SOCIALINĖS LINGVISTIKOS PROBLEMOS

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XIX (1979)

Витаутас VITKAUSKAS

ВЛИЯНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ ФАКТОРОВ НА ДИАЛЕКТНУЮ ЛЕКСИКУ

Традиционные литовские диалекты и говоры сформировались и существовали в сельских общинах, для которых они были едва ли не единственным средством общения как с внешним миром, так и внутри сообщества. Под влиянием определённых закономерностей наши диалекты и говоры менялись, оттачивали свою фонетическую и морфологическую структуру, постоянно меняя и пополняя сформировавшийся словарный фонд в соответствии со своими потребностями.

Вопросы изменения лексики в корне отличаются от вопросов изменения морфологии и фонетики. Словарный состав любого языка или диалекта тесно связан с жизнью, с различными реалиями, и эта жизнь сильно меняет лексику — так называемый наиболее подвижный элемент языка.

Литовские диалекты и говоры сейчас переживают один из важнейших этапов своей истории. Экономика и культура Литвы развиваются невиданными ранее темпами, и положение нашего села сильно изменилось. Миграция населения, рост городов (молодёжь переезжает в города), всеобщее обучение вытесняют диалекты из жизни, и они сохраняются как традиция среди старых сельских жителей, где бы те ни жили. Окружение меняет и их говор, стирая важные диалектные особенности.

Сложилась такая экономическая и культурная ситуация, что фактически больше нет социального слоя, который перенимал бы говоры и диалекты как системы и повсюду твёрдо говорил бы на них. Внуки немного перенимают особенности говора от дедушек и бабушек, но школа со всей бурной жизнью оказывает влияние на молодёжь и довольно успешно прививает ей нормы литературного языка. Молодые жители деревень и местечек начинают говорить на новом, я бы сказал, диалекте, для которого характерно определённое сочетание закономерностей литературного языка и местного говора¹.

Положение лексики диалектов и говоров ещё сложнее. Словарный фонд здесь состоит из слов, общих для всего народа, и диалектизмов — слов, характерных только для данного диалекта, говора или его части [Филин Ф. П., 1965, 5]. В целом, по мере утверждения литературного языка в общественной жизни и превращения говора лишь в домашний язык, специальные диалектные слова начинают употребляться пассивно. Эти диалектизмы, характеризующие лексику диалекта [Филин Ф. П., 1961, 15], с неоднородностью состава сельского населения (в некоторых местах местные старожилы того или иного села становятся даже меньшинством²) утрачивают коммуникативное значение, поскольку приезжие из других мест их не понимают. Например, в деревне Уркувенай Шяуляйского района произошёл такой случай: агроном объясняет колхознице, что в клуне (то есть в сарае) нужно хранить телегу с сеном, а собеседница прямо говорит: a mùn gaivuo nèbgerà’ | šīna aš sáuguoju | ne un klùna laikâu — для неё «клун» — это лужайка возле хлева, во дворе. Таких недоразумений много; авторитет говора явно «пошатнулся»: говорящие на диалекте волей-неволей должны приспосабливаться к носителям литературного языка — руководителям колхоза, специалистам, механизаторам.

Смешение населения, проникновение литературного языка через самые разные средства коммуникации, школы и учреждения культуры — вот факторы, из-за которых говоры, даже если их фонетическая и морфологическая системы ещё хорошо сохранились, в лексическом отношении существуют как бы рядом

¹ Pirmą kartą lietuvių dialektologijoje tai yra iškelta Grinaveckio V. (1974, 129—139). Kuršėnų m. kaip tik buvo vienas iš V. Grinaveckio tyrinėjimo objektų.

² Например, в деревне Акминайчяй Шяуляйского района в 1975 году из 12 усадеб лишь в 5 жили местные жители, а в остальные уже поселились купившие их люди из других мест. Сейчас число хуторов ещё уменьшилось.

