ОЧЕРК СРАВНИТЕЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

С. Б. Бернштейн, Очерк сравнительной грамматики славянских языков. Издательство Академии наук СССР, Москва, 1961, 352 р.

«Очерк сравнительной грамматики славянских языков» С. Бернштейна — часть сравнительной грамматики славянских языков, охватывающая вводные вопросы и раздел фонетики. Это самое новое слово науки о языке в области сравнительно-исторической фонетики славянских языков и общих проблем славистики. Этот труд, по нашему мнению, далеко выходит за рамки своей скромной задачи «учебника для студентов» и стоит в одном ряду с классическими трудами по исторической славистике А. Мейе, Н. ван Вейка, А. Селищева, А. Ваяна. И с методологической точки зрения, и благодаря обширному материалу, затрагивающему вопросы балтистики, и, наконец, непосредственному решению проблемы языковых связей балтов и славян труд С. Бернштейна важен для исследователей истории балтийских языков. Отрадно отметить, что вопросам балтистики в этом труде отведено гораздо больше места, чем в более ранних работах такого рода.

Для наших читателей, вероятно, наиболее интересной будет глава книги С. Бернштейна «Языковые связи балтов и славян» (с. 27—37). В отличие от более ранних работ, например работ В. Вондрака и Й. Миколы, авторы которых специально не исследовали языковые связи балтов и славян, а ограничивались констатацией существующего положения, автор нового труда не только излагает старые теории, но и представляет ясно сформулированные собственные взгляды. С. Бернштейн без колебаний выступает против теории балто-славянского праязыка, которая, по его словам, нанесла большой ущерб сравнительной грамматике славянских языков: эта теория побуждает исследователей смешивать явления разных эпох, создавать искусственные конструкции и гипотезы, тормозящие исследование истории праславянского языка (ср. с. 36). Вот почему, по мнению С. Бернштейна, нельзя признать теорию балто-славянского праязыка:

a) Многие древнейшие процессы в балтийских и славянских языках протекали по-разному. Особенно показательна в этом отношении история гласных ā, ō, ā̄, ō̄.

b) Многие важнейшие процессы праславянского языка, происходившие в древнейший период его существования, совершенно не проявились в прабалтийском языке или лишь слабо отразились в отдельных его диалектах. Особенно это относится к судьбе s в балтийских и славянских языках.

c) В прошлом вся система доказательств сторонников теории балто-славянского праязыка основывалась на сопоставлении фактов праславянского и литовского языков. Очень часто факты литовского языка приводились как прабалтийские. Между тем прабалтийский

313

язык ещё в глубокой древности распался на два основных праязыка: к одному из них относятся литовский и латышский языки, к другому — прусский. Сопоставление прежде всего с литовским языком вызывает возражения ещё и потому, что праславянские племена общались главным образом с пруссами и ятвягами. Нет сомнения, что балто-славянская общность (сообщность) прежде всего охватывала праславянский, прусский и ятвяжский языки. История праславянского языка показывает, что в период тесных контактов балтийских и славянских племён единого балтийского праязыка фактически уже не существовало. Поэтому не случайно важнейшие новшества этой эпохи неодинаково связывают праславянский язык с отдельными балтийскими языками.

d) Сторонники теории балто-славянского праязыка, несмотря на различные попытки, не могут решить проблему балто-славянских реконструкций. Эту проблему значительно осложняет также то обстоятельство, что реконструкция прабалтийского языка в значительной мере невозможна: многие балтийские языки исчезли бесследно, а сохранившиеся не позволяют восстановить многие явления прабалтийского языка.

e) Данные археологии не подтверждают теорию балто-славянского праязыка.

Далее С. Бернштейн заключает, что сходство балтийских и славянских языков объясняется длительными контактами балтийских и славянских племён, которые стали причиной формирования балто-славянской общности. Эта общность подтверждается общими изоглоссами. Задача исследователей — определить характер, территорию и время возникновения этих балто-славянских изоглосс (ср. с. 36). Отвергая теорию балто-славянского праязыка, С. Бернштейн вместе с тем подчёркивает, что данные балтийских языков чрезвычайно важны для изучения истории праславянского языка.

