GRAMATINĖS KATEGORIJOS IR JŲ RAIDA

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XVIII (1978)

N. SLIŽIENĖ

К ВОПРОСУ О ВАЛЕНТНОСТИ ГЛАГОЛОВ

Глагол среди всех частей речи особенно выделяется своими конструктивными свойствами. Поэтому в последнее время многие лингвисты считают его центром предложения, организующим другие слова предложения. Б. Абрамов, разделивший все потенции сочетаемости слов на центростремительные, указывающие на зависимость одного слова от другого, и центробежные, указывающие на подчинение одного слова другому, отметил, что глагол — единственное слово, обладающее в предложении только центробежными потенциями (Абрамов 1966). Эту способность глагола присоединять к себе другие слова в последнее время всё чаще называют валентностью глагола, хотя относительно сущности и объёма этого явления лингвисты пока не пришли к единому мнению. В этой статье мы попытаемся в общих чертах охарактеризовать основные концепции исследователей валентности и изложить свою точку зрения по этому вопросу. Основное внимание будет уделено исследованиям валентности глаголов.

1. ИЗ ИСТОРИИ ИССЛЕДОВАНИЯ ВАЛЕНТНОСТИ

Термин «валентность» заимствован из химии и применён для обозначения определённых потенций сочетаемости слов. В языкознании первым стал употреблять его Л. Теньер, один из наиболее известных создателей теории валентности (1934; 1953; 1959). Л. Теньер говорил только о валентности глагола как центра предложения. Группу глагола он сравнивал с небольшой драмой, в которой можно выделить процесс, актёров и определённые обстоятельства. В плане структурного синтаксиса это глагол, участники действия (actants) и обстоятельства (circonstants) (Tesnière 1959: 102—29). Актанты участвуют в действии независимо от степени своей активности; например, в предложении Альфред даёт книгу Шарлю, помимо Альфреда, участниками действия являются также Шарль и книга. Число актантов ограничено. Способность глагола присоединять определённое число актантов Л. Теньер сравнил с валентностью атома и также назвал валентностью. По числу актантов он разделил все глаголы на avalentnye (без актантов), одновалентные (с одним актантом), двухвалентные (с двумя актантами) и трёхвалентные (с тремя актантами) (Tesnière 1959: 238—82). Актантами Л. Теньер считал только существительные или их эквиваленты, причём лишь три их падежа: именительный падеж субъекта, винительный и дательный падежи объекта. Всё остальное для него — обстоятельства (circonstants), число которых якобы не ограничено и которые выражаются наречиями или их эквивалентами. Л. Теньер не учитывал, что и так называемые им обстоятельства иногда необходимы глаголу, и при классификации глаголов не принимал их во внимание.

Теперь валентность понимается значительно шире. Говорят не только о валентности глагола, но и о валентности существительного, прилагательного, наречия (Sommerfeldt 1971; Sommerfeldt — Schreiber 1974; 1975; Bondzio 1971: 90—1). В советском языкознании различают внешнюю и внутреннюю валентность; последняя устанавливается на уровне частей слова (Степанова 1973: 31—61). Однако как советские,

107

так и зарубежные лингвисты уделяют основное внимание валентности глагола, поскольку она имеет решающее значение для структуры предложения. Особенно много в этой области сделали немецкие лингвисты¹. В последнее время стали изучать и валентность глаголов литовского языка (Енюшене 1970; Geniušienė 1971).

Хотя о валентности глаголов написано много, до сих пор нет единого мнения о том, что следует считать валентностью, каковы её границы и к какому уровню она относится; в таких обстоятельствах не может идти речи и о едином общепринятом определении.

1.1. О понимании объёма валентности

1.1.1. Одни лингвисты склонны считать валентностью грамматические связи глагола со всеми зависимыми от него словами, то есть то, что называют также способностью глагола сочетаться с другими словами («сочетательная способность», «Fügungspotenz»). Например, С. Кацнельсон, первым употребивший термин «валентность» в советском языкознании, определил это явление в целом как «свойство слов определённым образом реализовываться в предложении и вступать в определённые комбинации с другими словами» (Кацнельсон 1948: 132)². Валентность, понимаемая таким образом, охватывает не только субъектные и объектные, но и все обстоятельственные связи глагола с другими словами. Такое множество связей не может быть релевантным для синтаксической классификации глаголов. Например, многие обстоятельственные указания могут относиться едва ли не к каждому глаголу (вчера шёл, ел, думал, шёл дождь, кололо, работал и др.)³.

При столь широком понимании валентности глаголы обычно классифицируют только по так называемой обязательной, или облигаторной, валентности. Обязательной валентностью считаются лишь те связи глагола с другими словами, реализация которых достаточна для грамматической правильности предложения. Все остальные потенциальные связи глагола считаются факультативной валентностью.

Тем не менее границы между обязательной и факультативной валентностью чаще всего не вполне ясны, поскольку при их разграничении отождествляются два не вполне совпадающих критерия. Утверждается, что обязательное окружение глагол детерминирует сам, что оно требуется семантикой глагола, тогда как факультативное окружение лишь потенциально (Почепцов 1969: 66–9; Pocheptsov 1970: 867; Geniušienė 1971: 8). С другой стороны, утверждается, что обязательная валентность всегда реализуется в предложении, что обязательное окружение глагола составляет необходимый минимум глагольного предложения, а при отсутствии какой-либо требуемой формы вся синтаксическая конструкция неполна; факультативные же элементы нерегулярны, могут присоединяться почти к любому глаголу, и без них синтаксическая конструкция не утрачивает ни смысловой, ни структурной полноты (Адмони 1958: 113; Почепцов 1969: 69; Geniušienė 1971: 9; Лейкина 1961: 11; Болдырева 1970: 20; Иванчикова 1965: 85–6). В действительности синтаксическое окружение, детерминируемое значением глагола, не во всех случаях реализуется полностью: некоторые его элементы могут оставаться нереализованными, и от этого не страдают ни смысл, ни структура конструкции. Например, очень часто в синтаксической конструкции отсутствует творительный падеж со значением инструмента, и поэтому он даже считается факультативным (Geniušienė 1971: 12). Но ведь его детерминирует именно

¹ Лингвисты ГДР первыми подготовили и издали словарь валентности глаголов немецкого языка (Helbig–Schenkel 1969). В 1973 г. вышло второе, расширенное и усовершенствованное издание этого словаря, переизданное в 1975 г. (Helbig–Schenkel 1973; 1975). Кроме того, они подготовили специальное издание, посвящённое вопросам валентности, см.: Beiträge zur Valenztheorie. Halle (Saale), 1971.

² Подобным образом определяла валентность и Э. Генюшене: «Валентность глагола — это его способность сочетаться с существительным, прилагательным и другими частями речи» (Geniušienė 1971: 8).

³ «Диагностическая сила обстоятельственных позиций невелика, а во многих случаях практически равна нулю. Эти позиции могут входить в дистрибутивную формулу глаголов самых разных классов», — пишет Ю. Фоменко (Фоменко 1975: 6). С другой стороны: «Из всего окружения глагола релевантны лишь те члены, которые образуют обязательную дистрибуцию глагола, особенно те, наличие которых в предложении требуется семантикой глагола» (Pocheptsov 1970: 867).

108

значение определённых глаголов (пахала трактором, резала ножом, ударила палкой и т. п.). Кроме того, в некоторых случаях творительный падеж имеет значение для синтаксической классификации глаголов. Например, в предложении (1), хотя его и можно опустить, он указывает на иное значение глагола разгонять и иное синтаксическое употребление, чем в предложении (2), где он не нужен.

(1) Ширвис хвостом отгоняет мух. (2) Девушка встряхивает (обтряхивает) мешки, запачканные мукой.

Также предложные конструкции в предложениях (3) и (4) можно было бы опустить, и без них предложения оставались бы грамматически правильными, однако они детерминируются значением глагола; они даже указывают на различные значения глагола džiauti:

(3) Мать сушила одежду на верёвке. (4) Она выманивала у людей деньги, одежду и другие вещи.

Veiksmažodžio susiginčyti būtinaisiais determinantais E. Geniušenė (1971: 13) laiko tik vardininką ir konstrukciją dėl + kilmininkas, bet juk šio veiksmažodžio reikšmė suponuoja ir kontrაგენტo reikšmės realizaciją, pavyzdžiui, su + įnagininkas (susiginčijo — kas? su kuo? dėl ko?). Taip pat ir veiksmažodis pasakoti determinuoja ne tik agento vardininką ir turinio reikšmės prielinksninę konstrukciją (apie + galininkas), bet ir adresato naudininką (pasakoja — kas? kam? apie ką?).