111

bendrinės kalbos leksikos [Филин Ф. П., 1965, 5]. Ypač tai matyti klausinėjant šnektų atstovus konkrečių žodžių — daiktų pavadinimų, būdvardžių. Pasakę tarmišką žodį, šnektų atstovai tuoj pat imasi jį aiškinti, manydami jo nesuprasiant. Tokių atvejų, šių eilučių autoriui tiriant žemaičių šnektas, teko patirti ypač daug. Štai, nykstant Kuršėnų apylinkėse būdvardžiui

smagūs со значением «тяжёлый», услышанное в высказывании: diel parduosa liną sunkesnį | smagesnį Krš (DūnŽ 336). Следовательно, в сознании говорящего старое слово ещё не поблекло: им хотят выразить определённую мысль, но не рассчитывают, что собеседник поймёт употреблённый семантический диалектизм, и добавляют также слово литературного языка. Ср. также tas prė:kọs | pale:stə̂us kẽik mē.rgū: îr abđė:rbęs Jdr (деревня Лелену); primel̃a va | privepẽzuoje višā p Krš (DūnŽ 436); ravėjom nuvīn | be sustojima | nuplėšiem šava Krš (DūnŽ 226); pašōndzas tūokęs | blā:kas ā:udeklę Pvn (DūnŽ 247); pėlėšėja: onćē.ded Виешналяй (Dūn Ž 252); pū'rū | kvī-cū: nabsie pi'mūsa Šv; pi'les niuor ōndē.ns | sāusā: ō:ntes nala:kki:si Jdr; tieva tariejē pi'leva | ešimtēne ešerāše'n Pvn; lī'n e lī'n | išpis upika: ištyinc nepārēisma Krš и многие другие. Такая параллельность в речи обычно неудобна, поэтому носители диалекта, уверенные, что собеседник может чего-то не понять, начинают избегать при посторонних характерных слов, свойственных только определённому говору или диалекту. Ещё совсем недавно в окрестностях Павандене, Виешналяй, Упины (Тельшяйский р-н), Видсодиса часто употреблялся диалектизм perėnė «баня», который как культурный термин вытеснило слово pirtis. Лишь различные пословицы и меткие выражения сохранили прежде употреблявшееся слово perenė: kā:rštā kā: perēnė (Upyna), lūp sakīs | vė'rūn a perēnė sū'dege | a patē mē.re Pvn (DūnŽ 254). То же и со словом lielė «горло», теперь иногда встречающимся во фразеологизме lėlė palēisti «кричать»: žēnā buobas | biškieli kas | palēid lī:le Pvn (ср. DūnŽ 175) и т. д. С подобными явлениями сталкивается каждый литовский диалектолог³ [Jonaitvtė A., 1967, 183—184]; это основное условие и ход исчезновения диалектизмов: начав избегать какого-либо слова в беседах с незнакомыми людьми, люди перестают употреблять явные диалектизмы или употребляют их всё реже и в разговорах со своими односельчанами. Наконец, по мере того как литературный язык всё шире входит в повседневную жизнь значительной части сельских жителей, диалектизм уже не усваивается молодым поколением и фактически выходит из употребления. Так, например, в окрестностях Куршеная это произошло со словами mėdė «лес», ašvienis «рабочая лошадь», rejā «гумно», varstas «яровые» и др., которые активно употреблялись (и то лишь в некоторых деревнях) до двадцатых годов этого столетия. Позднее в качестве культурных терминов — через школы, волостных и уездных чиновников, промышленников, странствующих ремесленников и работников по найму — утвердились слова miškas | girė, jāuja, vasarōjus. Возможно, здесь, в окраинном жемайтском говоре, они и прежде существовали как синонимы (arklys, вероятно, употреблялось издавна), но, поскольку они были и в литературном языке, их стали употреблять повсеместно. Такой процесс может охватывать и более обширную территорию говоров: например, mėdė лишь пассивно помнят в окрестностях Ужвенчиса, Павандене, Виешналяй и даже Тришкяй, хотя, как известно из произведений Жемайте и Лаздину Пеледы, в начале этого столетия слово там употреблялось довольно активно; существовало даже название должности (употреблявшееся, разумеется, в разговорной речи) mēdininks «лесник» // mē'dēni.nks, быстро забытое после 1920 г., поскольку норма литературного языка прочно закрепила слово giriniṅkas⁴. Иногда семантических диалектизмов начинают избегать, когда те же слова в литературном языке часто употребляются и имеют почти противоположное значение: gerbti «чистить, приводить в порядок»: gerb vaikā Krš — уже и старшие говорят: nėger vi'rešnū ju jaunī'je Krš; kamštis «сладость, вложенная в тряпочку, чтобы ребёнок сосал» — теперь часто говорят būtele kamštis Krš, причём молодёжь уже не знает диалектного значения. После 1920 г. стало быстро исчезать значение слова viršininkas «пастух», поскольку в литературном языке viršininkas означало другое — «лицо, руководящее учреждением».