Рассматривая отдельные вопросы славистики, автор труда высказывает немало интересных мыслей, которые в том или ином отношении затрагивают вопросы истории балтийских языков. Несомненно, нам интересен вопрос периодизации истории праславянского языка. Историю праславянского языка С. Бернштейн делит на две большие эпохи: эпоху до утраты закрытых слогов и эпоху утраты закрытых слогов. Первую эпоху он далее разделяет на три периода: период непосредственно после распада индоевропейского праязыка, период балто-славянской общности и период от распада этой общности до эпохи утраты закрытых слогов. Вторая эпоха делится на два периода: первый — период утраты закрытых слогов, второй — период распада праславянского языка и формирования языков славянских народностей. Датой последнего периода С. Бернштейн считает вторую половину I тысячелетия н. э., указывая, что установить более точную дату, пусть даже в пределах двух столетий, как это делало большинство предшествующих исследователей, невозможно (ср. с. 51—52). Контакты балтийских и славянских племён, по мнению С. Бернштейна, начались во второй половине II тысячелетия до н. э. и могли продолжаться вплоть до середины I тысячелетия до н. э. Следовательно, в середине I тысячелетия до н. э. балто-славянская общность распалась (ср. с. 60—1).

С. Бернштейн соглашается, что эти положения пока весьма гипотетичны. Однако имеются материалы, позволяющие их уточнить. Прежде всего это те элементы балтийской и славянской лексики, которые сформировались в общебалтийском и славянском ген-

314

в период их жизни. Здесь важнее всего отделить общий фонд индоевропейской лексики от новообразований балто-славянской общности.

Автор труда вполне обоснованно выдвигает мысль о том, что предшествующие исследователи языковых отношений балтов и славян уделяли слишком мало внимания южнославянским языкам. Оказывается, что нередко аналогии балтийским языковым явлениям обнаруживаются в южнославянских языках или только в болгарском языке. Вот несколько примеров.

В восточно- и западнославянских языках употребляется название дерева и его плода gruša (рус. груша, укр. груша, польск. grusza, полаб. grūsoi, чеш. hruška). Однако уже в польских диалектах, а также в кашубском и лужицких языках встречается вариант этого названия с k- (польск. krusza, кашуб. kreša, нижнелуж. krušva). Вариант с k- это название имеет также в болгарском и сербохорватском языках (болг. круша, серб.-хорв. крушка). Следовательно, здесь имеет место общая для южных, некоторых западнославянских и балтийских языков фонетическая изоглосса (ср. лит. kriaušė, прус. crausy, crausios).

Встречаются и общие словообразовательные варианты. Лит. gerklė, gurklys, прус. gurcle соответствуют болг. гръклян, серб.-хорв. гркљан, которые среди славянских языков являются единичными. Лит. āvinas, латыш. auns, прус. awins образуют общую изоглоссу с др.-слав. овьнь, болг. овен, серб.-хорв. ован, словен. óvan. Лит. milžti, melžiu соответствуют др.-слав. млъзѫ, болг. мълзя, серб.-хорв. мўзем, словен. móžem.

Особенно много лексических вариантов: лит. burnà — болг. бърна «губа», серб.-хорв. брњица «намордник»; лит. žiaunos — болг. джуна «губа»; лит. tárpas — болг. трап «яма», серб.-хорв. тра̀п; лит. draskýti — болг. драскам; лит. dẽšinas — др.-слав. деснь, болг. десен, серб.-хорв. дѐсан; лит. šalnà, латыш. salna — болг. слана «иней», серб.-хорв. сла́на, словен. slána.

Встречаются и некоторые семантические варианты. Например, лит. drebulė (: drebeti) соответствует болг. треперлика, серб.-хорв. трепељљка, словен. trepetljika.