Итак, мы видим, что обязательное окружение глагола, установленное с учётом его детерминирующей способности, и обязательное окружение, выделенное на основании необходимости его синтаксической реализации, не совпадают. Откуда же тогда могут быть ясные границы между обязательной и факультативной валентностью?

1.1.2.

Другие лингвисты считают валентностью глагола лишь те потенции сочетаемости, которые предполагаются значением глагола и релевантны для классификации глаголов в синтаксисе. Например, Г. Хельбиг, написавший, пожалуй, больше всех о валентности глаголов, охарактеризовал это явление как способность (Fähigkeit) глагола открывать при себе определённые «свободные места», которые должны занимать обязательные или факультативные партнёры (Mitspieler) (Helbig – Schenkel 1975: 49). Те конституенты предложения, которые присоединяются к глаголу, но не занимают имеющихся при нём «свободных мест», Г. Хельбиг называет свободными указаниями (freie Angaben). Например, глагол wohnen «жить» требует указания места, а sterben «умирать» его не требует, ср.: Er wohnte in Dresden; Er starb in Dresden (Helbig—Schenkel 1975: 38).

Г. Хельбиг устанавливает валентные партнёры глагола, опираясь на глубинную структуру предложения: в ней имеются обязательные и факультативные партнёры, но нет свободных указаний. Анализируя предложение, он выделяет конституенты, соответствующие аргументам логического предиката, — они и являются партнёрами глагола. Те конституенты, которые можно трактовать как потенциальные самостоятельные предикаты, он считает свободными указаниями. Например, предложение Die Kinder badeten an der Spree Г. Хельбиг расчленяет на Die Kinder badeten и Das Baden war (geschah) an der Spree, следовательно, указание места не входит в предикатную структуру глагола baden как аргумент. А предложение Berlin liegt an der Spree так расчленить нельзя, поскольку оно соответствует одному двухместному предикату R (a, b) (Helbig 1971 b: 274).

Чтобы разграничить обязательных и факультативных партнёров, Г. Хельбиг использует трансформацию элиминации членов (конституентов) внешней структуры предложения: факультативных партнёров можно опустить, и предложение от этого не перестанет быть грамматичным, тогда как обязательных партнёров опустить нельзя.

Предложенные Г. Хельбигом критерии интересны и заслуживают внимания, однако проблема состоит в том, что первым из них, для применения которого необходимо ясное понимание глубинной структуры, трудно воспользоваться. Понятие глубинной структуры в науке о языке пока вообще не вполне ясно, а Г. Хельбиг понимает его по-своему, считая неким «вспомогательным синтаксическим уровнем», близким к логической структуре (1971b: 274) и отличающимся от глубинной структуры генеративной грамматики ещё большей абстрактностью и универсальностью (1969: 162).

109

1.2. Три уровня валентности и три концепции исследователей валентности

В настоящее время актуальным и широко обсуждаемым является вопрос о том, к какому уровню относятся валентностные отношения. Неясность возникла по вине основоположника теории валентности Л. Теньера, который оставил этот вопрос неразрешённым и, кроме того, как указывал В. Бандьё (1971: 88), смешал различные уровни, отождествив актанты, относящиеся к семантико-логическому уровню, с падежами-конституентами, принадлежащими грамматическому уровню.

Теперь этот вопрос обычно формулируют так: является ли валентность формальной или абстрактной категорией, относится ли она к уровню выражения или содержания (Helbig 1971b: 279; Helbig – Schenkel 1975: 63). Если это формальная категория, её можно исследовать в каждом отдельном языке как специфическое явление, а если абстрактная — значит, она универсальна и может описываться средствами логики отношений.

1.2.1. Г. Хельбиг отдельно говорит о логической, семантической и синтаксической валентности, которые устанавливаются на соответствующих уровнях и отражают отношение между действительностью, сознанием и языком (Helbig 1971b: 280; Helbig – Schenkel 1975: 65–6). Логическая валентность — это обстоятельства действительности, формулируемые как структуры пропозиций, то есть как предикаты с несколькими свободными местами; операторами пропозиции обычно считают глаголы, а аргументами логического предиката — имена, однако главное не в этой языковой реализации, а в том, что речь идёт о логическом предикате с определённым числом аргументов. Логическая валентность — внеязыковое, следовательно, универсальное явление.

Семантическая валентность — это требование глаголов к определённым контекстным партнёрам с конкретными дифференциальными семантическими признаками и невозможность иметь партнёров с иными семантическими признаками. Таким образом, Г. Хельбиг понимает под семантической валентностью селекционные ограничения, обусловленные семантическим согласованием глагола и его партнёров.

Г. Хельбиг понимает семантическую валентность шире, чем логическую и, как мы увидим далее, синтаксическую валентность. Логическая и синтаксическая валентность охватывают только связи глагола с его партнёрами, тогда как семантическая охватывает и связи глагола со свободными указаниями; последние, как утверждает Г. Хельбиг, «могут свободно добавляться и удаляться синтаксически, а ограничиваются лишь семантической валентностью» (Helbig 1971b: 280).

Другие авторы определяют семантическую валентность более узко. Например, В. Флэминг (1971: 109) характеризует её так: «Семантическая валентность глагола регулирует заполнение свободных мест семантически мотивированными классами партнёров, то есть глаголы требуют партнёров — слов с определёнными дифференциальными семантическими признаками, соответствующими конкретной роли в обстоятельствах действительности: агенса, пациенса, продукта, исходной или конечной точки, места... Подходящий партнёр — слово — выбирается на основе семантического согласования глагола и его дополнений, которое, в свою очередь, мотивируется структурой обстоятельств действительности». При таком понимании семантическая валентность по своему объёму не отличается от логической и синтаксической валентности.

Синтаксическую валентность Г. Хельбиг определяет как заполнение обязательных или факультативных свободных мест; число и характер этих мест таковы, каких требует глагол в каждом отдельном языке.

Г. Хельбиг подчёркивает, что эти уровни, хотя и тесно связаны между собой, не идентичны и не могут быть изоморфно представлены как следующие один за другим, поскольку не все абстрактные отношения одинаково реализуются в языке, не говоря уже об их реализации в разных языках. Например, глаголы helfen «помогать» и unterstützen «то же» предполагают одно и то же абстрактное логическое отношение, которое можно записать как R (a, b), однако аргумент b реализуется синтаксически по-разному (helfen требует дательного падежа, а unterstützen — винительного). Необходимы специальные правила перехода с одного уровня на другой, однако они должны быть весьма сложными, и поэтому до сих пор никто их не создал (Helbig 1969: 167; 1971a: 43; Helbig – Schenkel 1975: 68–9). Поэтому Г. Хельбиг исследует валентность как формальное явление уровня выражения, специфичное для каждого отдельного языка. Его исходная точка — связи глагола с

110

другими словами, во внешней структуре предложения, однако критерии определения валентности он всё же ищет в глубинной структуре (Helbig 1971b: 273—4).

1.2.2. Совершенно с другой стороны к этому вопросу подходят W. Bondzio и W. Flämig. Исходным пунктом они считают актуальное значение слова, а основу валентности усматривают на логическом уровне (Bondzio 1969; 1971: 88—95; Flämig 1971: 107—11). Конструктивная роль глагола в предложении соответствует роли логического предиката в функции высказывания, которая состоит из логического предиката и его свободных мест, например: x спит, x побеждает y. Функции высказывания фиксируют обстоятельства действительности, отразившиеся в сознании как структуры мысли. Обстоятельства действительности в логическом смысле — это индивиды и их признаки (свойства или отношения). Из функции высказывания видно, отражено ли свойство индивида, например P(x), т. е. x обладает свойством P (Золото блестит), или отношение между индивидами, например R (x, y), т. е. x находится в отношении R к y (Петрас ищет Паулюса). В первом случае предикат одноместный, во втором — двухместный. Логическое отношение в структуре высказывания соответствует семантическому отношению в структуре предложения. Следовательно, структуры высказываний представляют собой определённые промежуточные вспомогательные конструкции, помогающие связать предложение с обстоятельствами действительности, отразившимися в сознании, хотя обе системы не вполне однозначны и не выводятся одна из другой.