³ Подобным образом в литовских говорах Белорусской ССР закрепляются слова белорусского языка как наиболее часто слышимые, официальные названия предметов и явлений (см. Vidugiris A., 1974, 123—124).

⁴ Medės arealą žr. Lietuvių kalbos atlasas. 1977, t. 1. 113 žem. (Komentarai, p. 191—192) (žr. dar Vitkauskas V., 1977, p. 58).

112

Когда таким образом «упорядочивают» лексику общественной жизни, обычно трудно связать закономерности, в соответствии с которыми изменяется словарный фонд говоров и из-за которых одни слова исчезают, другие забываются или переходят в пассивное употребление. Жизнь сложилась так, что значительная часть диалектной лексики существует словно в воспоминаниях, и лишь время от времени, когда нужно что-то точнее охарактеризовать или выразить мысль живее и неожиданнее, из глубин подсознания старшего поколения всплывают редко употребляемые слова и образования — сознательно усвоенные от родителей и предков, унаследованные из глубокой древности.

Иногда в литовской лексикографии какое-либо слово обозначено лишь пунктиром, приведено как принадлежащее отдельному говору, но если продолжать расспросы за пределами известного ареала слова, обнаруживается его совершенно тождественная форма. Например, по LKŽ слово goštauta, исследованное A. Nepokupniui (1976, 185), является достоянием лишь западноаукштайтских (вдоль Немана), восточных и дзукских говоров, и на этом основании делаются определённые выводы. Однако летом 1976—1977 гг., совершенно случайно спросив женщин из окрестностей Куршеная, как называется один цветок, услышали такой ответ: guoštauta· rauduoņa· ži·d | dau.k smułkų· ži·dėlių; daržūkuo guoštautas įsti· pusės. Когда другие диалектологи (например, A. Jonait ytei) записали это слово и в других местах, положение в корне изменилось: goštauta(s) употребляется во многих местах Литвы, но несколько пассивнее, поэтому реже фиксируется в разговорной речи. Подобные и другие неожиданности, новые формы и ударения слышны каждый год и всякий раз, когда прикасаешься к тому или иному говору. Это серьёзная проблема нашего языкознания, поскольку выявить пассивный словарь наших говоров и диалектов можно лишь после длительных наблюдений. И раньше никому бы не пришло в голову, что в окрестностях Куршеная существуют такие слова: švinė [Būga K., 1908, 174]: ta švinė «ябеда» tig žmonės įied, šāryti «есть жадно», šėkštė «длинный шест»: tūokes šė·kštės iškė·ltas, šilūenti «выращивать, откармливать»: prašulė·nusi jau, paršūka, šlaptrydą «человек, любящий жидкую пищу»: tūoks šlaptrī·dā biėdū į biėdū, šliōparnis «неряха»: šluōparnis | apsilė·idusi, šnarva «тот, кто всюду суёт нос»: tūoks šnarva | kad biėda, tapnoti «кривить, раскачивать»: ū·dega nulė·idis (птица) | tik tapnūo tapnūo snapėli, taškūs, -i «расточительный»: taškė briūolieni | nieka netūr, tratūs, -i: uoį traũ bioba | pipirų melni·če, tūlas «толпа»: tū·la tuokį žmuonių, žiu-bulys «мерцающий предмет»: tuokų žubulūku prisakstīta į suknikį, žiurkšlynas «место, заваленное мусором»: tuokį žurkšlinā· un skardže pri kuršėnų, žlábena «плакса»: žlā·bena mā·uk sā·u | neįešk mūn niervų, isibā·isėti: isibā·isiejį ana·m tī· darbā и т. д.