На основании этих фактов делается вывод, что в отдалённом прошлом между балтами и современными южнославянскими языками, прежде всего болгарским, на протяжении длительного времени существовали тесные контакты. Поскольку территория проживания балтийских племён на юге не простиралась дальше Припяти, можно утверждать, что племена, говорившие на южнославянских языках, жили также к северу от праславянской территории (ср. с. 75).

Следует, правда, отметить, что последние исследования гидронимии верхнего течения Днепра, проведённые В. Топоровым и О. Трубачёвым¹, показывают, что традиционную границу между балтами и славянами по реке Припяти, вероятно, следует пересмотреть, поскольку следы балтийской гидронимии обнаруживаются и к югу от Припяти. Поэтому утверждение С. Бернштейна следует несколько уточнить. Наконец, и сам он в другом месте (ср. с. 60), говоря о границах балтов и славян, указывает, что небольшие группы балтов могли проникать к югу от Припяти.

¹ Plg. B. H. Топоров, О. Н. Трубачев, Балтийская гидронимия Верхнего Поднепровья, „Lietuvių kalbotyros klausimai, t. 4, Vilnius, 1961, p. 198; Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва, 1962, p. 232—233.

315

Говоря о лексических заимствованиях, С. Бернштейн указывает, что древнейшие заимствования, проникшие в праславянский язык из родственных языков, являются балтийскими. Многие общие элементы балтийских и славянских языков не унаследованы от индоевропейского праязыка, а заимствованы друг у друга в период общности. Однако надежных критериев, позволяющих отличить эти заимствования от унаследованных слов, нет. Автор книги полагает, что к таким балтийским заимствованиям можно было бы отнести славянское название руки (рус. рука и др.), которое невозможно этимологизировать на славянской языковой почве, тогда как в балтийских языках оно имеет надежную этимологию (rankà: riñkti).

В книге рассматриваются также некоторые интересные вопросы фонетической субституции. Правда, они касаются главным образом хронологии германизмов. Но фонетическая субституция, разумеется, затронула и древние славянские заимствования из балтийских языков. Явления фонетической субституции показывают, что при установлении хронологии заимствований не всегда можно полагаться на данные фонетических изменений. Например, еще недавно ученые были поставлены в тупик следами первой палатализации в германских заимствованиях (ср. шельм<xelm, kbneže<kuning-). Ведь слова, полученные, как обычно, из германских языков, в праславянском имеют следы второй и третьей палатализации (ср. cbrky<kirk, cęta<kintus), тогда как ко времени контактов славянских и германских племен процесс k’>ч’, g’>ж’, x’>ш’ уже должен был давно завершиться. Поэтому появление славянских шельм-, kbneže теперь объясняется следующим образом. Результат первой палатализации здесь представляет собой не живой фонетический процесс, а явление субституции. Поскольку ко времени заимствования в праславянском языке уже не было слогов ke, ge, xe, подвергшихся первой палатализации, заимствованные ke, ge, xe закономерно передавались как ч’e, ж’e, ш’e. Выбор именно этих, а не иных соответствий объясняется тем, что согласные k, g, x в праславянском языке в тех же морфемах могли чередоваться с ч’, ж’, ш’. Следовательно, в данном случае соответствие германского ge славянскому ж’e в заимствованных словах не является для нас надежным аргументом при установлении хронологии заимствований. Вопрос о хронологии первых германизмов в праславянском языке косвенно затрагивает и вопрос о возрасте германизмов, попавших через славян в балтийские языки. К. Буга, как известно, утверждал, что «все древнейшие слова славянского происхождения германского происхождения не восходят глубже III века до н. э.»². С. Бернштейн относит начало славяно-германских контактов ко II веку н. э. (ср. с. 97, 169). Основная часть германских заимствований проникла в праславянский язык во II—V веках н. э. В это время славяне получили от германцев также слова kotъ, šelmъ, osьlъ, от которых позднее произошли наши катила́с, šalmas, asilas.