W. Flämigas (1971: 110) savo valentingumo koncepciją atvaizdavo trijų lygmenų schema. Sąmonėje atsispindėjusių tikrovės aplinkybių pagrindu susidaro loginės (minties) struktūros, kurias reprezentuoja predikatas ir jo argumentai. Toliau eina semantinės struktūros. Jas reprezentuoja žodžių žymima tarpusavio derinimo santykiai, atsižvelgiant į tam tikrus vaidmenis tikrovės aplinkybėse. Trečiasis lygmuo — sintaksinės struktūros, kurias reprezentuoja hierarchiniai santykiai tarp sakinio konstituentų. Loginės struktūros priklauso abstrakčiam nekalbiniam lygmeniui, o semantinės ir sintaksinės struktūros — konkretiems kalbos lygmenims.

Абстрактные структуры отношений на логическом уровне составляют основу валентности слов. Количество свободных мест зависит от абстрактного содержания предиката, а применительно к валентности глагола — от содержания глагола. По словам W. Bondzio, «обладает валентностью» означает прежде всего, что языковое выражение на основании своего абстрактного содержания имеет свободные места в смысле логики отношений (1969: 234—5). Следовательно, исходным пунктом должно быть актуальное значение слова, а валентность является свойством значения и, как таковая, присуща не только глаголам, но и другим частям речи (ср. также Bondzio 1971: 89). Подобным образом K. E. Sommerfeldt и H. Schreiber (1974: 15) определяют валентность как вытекающую из значения способность слова соединяться с другими словами.

Если считать основой валентности логические структуры, естественно возникает вопрос о том, как перейти от абстрактного логического уровня к конкретному языковому. Сам W. Flämig (1971: 111) отмечал, что гипотетические модели валентности не всегда совпадают с конкретными структурами предложений. Как выясняется, некоторые модели могут редуцироваться. W. Flämig, опираясь на Ch. F. Hockett, объясняет это явление следующим образом. Валентность морфемы может оставаться ненасыщенной, и тогда она охватывает также контекст ситуации («… daß dann das Morphem seine Valenz in den Situationskontext erstrecke»). Незанятые свободные места в конкретных предложениях понимаются как экономия контекста, а конституенты считаются известными и подразумеваются во всём контексте. Количество свободных мест как явление логического уровня не зависит от того, заполняются ли они на внешнем уровне конкретными словами, поскольку абстрактные модели валентности в каждом случае представлены полными структурами. Когда они не соответствуют языковой реализации, по мнению Flämig, можно говорить об их факультативной редукции, но не о факультативных заполнителях свободных мест или факультативной валентности. Такая точка зрения вытекает из чисто логического понимания валентности.

Kalbėdamas apie abstrakčių valentingumo modelių realizavimą, W. Bondzio (1969: 236—9; 1971: 95—100) siūlo lyg ir tam tikras perėjimo iš vieno lygmens į kitą taisykles, tačiau reikia sutikti su G. Helbigu, kad jos šiam reikalui toli gražu nėra pakankamos. Užpildant laisvas vietas, neužtenka žinoti žodžio — valentingumo

111

характер носителя и грамматическую форму. W. Bondzio также подчёркивает необходимость учитывать возможность вариантов заполнения, когда одной и той же абстрактной структуре отношений соответствует не одна, а, скажем, две языковые реализации, однако неясно, как это предусмотреть, исходя из логического уровня. Правда, в одном месте W. Bondzio заметил, что результаты анализа значения можно сопоставлять с речевой практикой или анализ свободных мест можно начинать с языкового употребления, чтобы установить, какие конституенты занимают свободные места (Bondzio 1969: 238), однако далее он не развил и не конкретизировал эти мысли.

1.2.3. К взглядам W. Bondzio и W. Flämig близка и концепция валентности J. Apresiana, только его подход более семантический⁴. В центре его внимания находится значение слова и вытекающие из него семантические валентности, благодаря которым оно может присоединять синтаксически зависимые слова (Апресян 1974: 119 сл.). Число семантических валентностей слова совпадает с числом участников обозначаемой им ситуации. Анализируя ситуацию, J. Apresianas пользуется средствами логики и изображает её как сложный предикат. Сложные предикаты он расчленяет на более простые, а затем устанавливает общее число валентностей этих предикатов. Например, ситуацию, обозначаемую глаголом сообщать, автор описывает так: лицо A каузирует, чтобы лицо B знало факт C. Предикат сообщать расчленяется на два более простых двухместных предиката — каузировать и знать, для которых валентность B является общей. Следовательно, валентностей три, и сообщать — трёхместный глагол (1974: 122)⁵. Такое определение числа валентностей хорошо мотивировано семантически, однако следует сказать, что семантически описать ситуацию, обозначаемую каждым словом (например, каждым глаголом), и расчленить соответствующий ей сложный предикат — задача отнюдь не лёгкая. Возможно, это станет возможным, когда семантические исследования достигнут соответствующего уровня.

Анализируя ситуацию, обозначаемую словом, J. Apresianas устанавливает не только число его семантических валентностей, но и их характер (значения субъекта, объекта, адресата, контрагента, инструмента и др.). Располагая этими данными, он составляет модель управления, отражающую возможности морфологической реализации валентностей. В модели управления должны быть зафиксированы все возможные способы морфологического выражения каждой семантической валентности; например, валентность глагола надеяться, связанная с содержательным (т. е. экспликативным) значением, может реализоваться придаточным предложением (надеюсь, что успешно окончу университет) или предложно-падежной конструкцией (надеюсь на успешное окончание университета) (1974: 143). У разных слов одни и те же семантические валентности реализуются ещё разнообразнее, ср. реализации инструмента: резать ножом, прыгать с парашютом, стрелять из ружья, курить трубку, проехать через марлю, тереть на терке (1974: 146). Наконец, некоторые отдельные семантические валентности ряда слов вовсе не реализуются; например, число валентностей глагола разбинтовать такое же, как у забинтовать, однако одна из них остаётся нереализованной, ср. забинтовать руку марлей, но разбинтовать руку (1974: 147). Вряд ли всё это разнообразие морфологических реализаций можно предусмотреть в модели управления, исходя из значения слов и вытекающих из него семантических валентностей и опираясь лишь на знание языка.

Подобно тому как G. Helbig говорит об обязательной и факультативной синтаксической валентности, J. Apresianas (1974: 149 сл.) говорит о синтаксической обязательности и факультативности валентностей, устанавливаемых в предложении путём элиминации. Эти значения он связывает с содержанием валентностей и их морфологическим выражением и указывает, например, что субъект-

⁴ J. Apresianas исследует валентность лишь в той мере, в какой это необходимо для его семантических исследований. Валентность интересует его как определённое вспомогательное средство, помогающее семантически описывать значения слов.

⁵ Panašiai skaidyti žodžių reikšmes siūlo ir W. Bondzio (1971: 92–4). Pavyzdžiui, veiksmažodžio duoti reikšmę jis suskaido šitaip: A daro, kad B turėtų C. Šią išraišką jis užrašo kaip funkcinės struktūrą A daro: B turi C. Tais atvejais, kai objektas atsiranda kaip veiksmo rezultatas funkcinė struktūra yra A daro: B yra (egzistuoja), kai objektas dėl veiksmo poveikio kinta —, A daro: B turi ypatybę e arba A daro: B yra e.

112

Валентности субъекта и объекта синтаксически обязательны чаще, чем инструментальная и локативная, а последние две — чаще, чем валентности причины и времени; кроме того, чистые падежные формы чаще оказываются обязательными, чем предложные конструкции. Однако важнее всего то, что любая валентность для одних слов может быть синтаксически обязательной, а для других — факультативной.

В отличие от других исследователей, Ю. Апресян говорит также о семантической обязательности и факультативности валентностей (1974: 124–5). Некоторые валентности представляются весьма вероятными, хотя семантически не все они обязательны, например валентность цели при глаголах направленного движения (идти есть, бежать за покупками). При установлении валентной структуры слова предлагается учитывать такие валентности, но вместе с тем специально оговаривать их семантическую факультативность.