Значительная часть диалектной лексики под влиянием литературного языка и изменившихся условий жизни исчезает и вовсе перестаёт употребляться; иногда её произносят старики, но молодое поколение её совсем не усваивает⁶. Здесь очень трудно установить какие-либо закономерности, подобные тем, что существуют, например, в фонетике и морфологии. Лексика, лучше всего отражающая жизнь своими изменениями, порой ставит загадки. Скажем, сейчас нелегко объяснить, почему у восточных варнишкяй, как и во многих местах Жемайтии, выходят из употребления такие слова, как apėnt «снова», atmatā «залежная земля», atskalā «запас», aukštkaupais «в изобилии», blākštas «удар», dēinauti «ухаживать за девушкой», diginiūoti «поправляться, собираться», drežti «лениться», dūlbis «лентяй», dumblūoties «хмуриться», kārdyti «мешать», krēistis «гордиться», maigūs «хочется спать», mazīyti «мучить, изнурять», preikšas «любовник» [Vitkauskas V., 1972a, 438; 1972b, 82, 13 išn.] и т. д. Обусловлено ли это внутренними процессами развития лексики говоров или определённым влиянием литературного языка, сегодня сказать почти невозможно.

Поскольку изучение лексики говоров только начинается и приступают к картографированию слов, у нас нет и сколько-нибудь подробной истории исследования диалектной лексики,

⁵ Она записала это слово в окрестностях Акмене и Шакына. В фондах диалектологических материалов обнаружена запись goštauto также в окрестностях Кельме (деревня Куслеки).

⁶ О том, что диалектизмы исчезают и в других говорах, уже упоминалось в нашей лингвистической литературе (см. Grinaveckienė E., 1967, 165—170; Vidugiris A., 1970, 255 и др.).

8. Užs. Nr. 1554

113

У нас нет зафиксированных свидетельств о том, как и когда начали исчезать те или иные диалектизмы. Наконец, чрезвычайно ускорившийся распад систем говоров теперь уже с трудом позволяет проследить какие-либо закономерности исчезновения слов, установить, какие слова забываются и почему.

Многое здесь помогли бы решить специальные систематические тематические словари. Они позволяют углубиться в систему говоров, лучше понять дифференциацию лексики. Такое подробное изучение лексики показывает состав словаря говоров, стилистическое употребление слов и особенности их конкретного существования. Хорошим примером такого рода для нас мог бы послужить подготовленный польским диалектологом М. Куцалой (1957) подробный тематический словарь со специальными лексическими группами (составленный на основе работ немецких, шведских и других лингвистов). Словари, подготовленные по принципам М. Куцалы, помогли бы всесторонне и глубоко изучить литовскую диалектную лексику и установить, какие именно диалектизмы выходят из употребления. Группировка диалектной лексики М. Куцалы с мелкими подгруппами (przyroda — praca — życie fizyczne człowieka — życie umysłowe i psychiczne — życie społeczne) [Kucała M., 1957, 340] имеет много общего со схемой универсального идеографического словаря Р. Халлига и В. фон Вартбурга (цит. по: Принципы, 1976, 340) и, следовательно, несомненно, может помочь понять особенности и сущность словаря любого говора разных языков, в том числе и наших диалектов, а возможно, позволила бы увидеть и особенности исчезновения диалектизмов. Для этого необходима большая подготовительная работа, по крайней мере идеографический словарь литературного языка, на основе которого можно было бы распределить лексику диалектов по определённым группам. Алфавитные словари лишь представляют весь лексический материал или его часть.

