodynas. Sudarė Ch. Lemchenas, Vilnius.

RLKŽ III 1984: Rusų–lietuvių kalbų žodynas. Sudarė J. Kardelytė, J. Macaitis, A. Mankevičienė, Vilnius.

Rosinas A. 1992: Ar valstybė gins valstybinę kalbą? – Lietuvos aidas 2, 8.

Rosinas A. 1996: Kalbos priežiūra, kalbos kritika ir kalbos kultūra. – Gimtoji kalba 10, 1–7.

Rosinas A. 1998: Valstybinės kalbos teisinė globa 1918–1940 metais. – Valstybinė kalba ir integracija (Estija, Latvija, Lietuva). Seminaro tezės, Vilnius, 9–10.

Rosinas A. 2005: Tik prasėu be isterijos, 2005.

Sakalavičiūtė K. 2007: Tarpukario Lietuvos periodika: ar rusiška spauda lygu rusų spauda? – Naujasis židinys-Aidai 8–9, 391–398.

Savukynas V. 2004: Kalbos normintojas: tikras ar išgalvotas baubas [pokalbis]. – Veidas 7, 46–48.

Smetonienė I. 2004: Kalbos normintojas: tikras ar išgalvotas baubas [pokalbis]. – Veidas 7, 46–48.

Terminologija | 2008 | 15

101

Smoczyński W. 2008: Laringalai mano moksliniame gyvenime (Su prof. V. Smočinskiu kalbėjosi G. Zemlic-kas). – Mokslo Lietuva 13, 4–5; 14, 6–7.

Steger M. B. 2008: Globalizacija. Labai trumpas įvadas. Vertė E. Vareikis, Vilnius.

TautGyvY 2008: Tautinio gyvenimo ypatumai. – Savaitė 49.

Tok pisin 2003: Atvyksta J. Stromgrenas. – Veidas 37, 52.

Treinys M. 2000: Tautiškumo ir globalizacijos sankirta: problema ir sprendimai. – Lietuvių tauta ir pasaulis. Lietuvių tautos savimonė ir tautiškumas: dabarties vaizdas ir perspektyva 1, Kaunas, 16–20.

Urnėžiūtė R. 2008: Vertėjai ir kalbos Europos Sąjungos institucijose. – Gimtoji kalba 12, 20–24.

Vaišnienė D. 2004: Kalbos normintojas: tikras ar išgalvotas baubas [pokalbis]. – Veidas 7, 46–48.

ValTV 1963: Valodniecības terminu vārdnīca. Sastādījuši R. Grabis, Dz. Barbare, A. Bergmane, Rīgā.

Varnauskas J. 2005: Ima šokas nuo gimtosios kalbos? – Naujasis židinys-Aidai 3–4, 140–141.

Vitkauskas V. 2008: Kitaip yra, sudėtingiau! – Mokslo Lietuva 17, 7.

VLE V 2004: Visuotinė lietuvių enciklopedija 5, Vilnius.

VLE VI 2004: Visuotinė lietuvių enciklopedija 6, Vilnius.

VLE IX 2006: Visuotinė lietuvių enciklopedija 9, Vilnius.

VLE XIII 2008: Visuotinė lietuvių enciklopedija 13, Vilnius.

Zaikauskas E. 2007: Kalbos paribiai ir užribiai: lietuvių žargono žodynėlis, Vilnius.

Zemlickas G., Kaunas D. 2008: Europos pilietis – Jurgis Zauerveinas. – Mokslo Lietuva 3.

Ахманова О. С. 1966: Словарь лингвистических терминов, Москва: „Советская энциклопедия“.

Бунин И. А. 2001: И. А. Бунин: pro et contra, Санкт-Петербург: Издательство Русского Християнского гуманитарного института.

Вальдхайм К. 1976: Австрийский путь, Москва: „Прогресс“.

Глиссан Э. 1983: Вавилонская башня. – Курьер ЮНЕСКО 8, 7–9.

КРусР 2003: Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник, Москва: „Наука“.

Лукшите Н. 1981: К проблеме предмета лингвистики. – Kalbotyra XXXII/3, 162–169.

Пустай Я. 2006: Терминология – гарант сохранения языка: Terminija – kalbos išlikimo garantas. – Tautinių kalbų terminologija ir globalizacija. Tarptautinės mokslinės konferencijos pranešimų tezės, Vilnius, 40–41: 41.

Риникер Д. 2001: „Окаянные дни“ как часть творческого наследия И. А. Бунина [публикуется впервые]. – Иван Бунин: pro et contra, Санкт-Петербург: Издательство Русского Християнского гуманитарного института, 625–650.

Соболев Ю. В. 2001: «Ред. на кн.:» Ив. Бунин. „Иоанн Рыдалец“. – Иван Бунин: pro et contra, Санкт-Петербург: Издательство Русского Християнского гуманитарного института, 330–334.

Твардовский А. 1979: Слово о Пушкине. – А. С. Пушкин. Стихотворения, Москва: „Художественная литература“, 5–23.