1.2.4. Из рассмотренных концепций вырисовываются три подхода к глагольной валентности: синтаксический, логический и семантический. Для Г. Хельбига важнейшими являются связи глагола с другими словами на синтаксическом, внешнем уровне. Он рассматривает валентность как практик, которому необходимо определить окружение употребления каждого глагола, то есть указать, с какими классами слов и в каких формах этот глагол употребляется в предложении, а также указать, какие его партнеры обязательны, а какие факультативны. Все эти указания весьма полезны для построения правильных моделей предложений и особенно пригодны при изучении иностранных языков. Г. Хельбиг не пытается ответить на вопрос, почему глагол требует одних словоформ и не требует других, что определяет число имеющихся у него свободных мест, словом, что составляет основу валентности. Он оставляет этот вопрос в стороне, хотя и признаёт, что во многих случаях существует непосредственная связь между валентностью и значением, что валентные и дистрибутивные отношения в целом представляют собой отражение семантических явлений. Поэтому неслучайно, например, что большинство глаголов со значением передачи и сообщения в индоевропейской языковой семье являются трёхвалентными, поскольку по своему содержанию они предполагают дающего (сообщающего), нечто передаваемое (сообщаемое) и получателя и семантически требуют агента, объекта и цели. Наконец, семантические отношения могут быть структурно осязаемы и формально описаны именно через валентные и дистрибутивные отношения (Helbig – Schenkel 1975: 60).

С другой стороны, глубинная структура Г. Хельбига всё же представляется очень близкой к логическому уровню (если не совпадающей с ним полностью). Следовательно, с некоторыми оговорками можно сказать, что и он видит основу валентности на абстрактном логическом уровне, а её реализацию связывает с конкретными языковыми уровнями.

Ю. Апресян рассматривает валентность также как практик, но цель у него иная — не синтаксис, а семантика. Поскольку валентные особенности слова вытекают из его лексического значения, значит, зная модель валентности слова, можно семантически описать его значение.

В. Бондцио и В. Флэмиг больше интересуются тем, что составляет основу валентности; они стремятся ответить на вопрос, почему глагол (или любое другое слово, поскольку валентность — не только свойство глагола) имеет определённое число свободных мест, которые должны заполняться соответствующими словоформами. Однако, поскольку основное внимание уделяется построению гипотетических моделей валентности на основе значения слова, вопросы синтаксической реализации у В. Бондцио и В. Флэмига оказываются как бы в стороне.

Итак, согласно всем трём упомянутым концепциям (логической, семантической и синтаксической), валентность понимается примерно одинаково: одинаковы её объём и предпосылки существования, однако подходы к ней различны, а потому, разумеется, различаются и определения.

2. ЧТО ТАКОЕ ГЛАГОЛЬНАЯ ВАЛЕНТНОСТЬ, КАКОВЫ ЕЁ ХАРАКТЕРНЫЕ ПРИЗНАКИ

2.1. При исследовании глагольной валентности прежде всего возникает вопрос о её объёме: охватывает ли она все возможные связи глагола с другими словами или только те, которые обусловлены значением глагола. Уже ранее было

8. Gramatinės kategorijos ir jų raida

113

указано, что широкое понимание валентности приносит мало практической пользы (см. 1.1.1.), кроме того, оно не имеет общей теоретической основы. В одно смешиваются обусловленные значением глагола потенции сочетаемости, имеющие субклассификационное значение, и чисто грамматическая способность глагола присоединять другие слова и их формы, характерная для глаголов вообще (ср. Apresian 1974: 120). Реализация всех потенций глагола создает среду его синтаксического употребления, или дистрибуцию, которую обычно определяют как совокупность окружений (контекстов), в которых может встречаться тот или иной языковой элемент, в противоположность тем окружениям, в которых он встречаться не может (Axmanova 1966: 137)⁶.

Итак, представляется целесообразным, говоря о валентности глагола, ограничиться только теми потенциями сочетаемости, которые вытекают из значения глагола.

2.2. Каждая из трех упомянутых концепций валентности акцентирует одну ее сторону — логическую, семантическую или синтаксическую. Однако, абсолютизируя какую-либо одну из них, недостаточно внимания уделяют остальным. Поэтому сама собой возникает мысль, что валентность следует изучать как многослойное явление, основание которого находится на абстрактном уровне, а реализация — на конкретных языковых уровнях⁷. Нельзя говорить изолированно о логической, семантической и синтаксической валентности, поскольку это разные стороны одного и того же явления, составляющие диалектическое единство. Если изучать валентность только как синтаксическое явление, невозможно будет установить свободные позиции глагола, а вместе с тем и число партнеров; если же изучать ее только как логическое или семантическое явление, не будет ясного представления о ее языковой реализации. Следовательно, валентность необходимо изучать на всех трех уровнях⁸.

Поскольку для валентности важны не только число аргументов предиката, но и их семантические значения (агенса, пациенса, адресата, инструмента и т. п.), представляется целесообразным говорить об абстрактном логико-семантическом уровне, на котором устанавливаются число свободных позиций глагола как предиката и их семантическое содержание. На конкретном семантическом языковом уровне устанавливаются семантически мотивированные классы слов или даже отдельные слова, способные занимать свободные позиции глагола в качестве партнеров. На синтаксическом языковом уровне устанавливается морфологическая форма партнеров глагола; кроме того, только на этом уровне различаются обязательные и факультативные партнеры.

3. УСТАНОВЛЕНИЕ ВАЛЕНТНОСТИ ГЛАГОЛОВ

3.1. Поскольку валентность глаголов охватывает только потенции сочетаемости, вытекающие из значения, исходным пунктом исследования, следовательно, должно быть значение глаголов. Каждый глагол обозначает определенную ситуацию, в которой участвует определенное число элементов с заданным значением — участников ситуации, или актантов. Например, глагол pjauti «отделять часть, разрезая острым предметом» обозначает ситуацию, в которой обязательно должны участвовать три актанта: тот, кто режет (агенс), то, что режут (пациенс), и то, чем режут (инструмент). Следовательно, эту ситуацию можно представить как предикат с тремя свободными позициями: R (x, y, z). Эти позиции должны заполнить аргументы, один из которых имеет значение агенса, другой — пациенса, а третий — инструмента.

⁶ G. Helbigas ir W. Schenkels (1975: 50) distribuciją laiko tik veiksmažodžio partnerių morfologine ir semantine charakteristika, t. y. kokybine valentingumo puse, nors čia pat, remdamiesi Z. S. Harrisu, kalbinio elemento distribuciją jie apibūdina kaip sumą visų apsupčių, kuriose jis pasitaiko. Šį prieštaravimą jau yra pastebėjusi M. Stepanova (1973: 19).

⁷ Plg. Sommerfeldt—Schreiber 1971: 227, kur teigiama, kad loginiu valentingumu grindžiamas sintaksinis ir semantinis valentingumas. Vėliau (1974: 21) autoriai šią mintį kiek modifikavo, sakydami, kad sintaksinis valentingumas yra sukurtas loginio-semantinio valentingumo pagrindu.

⁸ Panašiai valentingumą interpretuoja W. A. Buchbinderis (1971: 284), kuris sako, kad valentingumas savo esme apima tiek loginį, tiek ir visus tris kalbinius lygmenis. Trys jo skiriami kalbiniai lygmenys – tai gramatinis, leksinis-semantinis ir uzualinis, kuriuo autorius laiko žodžių specifines jungimo taisykles, naudojamas „kalbos jausmo“ pagrindu.

114

На конкретном языковом уровне предикат — это глагол, а аргументы — слова или конструкции определенной формы, значение которых соответствует упомянутым значениям агенса, пациенса и инструмента и семантически согласуется со значением глагола. Поскольку в ситуации участвует инструмент, роль агенса выполняет лицо; пациенс — это предметы, которые можно резать, а роль инструмента обычно выполняют нож, пила, коса, определенные машины и т. п. Следовательно, у глагола pjauti три партнера — существительные (или их эквиваленты), которые, будучи употреблены в соответствующих формах, одно обозначает действующее лицо и имеет значение агенса, другое обозначает объект действия и имеет значение пациенса, а третье обозначает предмет, с помощью которого совершается действие, и имеет значение инструмента. Опираясь на знание языка, мы можем создать соответствующие синтаксические реализации:

(5) Отец косит стену косой. (6) Колхозники убирают зерновые комбайнами.

Проверим, обязательны ли все партнеры глагола: (5a) Отец косит стену. (5b) *Отец косит косой. (5c) *Отец косит. (5d) *Косит стену косой. (6a) Колхозники убирают зерновые. (6b) *Колхозники убирают комбайнами. (6c) *Колхозники убирают. (6d) *Убирают зерновые комбайнами.