Диалектизмы (лексические, словообразовательные, акцентуационные) обычно вытесняются из употребления двумя такими факторами: 1) терминами, приходящими из литературного языка, обладающими большим авторитетом и уже употребляемыми всем народом; 2) исчезающими реалиями, различными явлениями жизни. Это аксиомы, известные лингвистам всех народов, и в их справедливости легко убедиться при изучении любого говора или диалекта. Зависимость диалектной лексики от литературного языка огромна, поэтому диалектизмы лучше сохраняются в тех говорах, вся языковая система которых сильно отличается от литературного языка и в целом традиционно сохраняется (говоры кретингцев северных жемайтов, западных варнишкяй и паневежцев восточных аукштайтов). Это показывают и материалы I тома «Атласа литовского языка», где ясно видно, что различные лексические диалектизмы kūlis, pūrā, pvlē, črulis и др. (ср. Vitkauskas V., 1966, 155—168) хорошо сохранились в западной Жемайтии. В целом неплохо сохраняются названия явлений, предметов и состояний, которых в литературном языке нет или которые характерны для традиционного быта, — различные блюда: patarmāsas «подливка», putrā «каша», kastinys, spirgutis «поджаренные конопляные семена», šližikai «такое рождественское блюдо» (хотя šautas «лапьене» — уже почти совсем забытое слово DūnŽ 366; из употребления выходят meisa «мясо», kiaūšis «яйцо» — последнее слово исчезает и по другим причинам: когда старушка, ехавшая на машине на рынок, перепутала nespā’usketes | trā’uketes | kaūšus su-trā’iški-ste, поднялся громкий смех — такая старушка в следующий раз побоится так сказать и волей-неволей возьмётся за слово литературного языка, хотя многие ещё употребляют формы kiaušynė «яичница», kiaušpir kis «покупатель яиц», kiaušininkas «то же», kiauš-geris, -ė «тот, кто пьёт яйца», ср. DūnŽ 134). До сих пор живы названия болезней: blusinės | blusiniai «корь», krūopas «дифтерия», diegliai «такая болезнь лошадей», gerstėklis «хрип в груди», landuonīs | landuonė «панариций (Panaritium)», liepėlė «такой нарыв возле ногтя», pārauga «фурункул», sintis «астма», pūtminys «опухоль», slōgos «насморк», slūogtis «насморк», vilkis «катаракта» (но есть и исчезающие или уже исчезнувшие: žibinkščiai «такая детская болезнь, свинка», kādugas «судороги», kaškis «чесотка») и др. Названия литературного языка часто непонятны носителям говоров; медицина и кулинария называют эти вещи совершенно иначе, поэтому влияние слабее, хотя случаи изменения тоже встречаются. Разумеется, в таких случаях иногда решающим оказывается то слово из ряда синонимов, существующих в говоре, которое по существу совпадает с литературным языком. Например, издавна в этих говорах говорили kaškis, šū.skis и ni’žas, žibinkštė | žib’iŋkštė· и kaulkes | kaulė.kes. Формы из этих синонимических рядов, опирающиеся на слова литературного языка niežas и kiaulytės, теперь повсеместно утвердились, а другие употребляются только старшим поколением или чаще встречаются в сравнениях:

114

prisikabina kap kažkis Krš, nanų sekretà’u kãp nu šọ.skę Pvn и т. п.

