LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, III LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

ПОЯВЛЕНИЕ АКАДЕМИЧЕСКОЙ ГРАММАТИКИ СОВРЕМЕННОГО ЛАТЫШСКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

А. САБАЛЯУСКАС

Пути развития грамматик литовского и латышского языков на протяжении трёх столетий очень похожи — те же повороты, та же пыль, принесённая чужими ногами. И латыши, и литовцы, говоря об истории своих грамматик, иногда упоминают, что немецкий историк из Латвии О. Мирбах в своей книге «Briefe aus und nach Kurland...» пишет, что уже в XIII веке епископ Модены Вильгельм, прибыв в Прибалтику, перевёл грамматику Доната «Ars Donati grammatici urbis Romae». Одни обычно говорят, что грамматика была переведена на латышский (земгальский), другие — на прусский язык. Конечно, ни латыши, ни литовцы не верят этим «письмам», написанным, хотя и весьма изящным стилем, но полным фантазий, и историю своих грамматик всё же относят к XVII веку. В 1644 году в Риге вышла «Manuductio ad linguam Lettonicam facilis et certa, monstrata à Joanne Georgo Rehehusen», а в 1653 году в Кёнигсберге появилась «Grammatica Litvanica...in lucem edita à M. Daniele Klein Pastore Tils. Litv.». В XVII веке увидели свет ещё несколько грамматик на немецком языке: в 1654 году в Кёнигсберге — вновь труд того же Клейна «Kurtze und gantz deutliche Anführung zur Littauischen Sprache», в 1685 году в Митау — «Erster Versuch einer kurtz verfasseten Anleitung zur Lettischen Sprache» Генриха Адольфи (Adolphi), а в том же году в Риге — «Gantz kurtze Anleitung zur Lettischen Sprache» Георга Дрезеля (Dressel) и др. Всем этим грамматикам, независимо от того, значатся ли на их титульном листе «Lettonica» или «Litvanica», «Littauische» или «Lettische», присущи одни и те же черты — на них отчётливо лежит печать общественно-политических отношений эпохи, их породившей. И те и другие написаны на чужих языках чужими людьми, преимущественно немецкими священнослужителями, и не из любви к латышскому или литовскому народу: они предназначались не для него, а для собратьев по ремеслу, чтобы те могли успешнее проповедовать своей пастве «слово Божие» и послушание начальству. В этом отношении литовцам, пожалуй, повезло лишь в том, что иностранцы, писавшие для них, лучше владели литовским языком. Кроме того, сказалось и то обстоятельство, что самые первые литовские письменные памятники, хотя и религиозного содержания, были написаны самими литовцами и отличались значительно лучшим языком, чем первые латышские книги, написанные немцами. Пожалуй, не ошибёмся, если скажем, что вплоть до XX века наши грамматики были лучше латышских. Ведь грамматики Д. Клейна гораздо совершеннее, скажем, грамматик Я. Г. Рехехузена и Г. Дрезеля, а труды Августа Шлейхера и Фридриха Куршайтиса превосходят труды Августа Би-

325

ленштейна (Bielenstein) и другие латышские грамматики того времени¹. Положение изменилось в последние десятилетия. В 1922 году в истории латышской грамматики появляется такая вершина, ещё не скоро достижимая для нас, как «Lettische Grammatik» Яниса Эндзелина. В 1938 году выходит «Latviešu valodas skaņas un formas» того же автора. В 1951 году латыши издали на латышском языке дополненное издание большой грамматики Я. Эндзелина, а теперь у них появился уже и первый том академической грамматики современного литературного языка².

Выход этого тома — результат напряжённой многолетней работы коллектива сектора грамматики Института языка и литературы Академии наук Латвийской ССР. Авторы труда: А. Ахеро, А. Бергмане, А. Блинкена, Р. Грабис, М. Лепика, Р. Мелбиксе, А. Микелсоне, Т. Пурите, М. Сауле-Слейне. Редакционная коллегия: А. Бергмане, Р. Грабис, М. Лепика, Э. Соколс (ответственный редактор). Основная тяжесть работы над этой грамматикой легла на заслуженного деятеля культуры Латвийской ССР Р. Грабиса, который не только написал отдельные разделы и редактировал труд, но и руководил всем процессом подготовки грамматики. Рукопись грамматики была завершена ещё в 1956 году. Осенью того же года состоялось обсуждение рукописи, в котором, помимо сотрудников Института языка и литературы Академии наук Латвийской ССР, участвовали преподаватели высших учебных заведений, учителя, журналисты и другие представители общественности. В обсуждении рукописи прямо или косвенно участвовали и некоторые литовские и эстонские языковеды. При рассмотрении рукописи грамматики было поднято немало спорных вопросов и нерешённых проблем. Среди прочего, весьма остро обсуждался вопрос реформы латышской орфографии. Орфографическая реформа, трудная редакционная работа и некоторые другие препятствия несколько задержали выход грамматики.