Как видим, творительный падеж существительного, обозначающего инструмент, с предлогом su или без него может быть опущен, и от этого предложения не перестают быть грамматичными; следовательно, этот партнер глагола pjauti факультативен. Если опустить именительный падеж деятеля или винительный падеж объекта действия, предложения становятся неполными (такие предложения возможны лишь в более широком контексте, если опущенное в них упоминалось ранее или хорошо известно участникам разговора). В некоторых случаях, когда в предложении нет деятеля в именительном падеже, на деятеля указывает глагольное окончание (ср. K. Kolпачский 1965: 173 и след.), например: Когда будете жать рожь?; Жни, чего стоишь; Вчера мы жали стену до сумерек; В старину рожь жали серпами (деятель обобщен).

Итак, синтаксическую модель валентности глагола pjauti в данном случае можно представить формулой SₙVSₐ (Sᵢ / suSᵢ)⁹, где факультативный партнер заключен в скобки. Факультативным членом может быть как существительное в творительном падеже, так и творительный падеж с предлогом su. Знак / обозначает чередование этих форм.

Однако возможны и другие реализации глагола pjauti, например: (7) Комбайн не только убирает зерновые, но и молотит.

Здесь именительный падеж существительного имеет значение не агенса (то есть деятеля, который совершает действие по собственной инициативе), а инструмента; в этом случае агенс уже не может быть реализован в предложении (ср. Fillmore 1969a), и валентность глагола pjauti синтаксически реализуется по модели SₙVSₐ. Здесь особенно ясно проявляется взаимосвязь и обусловленность семантической и синтаксической валентности. Синтаксическая реализация глагола зависит от того, какое семантическое значение имеет требуемый им именительный падеж.

Когда глагол pjauti означает способность предмета резать, его остроту, он обычно употребляется только с одним партнером — именительным падежом, однако вполне возможен и винительный падеж, поскольку нельзя представить ситуацию резания без объекта, который режут (ср. Апресян 1974: 149).

(8) Твоя коса еще косит? (9) Эта пила и дуб берет.

⁹ В формулах используются следующие символы: S — существительное (или его эквивалент), n — именительный падеж, g — родительный падеж, d — дательный падеж, a — винительный падеж, i — творительный падеж, loc — местный падеж, il — иллатив, pSᵣₑc — предложная конструкция со значением направления, pSₗₒc — предложная конструкция со значением места и т. п.

8*

115

В данном случае винительный падеж является факультативным партнером глагола, поэтому синтаксическая модель валентности глагола pjauti здесь — SₙV (Sₐ).

Подобным образом валентность глагола papjauti «мочь, быть в состоянии резать» синтаксически реализуется по модели SₙV (Sₐ) (Sᵢ / с Sᵢ), где факультативен не только винительный падеж, но и творительный либо альтернативная предложная конструкция.

(10) Наши дети уже косят сено.

(11) Дедушка уже не может косить косой.

Говоря о реализации валентности глаголов, недостаточно установить только ее синтаксическую модель. Одна и та же модель может подходить, например, для двух значений глагола. Ср. (5) и (6) с (12) и (13), где глагол pjauti означает «убивать острым орудием»:

(12) Завтра мать зарежет гуся.

(13) Раугис режет свиней только своим ножом.

И в том, и в другом случае валентность глагола pjauti реализуется по модели SₙVSₐ (Sᵢ / с Sᵢ), однако лексическое заполнение позиции Sₐ различается: в (5) и (6) в этой позиции стоят слова, обозначающие неодушевленные предметы, а в (12) и (13) — одушевленные. А (14) отличается от (12) и (13) не только тем, что в позиции Sₙ стоит слово, обозначающее не человека, а лишь живое существо, но и обусловленным этим отсутствием партнера со значением инструмента: SₙVSₐ.

(14) Волки режут овец.

Некоторые глаголы обозначают одну и ту же ситуацию, но различаются сигнификативными значениями. Различается также их синтаксическое употребление. Такие глаголы образуют определенные пары, поскольку обозначаемые ими действия обусловливают друг друга, например: давать — брать, давать — получать, продавать — покупать, пугать — испугаться, сердить — сердиться и т. п.

(15) Отец дает сыну яблоко.

(16) Сын берет яблоко у отца.

(17) Зайчик напугал овец.

(18) Овцы испугались зайчика.

И в предложении (15), и в предложении (16) денотируется одна и та же ситуация, в которой участвуют отец, сын и яблоко, и в обоих случаях отец дает, а сын берет яблоко. Однако, будучи выраженной глаголами duoti и imti, она по-разному интерпретируется с сигнификативной точки зрения (ср. Аппресян 1967: 5 – 6, где сопоставляются такие предложения, как Петрас — отец Ивана и Иван — сын Петруса). При употреблении глагола duoti в именительном падеже выдвигается актант, который дает, а при употреблении глагола imti — актант, который берет. Именно это и составляет их сигнификативное различие, обусловливающее разные синтаксические модели валентности этих глаголов: SₙVSₐSᵢ и SₙVSₐ (из Sₙ)¹⁰. Факультативность третьей позиции во второй модели показывают, например, такие предложения:

(16a) Сын берет яблоко, которое больше.

(16b) На, сынок, возьми яблоко.

Между глаголами предложений (17) и (18) также имеется лишь сигнификативное различие, определяющее разные синтаксические модели валентности этих глаголов: SₙVSₐ и SₙV(Sg). В предложении (17) в именительном падеже выдвигается роль зайца, а в (18) — состояние овец. Реализация позиции Sg в модели глагола испугаться факультативна, поскольку грамматично и предложение (18a):

(18a) Овцы очень испугались.

¹⁰ Глагол взять употребляется и в соответствии с другой синтаксической моделью, а именно SₙVSₐ (pSₗₒₒ), например: Сын берет яблоко из корзины / с полки / из-под стола / из-за доски. В этом случае в обозначаемой им ситуации третий актант выполняет роль исходного пункта; употребленный таким образом глагол взять не образует пары с глаголом дать. Кроме того, следует сказать, что здесь для удобства приводятся неполные модели валентности. И глагол дать, и взять требуют либо винительного падежа со значением пациенса, либо родительного падежа, то есть возможно их чередование; ср. предложения (32), (33), (34) и (35) с глаголом положить и приведенную далее синтаксическую модель его валентности.

116

Иногда один и тот же глагол может выполнять разные сигнификативные функции.

(19) Мать накрыла стол (с) скатертью.

(20) Мать накрыла скатертью на стол.

В обоих предложениях денотируется одна и та же ситуация, в которой участвуют мать, стол и скатерть, и в обоих случаях мать кладет скатерть на стол. Однако в одном случае эта ситуация интерпретируется сигнификативно одним образом, в другом — другим, и от этого зависит различное синтаксическое употребление глагола накрыть. В одном случае винительным падежом выдвигается стол, указывая, что с ним делают, в другом — скатерть, сообщая, что делают с ней. Разным сигнификативным функциям соответствуют разные синтаксические модели валентности этого глагола: SₙVSₐ (Sᵢ / с Sᵢ) и SₙVSₐ на Sg. В предложении (19) творительный падеж, самостоятельно или с предлогом «с», может быть опущен без нарушения грамматичности предложения, поэтому эта позиция считается факультативной.

3.2. Такой способ определения валентности, при котором от абстрактного логико-семантического уровня переходят к конкретным языковым уровням — семантическому и синтаксическому, — как неоднократно отмечал Г. Хельбиг (см. 1.2.1.), на практике неудобен и вряд ли может дать полную картину семантической и особенно синтаксической реализации. Им можно воспользоваться в тех случаях, когда мы имеем дело с глаголом с известным значением и хотим составить с ним одно или несколько правильных предложений.

Рассмотрев всего один-два сравнительно простых примера, мы уже видели, что между аргументами предиката на абстрактном уровне и партнёрами глагола на конкретном языковом уровне может не быть полного соответствия (1: 1), что аргументов предиката может быть больше, чем партнёров глагола (см., например, 7). Кроме того, даже при наилучшем знании языка трудно заранее предусмотреть все возможные формы синтаксической реализации.

(21) Отец бил лошадь кнутом.

(22) Оля била коврик о стену.

(23) Ученики били ногами об пол.

Сравнив эти предложения, видим, что во всех трёх случаях в ситуации, обозначаемой глаголом mušti, участвуют три актанта: агенс, пациенс и инструмент, однако некоторые из них по-разному грамматически реализуются. Значение агенса во всех трёх предложениях выражено существительным в именительном падеже, тогда как пациенс в (21) и (22) реализуется существительным в винительном падеже, а в (23) — предложной конструкцией; инструмент в (21) и (23) реализуется существительным в творительном падеже, а в (22) — предложной конструкцией. Правда, формами разного типа обозначаются несколько разные инструменты: в (21) и (23) инструмент нестабилен и подвижен, а в (22) — неподвижен. Ср. также (24), (25), (26) и (27), где по-разному грамматически реализуются несколько участников ситуации, выраженной глаголом draugauti, а также (28), (29), (30) и (31) с различными способами реализации содержания:

(24) Саулюкас дружит с ребятами со двора.