THE LITHUANIAN LANGUAGE AND SOCIETY: GENERAL AND TERMINOLOGICAL ASPECTS

Questions of the usage of languages, their changes, their future and even their fate are often very directly linked with globalization. Another word frequently used is challenges (by Arnold Toynbee). Answers are not so loud and often there are no attempts made to understand what globalization is. Its genesis and concepts allows us to separate cultural globalization and within it – globalization of languages, i.e. global tendencies of the usage of languages. Also globalism – an ideology of globalization or a theory of global international politics – stands out together with anti-globalism, which at least for now has a confused and negative theoretical background and is associated with too many aggressive actions of protest and even terror. Thus globalization is a rather direct threatening factor for the usage of languages and an unfavourable background for the functioning and usage of the language.

Concentration of everybody’s full attention only on the impact of undefined glo-

102

Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:...

balization is wrong not only because of its one-sidedness, but also because other more important and specific factors are forgotten or hushed up and they are and were abundant. On the other side of the iron curtain the ugly phenomena of the 20^th century were flourishing, directly impacting upon as well as causing a negative background for the functioning of language in general and small languages in particular. Such phenomena include consumer and mass society, disposable civilization, marketing, advertising, agitation, mass media and especially commercialisation of television, mass culture, three minute culture, fashion, creation of stars, Americanization of culture (pop music, Hollywood films, westerns, TV serials, soap operas,...). In general terms a common denominator of these phenomena is their tendency to make a man and a life primitive, specifically the creation of a wooden language. These phenomena, strongly attacked by soviet anti-American propaganda and to some extent evaluated in Lithuanian philosophical discourse after the fall of the iron curtain swept into Lithuania, to the weary spirit of which everything coming from the West seemed to be good. At the same time fifty year old truths about our own life in the evil empire – new language, thought police, double think, enslavement of the mind – reached us from the West as well. These truths reached us, but did not have the right impact on us. Together with such things as the disintegration of the evil empire, restoration of the independence of Lithuania, status of the Lithuanian language as a state language, national rebirth, democratisation of the society and the creation of a civil society, European and transatlantic integration of Lithuania, came unofficial Anglization, computerization and internetization which are now very specific factors, the importance of which to national identity and self-awareness, culture and language has been considerable for twenty years and will remain crucial and epochal for a long time.

Every language is ethnic or national – native. Our native language – Lithuanian – for a few centuries under the conditions of continuous subordinate bilingualism had very many contacts with the Polish language – the whole area of the Lithuanian language was flooded with it. Only a few consequences have been eliminated, and although contacts with Polish have for some time been almost broken, the majority of losses are, like loss of national territory, irreversible. For two centuries a similar destructive work in the Lithuanian language area was done by the Russian language. Now a new era of contacts with the English language has arrived – territory is not being lost, but a part of the Lithuanian language speakers are. Therefore it is useful to get acquainted with these imperial, colonial as well as international languages (and linguae francae) from inside – how they are perceived and judged by Russians and English themselves. It is important to remember that the essence of linguae francae is only the performance of the communicative function. This is not enough for the national language to live and survive – it could cause death. The Lithuanian language has a dead sister – the Prussian language. The area of the Lithuanian language has crumbled away in the west and in the south-east and it is not even continuous within the state borders. Speakers of a big language can have a theoretical discussion if the language is or is not an obligatory element of nationality and statehood. A Lithuanian can speak here only about lucky or unlucky (for himself!) exceptions. Only the old nearly universal order provides guarantees: only a national state language is safe or: a state is its own language. Although the world is

Terminologija | 2008 | 15 1 0 3

bilingual (mostly in that communicative function), bilingualism is a characteristic not of big, but of small languages and it implies subordination, thus some dangers. In the theory of Lithuanian linguistics, the communicative function is considered to be neither the only, nor the main one. Simas Karaliūnas separates the ethnic function as well. Various journalists, specialists of culture and other provincials of the time (avant nous, le Déluge) are talking only about the means of communication, demanding unrestricted development of the language, declaring anticodification attitudes, rights and validity of jargon and similar good willed ignorance and demonising linguists. They defeat some linguists because of the lack of solidarity and culture of the latter. Lithuanian linguists dare to challenge anti-cultural globalization and sometimes win. The force of terminologists is small, but they publish the scientific (international from the 13^th issue) magazine Terminologija (Terminology). The principle of state protection of the Lithuanian language is being implemented although not consistently.

Gauta 2008-12-15

Jonas Klimavičius Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, LT-10308 Vilnius E. paštas: [email protected]

104 Jonas Klimavičius | Lietuvių kalba ir visuomenė:…

Литовский язык и общество: общий и терминологический аспекты

I

II

4. О литовском языке — его употреблении, функциях и изменениях самой системы — говорят много и повсюду (не только в языкознании).

ВЫВОДЫ

ŠALTINIAI

LITERATŪRA

THE LITHUANIAN LANGUAGE AND SOCIETY: GENERAL AND TERMINOLOGICAL ASPECTS

Document details