Грамматика современного латышского литературного языка такого объёма выходит впервые. Это не только первая латышская грамматика подобного рода, но и первая грамматика балтийских языков вообще. Понятие современного языка в этой грамматике охватывает не только латышский литературный язык последних десятилетий, но и весь период развития литературного языка — от последних десятилетий XIX века (при обсуждении рукописи грамматики некоторые, например проф. Я. Лоя, предлагали начинать этот период с середины XIX века) до наших дней. Грамматика опирается на исключительно обширный фактический языковой материал — произведения лучших латышских писателей, начиная с братьев Р. и М. Каудзитсов, Апшиша Екаба, Рудольфа Блауманиса и заканчивая мастерами советской латышской литературы. Широко используются также фольклор, научная проза и периодическая печать.

Поскольку грамматика имеет нормативный характер, диалектные явления затрагиваются мало, главным образом в тех случаях, когда они непосредственно связаны с отдельными

¹ О характеристике латышских грамматик ср. R. Grābis, Pārskats par 17. gadsimta latviešu valodas gramatikām. — Valodas un literatūras instituta Raksti, 5, 205—266, Rīgā, 1955; R. Grīsle, 17. gadsimta gramatikas kā latviešu valodas vēstures avots. — Valodas un literatūras instituta Raksti, 7, 245—255, Rīgā, 1958; R. Grīsle, Rēhehūzena gramatika un pret to vērstais Einhorna raksts. — Rakstu krājums, veltījums akadēmiķim profesoram dr. Jānim Endzelīnam viņa 85 dzīves un 65 darbu gadu atcerei, 479—526, Rīgā, 1959; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, 22—23, Rīgā, 1951; J. Endzelīns, Ievads baltu filoloģijā, 67—68, Rīgā, 1945; A. Bielenstein, Die lettische Sprache, 1, 20—28, Berlin, 1863; J. Niedre, Latviešu literatura, 1, 76—78, Rīgā, 1952.

² Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika, 1, fonētika un morfoloģija, Latvijas PSR Zinātņu Akadēmijas Izdevniecība, Rīgā, 1959, 830 psl.

326

фактами литературного языка. Довольно сложной задачей для авторов грамматики было историческое рассмотрение явлений. Вероятно, написать более пространную грамматику современного латышского языка совершенно без элементов историзма едва ли возможно. Не избежали историзма и авторы этой грамматики. Однако историзм не вступает в диссонанс с явлениями современного языка, а, напротив, помогает лучше их понять. С этим историзмом неразрывно связаны и элементы литовского языка, помогающие осветить отдельные факты латышского языка. Кстати, следует заметить, что элементы литовского языка и вопросы соотношения латышского и литовского языков встречаются во многих прежних грамматиках латышского языка, а рассуждения некоторых авторов ранних латышских грамматик о родстве литовского и латышского языков чрезвычайно интересны, и трудно удержаться от того, чтобы не привести их здесь. Вот уже в XVIII веке Готхард Фридрих Стендер писал в своей грамматике: «Die Lettische Sprache ist eine Schwester der Litthauischen. Ich berufe mich nicht bloß auf die Aehnlichkeit ihrer Benennung, indem Litwa, wie die Litthauer ihr Land nennen, und Latwi, wie sich die Letten nennen, ziemlich ähnlich lauten, sondern hauptsächlich auf die Uebereinstimmung beyder Sprachen… Beyde Sprachen, sowohl die Lettische als die Litthauische, sind Abstämmlinge von der Slavonischen»³. А Кристоф Хардер, дополняя грамматику Г. Ф. Стендера, ещё интереснее «объясняет» этот вопрос: «Nach dieser Hypothese ließe sich nun auch wohl erklären, wie die littauische Sprache eine Schwester der lettischen seyn kann. So wie die Letten ursprünglich ein russischer Stamm waren, so waren die Littauer ein pohlnisches Volk. Noch jetzt ist die russische und pohlnische Sprache sehr verwandt: wahrscheinlich in jenen Zeiten noch mehr. Nimmt man nun an, daß irgend ein Stamm des deutschen Volks sich hier als Kolonie niederließ, so ist es ja ein geringes, auch noch weiter anzunehmen, daß diese Kolonie nicht blos längs dem Ufer der Ostsee, wo die Letten wohnen, geblieben, sondern auch tiefer ins Land zu den Littauern gegangen sey. Wo sie nun ihre Sprache mit der russischen vermischten, da entstand die lettische Sprache; wo sie solche aber mit der pohlnischen vermischten, da entstand die littauische»⁴. А. Биленштейн, представивший в своей грамматике обзор латышских грамматик, указывает в качестве их недостатка на то, что их авторы не сопоставляли факты латышского языка с фактами литовского и славянских языков («…die fruchtbare Vergleichung mit dem Litthauischen und Slavischen meist ganz unterlässt»⁵). Разумеется, нельзя упрекнуть в этом недостатке самого А. Биленштейна, поскольку он…