Утверждения С. Бернштейна по вопросам отношений славянского и германских языков противоречат гипотезе о прародине славян у Вислы—Одера³, вновь выдвигаемой в последнее время. Однако аргументы сторонников этой гипотезы пока действительно весьма гипотетичны.

С. Бернштейн указывает, что у нас нет никаких данных о том, что славяне жили у Балтийского моря в I тысячелетии до н. э. Аргументом прежних исследователей, высказывавших такие предположения, было наличие в славянских языках сло-

² Ср. К. Буга, Избранные сочинения, т. 2, Вильнюс, 1959, с. 84.

³ Plg. В. В. Мартынов, К лингвистическому обоснованию гипотезы о висло-одерской прародине славян, «Вопросы языкознания», Москва, 1961, № 3, р. 51—59.

316

во mor'e. Это слово известно многим индоевропейским языкам, ср. лат. mare, др.-ирл. muir, гот. marei, лит. mãrės, mãrios, латыш. mare, прус. mary и др. Однако С. Бернштейн, опираясь, помимо прочего, на утверждения К. Буги и А. Исаченко, указывает, что значение славянского слова mor'e «море» является более поздним. Раньше это слово означало «болото, стоячую воду». Следовательно, оно появилось в праславянском языке раньше, чем славяне познакомились с открытым морем (ср. с. 63—64). Таким образом, это вовсе не аргумент в пользу того, что носители праславянского языка жили у моря.

Автор книги довольно широко затрагивает отдельные вопросы балтистики, характеризуя изменения праславянского языка, связанные с периодом балто-славянского языкового союза. Он указывает, что уже в период балто-славянской общности балтийский праязык распался на множество диалектов. Поэтому и многие балто-славянские изоглоссы по-разному связывают праславянский язык с отдельными балтийскими языками. К числу древнейших балто-славянских изоглосс следует отнести утрату слогового характера вокалическими сонантами и их превращение в дифтонги ir, ur, il, ul, im, um, in, un. Правда, слоговые сонанты не сохранились и во многих других индоевропейских языках, однако в них этот процесс протекал иначе, тогда как в праславянском и прабалтийском языках он удивительным образом совпал.

В период балто-славянской общности интонация начинает играть важную роль в фонетическом и грамматическом строе праславянского языка. Она становится самостоятельным фактором языковой системы. В этой области прабалтийскому и праславянскому языкам свойственно множество общих процессов. И отдельные различия объясняются диалектным дроблением прабалтийского языка. Считается, что в отношении интонации к праславянскому языку были ближе всего древнепрусские и ятвяжские говоры (ср. с. 159—60).

К периоду балто-славянской общности, по-видимому, следует отнести и превращение конечного согласного сонанта слога m в n в праславянском языке (ср. с. 165).

К этому периоду относятся и явления изменения согласных, стоящих перед j. Наряду с общими для балтийских и славянских языков чертами здесь наблюдается немало существенных различий. Поэтому есть основания полагать, что этот долго продолжавшийся в праславянском языке процесс начался уже в период распада балто-славянской общности. По судьбе согласных перед j к праславянскому языку ближе всего латышские и отчасти древнепрусские говоры (ср. с. 166—167).

В заключение нельзя не отметить, что примеры из балтийских языков в книге С. Бернштейна очень удачно подобраны и тщательно проверены. Возможно, вместо приводимых Ф. Куршайтисом форм žvaigždė (ср. с. 153), dėdė (ср. с. 148) следовало привести формы литературного литовского языка žvaigždė, dėdė, а вместо инфинитива rinkt, не засвидетельствованного в памятниках прусского языка (ср. с. 92), указать форму этого глагола senrinka.

С удовольствием прочитав одну часть «Очерка сравнительной грамматики славянских языков» С. Бернштейна, будем ждать выхода следующей части этой книги, в которой мы также надеемся найти немало значимых для науки о балтийских языках фактов.

Vilnius

A. Sabaliauskas

317