(25) Ребята со двора дружат с Саулюкасом.

(26) Саулюкас и ребята со двора дружат.

(27) Дети дружат.

(28) Мать узнала хорошую новость.

(29) Мать узнала о приезде сына.

(30) Мать узнала, что сын приезжает.

(31) Мать узнала о приезжающем сыне.

Гораздо надёжнее определять валентность глаголов, опираясь на собранный достаточный материал, иллюстрирующий синтаксическое употребление отдельных глаголов. Следуя этим путём, можно составить словарь валентности глаголов, в котором будут зафиксированы все возможные модели валентности каждого глагола и одновременно отражены различные значения этих глаголов.

Глагол рассматривается в различных синтаксических окружениях. Уже с первого взгляда видно, что во многих случаях в разных окружениях реализуются разные

117

значения глагола или оттенки значения. Ср. значение глагола класть в следующих предложениях:

(32) Щётки кладу на полку. (33) К ране прикладывают подорожник. (34) Ты добавлял соль в борщ? (35) Мать положила в горшок яиц. (36) Пауки откладывают круглые яйца беловатого или желтоватого цвета. (37) Пётр насаживает зубья на грабли.

Мы видим три отчётливо различающихся значения и, соответственно, разные валентности глагола. В первых четырёх предложениях глагол класть обозначает ситуацию, в которой предметы благодаря усилиям деятеля перемещаются в определённое место. Этой ситуации соответствует логико-семантическая структура, состоящая из предиката и трёх аргументов, один из которых имеет значение агенса, другой — пациенса, а третий — конечной точки. Сопоставляя логико-семантическую структуру с синтаксической, мы видим, какие конституенты предложения соответствуют аргументам с указанными значениями¹¹. В (32), (33) и (34) агенс выражен окончанием глагола класть, а в (35) — именительным падежом существительного. Значение пациенса в (32) и (33) выражено винительным падежом существительного, а в (34) и (35) — родительным. Значение родительного падежа несколько модифицировано: он обозначает неопределённый объект или количество объектов и этим отличается от винительного. Однако синтаксическое отношение глагола как к винительному, так и к родительному падежу одинаково, и значение глагола в обоих случаях одно и то же, поэтому винительный и родительный падежи с синтаксической точки зрения являются вариантными формами. Это означает, что глаголу требуется либо одна, либо другая форма, а их выбор уже зависит от коммуникативных целей (например, говорится ли об определённом или неопределённом количестве объектов, обо всём объекте или о неопределённой его части). Совсем не обязательно, чтобы в каждом случае винительный падеж мог быть заменён родительным и наоборот. Есть существительные, для которых родительный падеж в позиции пациенса вообще невозможен, например, в предложении Ребёнок кладёт голову на подушку возможен только винительный падеж.

Подобным образом значение конечной точки в (35) выражено иллативом, а в остальных трёх предложениях — предложными конструкциями с предлогами, имеющими различные значения направления. Это также вариантные формы.

Итак, употреблённый в ранее указанном значении глагол класть требует трёх партнёров: 1) существительного в именительном падеже, 2) винительного или родительного падежа и 3) иллатива или предложной конструкции со значением направления. Все партнёры обязательны. Следовательно, синтаксическая модель валентности глагола — SₙVSₐ / SₙSₐSᵢ / SₙSᵣₑc. Все остальные зависящие от глагола конституенты предложения могут быть только свободными распространителями, поскольку они не соответствуют никакому аргументу в предикатной структуре глагола. Ср.:

(32a) Щётки всегда аккуратно кладу на полку. (33a) К ране сразу прикладывают подорожник, чтобы он вытягивал жар.

В предложении (36) класть означает «выделять из себя», и в обозначаемой им ситуации участвуют агенс и результат. В предложении они выражены именительным и винительным падежами существительного. Следовательно, в этом случае глаголу класть требуются два партнёра: существительное в именительном падеже и винительный падеж, причём оба партнёра обязательны. Его синтаксическая модель валентности — SₙVSₐ. Поскольку семантическая реализация позиции Sₐ очень ограничена (возможна только одна лексема), когда речь идёт о домашних птицах, для которых откладывание яиц — почти постоянное свойство, винительный падеж часто вовсе не употребляется, поскольку результат действия совершенно ясен и само собой разумеется, например:

(36a) Эта курица несётся каждый день. (36b) Курица несётся, не проголодайся.

¹¹ Значения агенса, пациенса, адресата и т. п. рассматриваются как семантические значения падежей (и падежей с предлогами), относящиеся к глубинной структуре; формы же падежей относятся к внешней структуре (ср. Fillmore 1968; 1969a). Именно на этом основании можно сопоставить логико-семантическую структуру с синтаксической.

118

Смысл этих предложений ясен без поддержки контекста или ситуации, поскольку, произнося глагол deda, имеют в виду и единственную возможную реализацию позиции Sₐ. Поскольку предложения полнозначны, не ощущается и неполнота их структуры. Однако позицию Sₐ нельзя считать факультативной, потому что, говоря о других животных, которые откладывают яйца, без более широкого контекста нельзя опустить винительный падеж; например, невозможно было бы сказать: Осенью пауки откладывают; Воробьи откладывают; Мухи откладывают.

В предложении (37) глагол dėti означает «вставить в предмет недостающую деталь», и в обозначаемой им ситуации участвуют агент, результат и адресат. В синтаксической структуре им соответственно соответствуют именительный, винительный и дательный падежи существительного, которые и являются обязательными партнёрами глагола dėti, употреблённого в этом значении. Синтаксическая модель валентности — SₙVₛAₛ. Дательный падеж иногда можно опустить и без более широкого контекста, но только когда адресат — хорошо известный и само собой разумеющийся предмет, например:

(37a) Он ставит хорошие подмётки.

(37b) Эта стоматолог хорошо ставит зубы.

Во многих других случаях дательный падеж опустить нельзя: например, если бы мы опустили его в (37), предложение понималось бы совершенно иначе, а такое предложение, как Петрас ставит новую ногу, было бы совершенно непонятным, если не знать, кому ставят эту ногу. Поэтому дательный падеж в данной модели валентности нельзя считать факультативным.

Если один или другой партнёр глагола в одних предложениях присутствует, а в других — нет, значит, он может быть факультативным. Однако из (36a), (36b) и (37a), (37b) мы видели, что в определённых случаях может не выражаться и обязательный партнёр глагола. Кроме того, в предложениях живого диалога, когда собеседники говорят об известных вещах, может опускаться почти любой обязательный партнёр, даже сам глагол. Обязательные партнёры могут отсутствовать в предложении, взятом из более широкого контекста, если соответствующие предметы упоминались ранее и теперь уже известны (ср. Адмони 1966: 167). Такие предложения без контекста были бы непонятны. Например, предложение Уже заканчивает совершенно понятно, если до этого речь шла о чьей-либо выполняемой работе, а взятое изолированно, оно имеет явно неполную структуру и неполно по смыслу. Поэтому для целей исследования валентности берутся простые полные предложения, произнесённые спокойным голосом, без каких-либо особых эмоций, говоря словами В. Адмони, когда отсутствует дополнительное воздействие со стороны ситуации и контекста (Адмони 1966: 167).

Отсутствие факультативных партнёров не делает предложение неполным ни с точки зрения структуры, ни с точки зрения значения (см., например, 5a, 6a, 8, 10, 11, 12, 16a, 16b, 18a). Кроме того, выраженные факультативные партнёры глагола могут опускаться не только в каком-либо отдельном предложении, но и в каждом предложении, где глагол употреблён в том же значении, за исключением тех случаев, когда они необходимы с коммуникативной точки зрения, поскольку структурная обязательность и факультативность и коммуникативная обязательность и факультативность далеко не всегда совпадают (подробнее об этом см. Учехонова 1973). Например, в предложении (38) творительный падеж, обозначающий инструмент, структурно факультативен и мог бы быть опущен (ср., например, 39), если бы последующая часть предложения не указывала на его необходимость с коммуникативной точки зрения (при его опущении предложение становится бессмысленным).

(38) Отстирай это пятно влажной щёткой, иначе не отмоешь.

(39) Отстирай это пятно.