³ Lettische Grammatik, verfasset von Gotthard Friedrich Stender..., Zweyte Auflage... 9—10, Mitau, 1783. (Латышский язык — сестра литовского языка. Я ссылаюсь не только на сходство их названий: Litwa, как литовцы называют свою страну, и Latwi, как называют себя латыши, звучат довольно похоже, но главным образом на соответствие обоих языков... Оба языка — и латышский, и литовский — являются потомками славянских языков.)

⁴ Примечания и дополнения к латышской грамматике господина пробста Стендера, составленные Кристофом Хардером. Второе, дополненное издание, 10—11, Митава, 1809.

(Согласно этой гипотезе можно было бы объяснить и то, каким образом литовский язык может быть сестрой латышского. Подобно тому как латыши изначально были русским племенем, литовцы были польским народом. И сейчас русский и польский языки весьма близки; вероятно, в те времена они были ещё ближе. Если допустить, что какое-то племя немецкого народа поселилось здесь как колония, то нетрудно предположить и далее, что эта колония осталась не только вдоль берега Балтийского моря, где живут латыши, но продвинулась также вглубь страны, к литовцам. Там, где они смешали свой язык с русским, возник латышский язык; а там, где смешали его с польским, возник литовский язык.)

⁵ A. Bielenstein, Die lettische Sprache, 1, 28, Berlin, 1863.

327

этого недостатка, поскольку он, как метко заметил латышский филолог Кришьянис Анцитис, писал свою грамматику, положив на письменный стол грамматику литовского языка А. Шлейхера⁶. Много элементов литовского языка мы находим в учебнике латышского языка Я. Эндзелина и К. Мюленбахса («Latviešu valodas mācība»), выдержавшем тринадцать изданий, а уж тем более — в большом труде Я. Эндзелина «Грамматика латышского языка», по которому К. Буга призывал «братьев своего народа» изучать родной литовский язык⁷. Не обошлись без примеров из литовского языка и в академической грамматике современного латышского литературного языка. Эти примеры подчёркивают особенности латышского языка, а некоторые языковые явления, например классификацию глаголов третьей группы первого спряжения, без литовских примеров просто невозможно было бы понять. Примеры подобраны очень удачно, обозначены интонационные контуры (лишь у нескольких слов «обкрадены» диакритические знаки: missingis (стр. 120), brīnas (стр. 249), antaras (стр. 460), daugiau (стр. 709).

Раздел фонетики грамматики сравнительно невелик — всего пятьдесят пять страниц (стр. 17—71). Однако здесь очень сжато и ясно, с расчётом на широкий круг читателей и без чрезмерного обилия рисунков и диаграмм, рассмотрены особенности фонетики современного латышского литературного языка. Описывая артикуляцию звуков, авторы опирались на экспериментальную работу доц. А. Лауа «Фонетико-фонологическая система современного латышского литературного языка» («Mūsdienu latviešu literārās valodas fonētiski fonoloģiskā sistēma»).