Приступив к рассмотрению лексики говоров восточных варнишкяй (северо-восточных жемайтов-дунинников) по универсальной лексической схеме Р. Халлига и В. фон Вартбурга, здесь мы хотим обратиться лишь к нескольким таким подразделам: части «Вселенная» — «Небо и небесные тела» с ветвями «Небо и небесные тела» и «Погода и ветры», а также подразделам «Человек» — «Части тела» и «Общая характеристика человека (жизни)» (из раздела «Человек как живое существо»).

Хотя диалектизмы, относящиеся к теме «небо и небесные тела», не очень разнообразны, в традиционном говоре они сохранились довольно хорошо: sietnis «светильник», grigo ratai «Большая Медведица», aušros žvaizdė «утренняя звезда», žvaizdės «звёзды». Молодое поколение уже не перенимает их и чаще употребляет формы литературного языка, хотя названия фаз луны pilnijà «полнолуние», tárpijos «период между старой и молодой луной», dėlčius «последняя четверть» употребляют почти все. Названия атмосферных явлений-диалектизмы довольно неустойчивы. Одни употребляет большинство (áudra, brėkšma, brėkšti, drabna, graustinis, pėtvėjis, pašvīstė, vėšulas, žáibas / žėibas), другие начинают варьироваться (gydrė ir pagadà, orarykštė ir vaiorykštė / vaiorykštė), третьи постепенно забываются (dujà «мелкий дождь», dujòti «моросить», gaidryties «проясниться», apyžlėja, žlėja «смеркается»).

Довольно хорошо сохраняются различные диалектизмы, которые в этой классификации лексики относятся к подразделу «Части тела человека». Хотя здесь медицинские работники могут особенно сильно влиять на говор в условиях нынешнего развития медицинского обслуживания, своеобразные названия частей тела не выходят из употребления. Например, медики уже часто используют такие названия, как žarnù, skraũdis, smilkinys, однако местные слова gròbas, pilvūkas, plónimas / plónyma прочно сохраняются; иногда лишь произносят skrañdis, smilkýs (?), а название нового для сельских жителей органа aklōji žarna произносят с изменённым ударением. Прочно сохраняются и употребляются даже молодыми людьми слова bùlė «одна половина ягодиц», čiùrnis «запястье», dugnõlis «толстая кишка», mómūnė «темя», nugárkaulis «позвоночник», smágenės / smágenys «мозг», kulkštinas «косточка ноги», kráuklas «ребро», stáibulas «кость руки», uõstai «усы»; сохраняется иное ударение в формах gerklė, gerklę, subinė, изменена основа в формах dėlna «ладонь», nósė «нос», kùlšė «бедро». Особенно популярны образные, юмористические названия головы, рта, глаз, горла, костей и губ, употребляемые даже представителями междиалекта в посёлках и городах: krámė, mùržė, putrálakė, rùkė, veizolai, gamarinė, vėpšlos, žábtai, žióplos, piñkaulis, pyškaulis, stibýnas, stibýnkaulis «кости голени». Некоторые фонетические особенности «выравниваются»: giñsla заменяется формой gysla, niñkštis (в районе Павандене) — nykščiu (1), skingsrōbis — skygrobiù; выбирается основа литературного языка: ausė — ausis и др.

Большая часть диалектизмов, характеризующих человека, особенно образных, хорошо сохраняется. Многие из них употребляют даже представители междиалекта (Куршенай, Ужвентис): badvìšà «бедняк», bėbis, -ė «дурак», blérbynė «болтун», cỹpynė «тот, кто пищит, хихикает», érgla «шут», gàgris «толстяк», gargãras «тот, кто суёт нос не в своё дело», girmakšlỹs, -ė «хвастун», gribìšas, -ė, krùčas, -ė «вор», išpėpa, ištìža «неудачник», knėpšė «никудышная женщина», lėderga, lėrva «бессовестный, неряха», mautùvas «тот, кто много ест», lùtis, -ė «коротконогий», miegrágtis, -ė «соня», mùgulis, šùtulis «тот, кто ведёт себя несерьёзно», paližókas, -ė «подлиза», smùrglažė, snarglėda «молокосос», snópa «ротозей», stýpla «очень высокий человек», stumtùvas, šliaužtùkas / šliaužtùvas «тот, кто выполняет всякую работу», šatrijà «сумасбродная женщина», šaválka «бродяга», škrãbalas «высохший старик», tepėrna «тот, кто медленно говорит», terliūzas «толстячок», užmiršoklis, -ė «тот, кто всё забывает», vėbra «ротозей», žlebérna «тот, кто ест без аппетита», и многие другие. Желание говорить…