Иногда один из аргументов предиката не реализуется и не может быть реализован на внешнем языковом уровне, поскольку входит в значение предиката как его часть. Например, в обозначаемой глаголами uogauti, grybauti, riešutauti, obuoliauti, vartliauti, kidusiniaduti, pietauti, pusryčiauti, vakarieniauti ситуации участвуют агент и пациент, но на внешнем уровне эти глаголы требуют только одного партнёра — агента, выраженного именительным падежом, поскольку пациент обозначен их значением (ср. Fillmore 1969b: 118–20). Синтаксическая модель валентности этих глаголов — SₙV.

3.3. Важно установить не только синтаксическую, но и семантическую реализацию валентности на внешнем языковом уровне, что также легче сделать, имея перед глазами конкретный материал. Семантическая реализация валентности прежде всего обусловлена аргументами

119

семантического значения (агента, пациенса и т. д.). Например, роль агента могут выполнять только живые существа, поскольку только они действуют по собственной инициативе, а роль содержания — только абстрактные сущности (то, о чём думают, говорят, узнают и т. п.). Кроме того, валентность реализуется на основе семантического взаимного согласования глагола и его партнеров. Например, партнером со значением агента у одних глаголов может быть название любого живого существа (например, питаются люди, домашние животные, дикие звери, птицы, рыбы, паразиты и т. д.), у других — только названия животных, причём часто не любых, а лишь определённых (например: ржёт лошадь; воет волк; жуют коровы, козы, овцы; гудят пчёлы, шершни, комары; клюют птицы), у третьих — только названия людей (например, плачут, едят, мечтают, говорят только люди). Разумеется, метафорически можно сказать и парень ржёт, коровы гудят, сосны смеются, совы плачут, однако при установлении валентности глаголов их метафорическое употребление следует оставить в стороне, поскольку оно создаёт ложное представление о семантическом окружении глагола.

Реализация пациенса также зависит от значения глагола: например, бить, трогать можно любые конкретные предметы, есть, жрать, пить — лишь некоторые, а чистить можно только кору или кожу. Различия в реализации пациенса могут свидетельствовать о разных значениях одного и того же глагола, ср. (5) и (12).

Ограничения семантического взаимного согласования особенно актуальны в случаях, когда глаголы с весьма близкими значениями различаются лишь семантической реализацией одного из своих партнеров. Например, мыть можно руки, посуду, одежду, полы и многое другое, умывать — лицо и руки, мыть голову — только голову, стирать — только одежду (ср. Lyberis 1975: 156).

При описании семантической реализации валентности глаголов обычно указывают, слова каких семантических классов могут занимать позиции партнеров глагола. Например, семантическую реализацию модели синтаксической валентности SₙVSₐ (S₁ / su S₁) глагола резать (см. рис. 5 и 6) можно описать следующим образом: Sₙ — Hum, Sₐ — Anim, Sᵢ — Anim¹². Однако в некоторых случаях, например, если реализация какого-либо партнера сильно ограничена (возможна одна или та или иная лексема) либо если синонимичные глаголы различаются лишь семантической реализацией одного из партнеров, можно было бы указывать и более конкретные значения слов.

4. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Здесь были затронуты некоторые самые общие вопросы, связанные с проблемой глагольной валентности. Автор хотела несколькими штрихами показать, насколько это сложное явление и насколько по-разному оно интерпретируется в языкознании. Не стремясь осветить все проблемные аспекты, мы остановились лишь на некоторых основных вопросах: что понимается под глагольной валентностью, в чём её сущность, каковы предпосылки её существования и условия реализации, какие возможны способы определения глагольной валентности. Реализация глагольной валентности на конкретных языковых уровнях, особенно на синтаксическом, очень сложна, поэтому здесь она была лишь слегка затронута. Рассмотрев различные взгляды исследователей на упомянутые вопросы, автор статьи хотела выделить те моменты, которые представляются наиболее важными для изучения глагольной валентности литовского языка. Предлагаемый подход к глагольной валентности можно кратко резюмировать следующими положениями:

1. Глагольная валентность понимается как обусловленная его значением способность открывать определённое число свободных позиций, которые на конкретном языковом уровне заполняются обязательными или факультативными партнерами. Свободные позиции — это возможности сочетаемости, вытекающие из значения глагола, а партнеры глагола —

¹² Для этой цели используются символы — сокращённые соответствующие латинские названия: Hum — человек, Anim — живое существо, Abstr — абстрактная сущность и т. п. Эти символы используют многие исследователи, ср. Helbig—Schenkel 1975, где на третьем этапе модели валентности авторы описывают ими семантическую сторону валентности.

120

это определённые формы слов с определённой семантикой или конструкции с соответствующими значениями.

2. Основой валентности глаголов является абстрактный логико-семантический уровень, а её реализация происходит на конкретных языковых уровнях — семантическом и синтаксическом. На абстрактном уровне устанавливаются число свободных позиций глагола и семантические значения их потенциальных заполнителей, соответствующие определённым ролям в обозначаемой глаголом ситуации (агента, пациенса и др.). На конкретных языковых уровнях выбираются соответствующие заполнители свободных позиций глагола — партнёры. На синтаксическом уровне устанавливаются грамматическая форма партнёров и их обязательность или факультативность, а на семантическом — их семантика. Таким образом, валентность исследуется на всех трёх уровнях, на каждом из которых выявляется какая-либо одна её сторона.

3. При практическом определении валентности глаголов исходным пунктом является значение глагола. Оно отражает определённую ситуацию действия с определённым числом участников, выполняющих определённые роли. Анализируя ситуацию, обозначаемую глаголом, устанавливают логико-семантическую структуру его валентности, которую сопоставляют с конкретными синтаксическими конструкциями, и таким образом выясняют, сколько и каких партнёров требуется глаголу. Применяя к синтаксическим реализациям валентности трансформацию исключения, устанавливают, какие партнёры глагола обязательны, а какие факультативны, после чего составляют синтаксическую модель валентности глагола. Она показывает число партнёров глагола, их грамматическую форму и обязательность или факультативность. Наконец, приводится семантическая характеристика валентности, то есть указывается, слова с какой семантикой могут заполнять позиции, обозначенные в модели валентности.

4. Валентность глаголов имеет большое значение для языкознания, поскольку от неё зависит структура глагольных предложений. На основе моделей валентности глаголов составляются грамматически правильные предложения.

LITERATŪRA

Bondzio W. Das Wesen der Valenz und ihre Stellung im Rahmen der Satzstruktur. – „Wissenschaftliche Zeitschrift der Humboldt-Universität zu Berlin. Gesellschafts- und sprachwissenschaftliche Reihe“, 1969, Hf. 2, S. 233–240.

Bondzio W. Valenz, Bedeutung und Satzmodelle. – In: Beiträge zur Valenztheorie. Halle (Saale), 1971, S. 85–103.

Buchbinder W. A. Die Valenz und ihre Berücksichtigung bei der Auswahl lexikalischen Materials. – „Deutsch als Fremdsprache“, 1971, Hf. 5, S. 282–286.

Fillmore Ch. J. The Case for Case. – In: Universals in Linguistic Theory. New York, 1968, p. 1–88.

Fillmore Ch. J. Toward a Modern Theory of Case. – In: Modern Studies in English. Readings in Transformational Grammar. New Jersey, 1969a, p. 361–376.

Fillmore Ch. J. Types of Lexical Information. – In: Studies in Syntax and Semantics. Dordrecht-Holland, 1969b, p. 109–37.

Flämig W. Valenztheorie und Schulgrammatik. – In: Beiträge zur Valenztheorie. Halle (Saale), 1971, p. 105–21.

Geniušienė E. Lietuvių kalbos veiksmažodžių sintaksinė klasifikacija. – „Kalbotyra“, 1971, t. XXIII (1), p. 7–16.

Helbig G. Valenz und Tiefenstruktur. – „Deutsch als Fremdsprache“, 1969, Hf. 3, S. 159–169.

Helbig G. Theoretische und praktische Aspekte eines Valenzmodells. – In: Beiträge zur Valenztheorie. Halle (Saale), 1971a, S. 31–49.

Helbig G. Zu einigen Specialproblemen der Valenztheorie. – „Deutsch als Fremdsprache“, 1971b, Hf. 5, S. 269–82.

Helbig G., Schenkel W. Wörterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Verben. Leipzig, 1969.

Helbig G., Schenkel W. Wörterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Verben. Leipzig, 1973.

Helbig G., Schenkel W. Wörterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Verben. Leipzig, 1975.