Морфология начинается с обширного раздела словообразования. В этом разделе (стр. 75—374), помимо вводных замечаний, рассматриваются суффиксы существительных с отдельным выделением суффиксальных окончаний (-a, -e, -is), а также суффиксы международных слов. Обозревается образование существительных с приставками и полуприставками (puspriedēkļiem), а также сложные существительные. Далее отдельно рассматривается словообразование прилагательных и глаголов. Для образования слов других частей речи отдельных разделов нет: вопросы их словообразования обсуждаются в обзоре соответствующих частей речи. В разделе частей речи (vārdu šķiras) (стр. 375—815) последовательно рассматриваются существительное, прилагательное, числительное, местоимение, глагол, наречие, предлог, союз, частицы (partikulas) и звукоподражательное слово (izsauksmes vārds).

Хотя в этих разделах рассматриваются явления современного латышского языка, исследователь других языков также найдёт здесь немало интересных фактов. Особенно много ценного материала обнаружит в этой книге языковед-литуанист, поскольку значительная часть явлений полностью аналогична фактам литовского языка; весьма интересны и те явления, которые совершенно чужды литовскому языку. И те и другие наглядно показывают самостоятельное развитие двух близкородственных языков и основные тенденции этого развития.

Не будучи специалистом по латышскому языку, трудно предъявить авторам конкретные претензии по поводу структуры труда, расположения материала, тем более — отдельных языковых фактов. Здесь укажем лишь на одну-две мелочи, которые бросились в глаза при чтении страниц этого труда.

⁶ К. Анцитис, В память о столетии некоторых лингвистических полемик,—Сборник статей, посвящённый академику, профессору д-ру Янису Эндзелину в память о 85 годах его жизни и 65 годах деятельности, 303, Рига, 1959.

⁷ К. Буга, Народ и слово, 1, 423—424, Каунас, 1923.

328

На с. 44 формулировка относительно употребления узкого e, ė не вполне точна: «...vedu (no senāka vežu), metu (no senāka mešu) u. c.“ Читатель может понять это так, что латышское vedu < vežu, то есть du < žu и т. д.

На с. 106 при рассмотрении существительных с суффиксом -enis приводится также слово ķermenis и поясняется, что это заимствование из древнепрусского языка (ķermens). Читатель, недостаточно знакомый с историей латышского языка, может подумать, что латыши получили это слово от пруссов, тогда как в латышский язык его ввёл Атис Кронвалдс (1837–1875), уже спустя несколько столетий после исчезновения прусского языка.

На с. 424 указывается, что слово (производящее существительное), от которого образовано прилагательное pilns, исчезло, а на с. 155 написано: «piltuvis (blakus verbam pilt ar nozīmi „kļūt pilnam“). Таким образом, связь слов pilns и pilt совершенно неясна.

Литовское visas следует ударять как visas, а не visas (с. 531), а древнепрусское vissa (с. 531) правильнее писать vissa.

Следует писать visų geriausias, а не visų—geriausias (с. 465).

Латышское jā-, с помощью которого образуется дебитив (vaizdības izteiksme), по мнению Я. Эндзелина⁸, вероятнее всего, является (laikam!) древней общей формой родительного и аблативного падежей местоимения на io-основу, а не родительного и дательного, как указано в грамматике (с. 615).

На с. 704, возможно, слишком смело утверждается, что наречие vakar происходит от формы единственного числа локатива⁹.

Также совершенно непонятно, почему в тексте грамматики при цитировании некоторых литературных памятников приводится несколько изданий, например: Kaudz. 1 — Mērnieku laiki, Rīgā, 1913; Kaudz. 2 — Mērnieku laiki, Rīgā, 1949; Kaudz. 3 — Mērnieku laiki, Rīgā, 1954 или V. L. 3 — Zvejnieka dēls, Rīgā, 1947; V. L. 12 — Zvejnieka dēls, Rīgā, 1956 и т. д. Всё же следовало бы выбрать одно издание, наиболее аутентичное, и цитировать его.

Специалисты по латышскому языку, с большим интересом встретившие новую грамматику, несомненно, тщательно её изучат, отметят её достоинства, укажут на недостатки и обнаружат неточности. Однако уже сейчас можно сказать, что упомянутый труд — весьма значительная страница в истории грамматик латышского языка, а скромные авторы этой грамматики, подписавшие её лишь петитом и даже не на титульном листе, заслуживают самой высокой оценки.

⁸ Я. Эндзелин, Latviešu valodas gramatika, 886, Rīgā, 1951.

⁹ Ср. К. Буга, Rinktiniai raštai, составил З. Зинкявичюс, 2, 183, Vilnius, 1959; К. Ульвидас, Lietuvių kalbotyros klausimai, 2, 82, Vilnius, 1959.