Lyberis A. Lietuvių kalbos sinonimų žodyno sudarymo klausimai. – „LTSR Mokslų akademijos darbai. A serija“, 1975, t. 4(53), p. 153–165.

121

Pocheptsov G. G. Constructional Analysis of Sentence Structure. — In: Actes Du Xe Congrès International des Linguistes. T. II. Bucarest, 1970, p. 865—9.

Sommerfeldt K. E. Zur Valenz des Adjektivs. — „Deutsch als Fremdsprache“, 1971, Hf. 2, S. 113—17.

Sommerfeldt K. E., Schreiber H. Untersuchungen zur syntaktischen und semantischen Valenz deutscher Adjektive (1). — „Deutsch als Fremdsprache“, 1971, Hf. 4, S. 227—231.

Sommerfeldt K. E., Schreiber H. Wörterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Adjektive. Leipzig, 1974.

Sommerfeldt K. E., Schreiber H. Zu einem Wörterbuch der Valenz und Distribution der Substantive. — „Deutsch als Fremdsprache“, 1975, Hf. 2, S. 112—119.

Tesnière L. Comment construire une syntaxe. — In: Bulletin de la Faculté des lettres à Strasbourg, 1934.

Tesnière L. Esquisse d’une syntaxe structurale. Paris, 1953.

Tesnière L. Éléments de syntaxe structurale. Paris, 1959.

Абрамов Б. А. Синтаксические потенции глагола (в сопоставлении с потенциями других частей речи). — „Научные доклады высшей школы. Филологические науки“, 1966, т. 3, с. 35—44.

Адмони В. Г. Завершенность конструкции как явление синтаксической формы. — „Вопросы языкознания“, 1958, № 1, с. 111—117.

Адмони В. Г. Структурный каркас элементарного предложения в современных германских языках. — В кн.: Структурно-типологическое описание современных германских языков. М., 1966, с. 167—197.

Апресян Ю. Д. Экспериментальное исследование семантики русского глагола. М., 1967.

Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. М., 1974.

Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. М., 1966.

Бондарко М. М. О сочетаемости, дистрибуции, валентности в синтаксисе. — „Ученые записки МГПИЯ. Вопросы романо-германской филологии“, 1970, т. 55, с. 12—23.

Генюшене Е. Ш. Валентностные классы литовского глагола и система синтаксических структур. — В кн.: Синтагматика, парадигматика и их взаимодействие на уровне синтаксиса. Материалы конференции. Рига, 1970, с. 58—60.

Иванчикова Е. А. О структурной факультативности и структурной обязательности в синтаксисе. — „Вопросы языкознания“, 1965, № 5, с. 84—94.

Кацнельсон С. Д. О грамматической категории. — „Вестник ЛГУ“, 1948, № 2, с. 114—134.

Колшанский Г. В. Логика и структура языка. М., 1965.

Лейкина Б. М. Некоторые аспекты характеристики валентностей. — „Доклады на конференции по обработке информации, машинному переводу и автоматическому чтению текста“, 1961, вып. 5.

Почепцов Г. Г. О принципах синтагматической классификации глаголов. — „Научные доклады высшей школы. Филологические науки“, 1969, № 3, с. 65—76.

Степанова М. Д. Теория валентности и валентный анализ. М., 1973.

Фоменко Ю. В. Глаголы психического воздействия в русском языке. — В кн.: Вопросы теории русского языка. Новосибирск, 1975, с. 3—22.

Чеснокова Л. Д. О факультативности и обязательности компонентов синтаксической структуры. — В кн.: Вопросы синтаксиса русского языка. Ростов-на-Дону, 1973, с. 3—10.

Н. СЛИЖЕНЕ

К ВОПРОСУ О ГЛАГОЛЬНОЙ ВАЛЕНТНОСТИ

Резюме

На основе анализа трех существующих концепций валентности, а именно: логической, семантической и синтаксической, представителями которых являются соответственно В. Бонди, С. В. Фэлмэн, Ю. Д. Апресян и Г. Хельбиг, в статье делается вывод, что различия между ними состоят только в интерпретации валентности, а сущность этого явления ими понимается одинаково. Каждая концепция выдвигает вперед одну сторону валентности — логическую, семантическую или синтаксическую — и недооценивает другие. Поэтому автору показалось возможным и целесообразным эти концепции объединить, и глагольную валентность рассматривать на всех трех уровнях — абстрактном логико-семантическом и конкретных языковых семантическом и синтаксическом, так как все эти стороны валентности образуют диалектическое единство. Основа глагольной валентности находится на абстрактном, а ее реализация — на конкретных уровнях. На абстрактном логико-семантическом уровне с помощью предикатных структур устанавливается число свободных мест при глаголе и определяются семантические значения их потенциальных заполнителей соответственно определенным ролям (агента, пациента и т.д.) участников обозначаемой глаголом ситуации. На конкретном синтаксическом уровне определяется грамматическая

122

форма заполнителей свободных мест – партнеров глагола и устанавливается их обязательность или факультативность, а на семантическом – дается их семантическая характеристика.

Таким образом, под валентностью глагола автором понимается его способность на основании своего значения открыть определенное число свободных мест, которые на конкретном языковом уровне заполняются облигаторными или факультативными партнерами. Свободные места – это сочетательные потенции глагола, обусловленные его семантикой, а партнеры – словоформы или конструкции с определенным семантическим значением.

При практическом определении валентности глагола исходной точкой является глагольное значение. Глаголом обозначается ситуация действия, в которой участвует определенное число актантов, выполняющих определенные роли. Анализом ситуации устанавливается логико-семантическая структура валентности глагола, которая показывает число свободных мест при глаголе и их семантическое содержание. На основании того, что у грамматических падежей и предложных конструкций тоже имеется определенное семантическое содержание (см. Fillmore 1968), абстрактная логико-семантическая структура сравнивается с конкретными синтаксическими конструкциями, и таким образом определяется число и грамматическая форма требуемых глаголом партнеров. Применением к синтаксической конструкции трансформации элиминирования устанавливается их обязательность или факультативность. Тогда записывается синтаксическая модель валентности глагола. Так как у большинства глаголов имеется несколько значений, притом некоторые глаголы способны выполнять различные синдикационные функции, а синдикативные различия связаны с различиями синтаксического употребления, у глаголов бывает по нескольку моделей валентности. Выявить все модели валентности глагола возможно только при наличии достаточного материала, иллюстрирующего синтаксическое употребление этого глагола. Наконец, дается семантическая характеристика валентности, т.е. определяется, какие семантические классы слов (или отдельные слова) могут заполнить позиции в синтаксической модели.

N. SLIŽIENĖ

ZUR FRAGE DER VALENZ DES VERBS

Zusammenfassung

Auf Grund der Analyse der drei bestehenden Auffassungen der Valenz, nämlich der logischen, der semantischen und der syntaktischen, ist die Schlußfolgerung gezogen, daß sie sich nur in der Interpretierung der Valenz unterscheiden, während sie in ihrem Wesen gleich sind. Jede Auffassung hebt nur eine Seite der Valenz hervor, während die anderen nicht vollständig berücksichtigt werden. Die Autorin erachtet es für möglich und zweckmäßig alle drei Auffassungen zu vereinigen und die verbale Valenz auf drei Ebenen zu betrachten, nämlich auf der abstrakten logisch-semantischen Ebene und auf den konkreten sprachlichen Ebenen, der semantischen und der syntaktischen, weil alle erwähnten Aspekte der Valenz eine dialektische Einheit bilden. Die Grundlage der verbalen Valenz besteht auf abstrakten, ihre Realisation aber auf den konkreten Ebenen. Auf der abstrakten logisch-semantischen Ebene wird mit Hilfe der prädikativen Strukturen die Zahl der Leerstellen beim Verb festgestellt und die semantische Bedeutung der potentiellen Ergänzungen bestimmt in Abhängigkeit von der Rolle der Komponenten der verbalen Situation. Auf der konkreten syntaktischen Ebene wird die grammatische Form der Mitspieler des Verbs und ihr obligatorischer bzw. fakultativer Charakter bestimmt, auf der semantischen Ebene wird ihre Bedeutung charakterisiert.

Auf diese Weise versteht man unter der Valenz des Verbs seine Fähigkeit auf Grund seiner Bedeutung eine bestimmte Zahl von Leerstellen um sich herum zu eröffnen, die auf einer konkreten Sprachebene durch obligatorische oder fakultative Mitspieler zu besetzen sind.