⁷ Svyruavęs šio žodžio kamienas jau K. Donelaičio laikais (žr. Donelaitis K., 1977, 174; plg. Kabelka J., 1964, 120). Apie i-kam. perėjimą į ē-kamieną žr. Zinkevičius Z., 1966, 224—225.

8*

115

Говорить образно, язвительно, по-видимому, не позволяют забыть эти лексические диалектизмы, хотя некоторые из них уже употребляются редко, например, lūbis, -ė «разиня», pludungis, -ė «гуляка, повеса»; фонетика меняется: malāgis, -ė — melāgis.

Похожее положение наблюдается во многих других семантических группах. Хотя кое-где старые диалектизмы и сохраняются, влияние литературного языка велико: немало синонимов выходит из употребления, словообразовательные модели и нерегулярная фонетика заменяются соответствиями литературного языка. Особенно быстро исчезают слова, связанные со старыми верованиями (gabija «священный огонь», indėvė «злой дух» и др.), названия прежних ремёсел, различных инструментов и предметов, ныне известные только самым старым или уже вовсе не употребляемые.

Итак, существование диалектизмов зависит от многих факторов: развития культуры, утверждения литературного языка в различных сферах жизни, внутренних процессов и потребностей говора или диалекта. Особенно важна для науки пассивная диалектная лексика, которую необходимо систематически собирать; она, быстро исчезая вместе с уходящим старшим поколением нашей деревни, всё же сохраняется в экспрессивном употреблении и переносных значениях. Вот, например, в описываемых здесь говорах исчез жемайтский глагол kaitėti «заботиться», но одна его форма стала употребляться как существительное в застывшем выражении kas ne kaitė «легко сказать» (kas ne kāiti vi'nā buoba: gi'vėnti Krš DūnŽ 118⁸). После утраты связи с бывшим глаголом появляются совершенно непонятные формы: kas ne kāitra | ka miotin'na vai.kùs prīvė'iz DūnŽ 118. Слово dóbstė «изношенная, разодранная одежда» теперь исчезает, зато появляется более частое и образное выражение diopštį senį «совершенно немощный старик». Даже церковь отказалась от обряда и термина введин, а впервые пришедшая туда женщина легко говорит: pė'rma kārta | če mõ.na į'vedi'bas Pvn, če mūna į'vedi'bas | vešk par u.t.ra pūsi Krš. Кажется, brūžo уже никто не бьёт: такой игры и фразеологизма фактически больше нет; однако, когда заходит речь о распутстве, часто говорят mūša brūža su blėdi'nums į negražė' susi'ga Krš (деревня Уркувены), dār vė'plšas pi'ni'utas | puo krū'mus brūža mūš Krš (деревня Акминайчяй). В ripkos тоже уже никто не играет, но сравнение nūosi kā'p ripkas keini's «запыхавшаяся» ещё можно услышать. Некоторые слова сохраняются только в сравнениях и поговорках: nelīka nieka ne spā'ga «ни капельки» (а для Л. Ивинскиса это было нарицательное существительное со значением «капля»), dọ kā'p vī'ne | kā'p saulā' brūolė' Pvn (DūnŽ 315) и др. Раньше говорили по-литовски mergvaikis «внебрачный ребёнок», kalinys «тюрьма», skārda, mišlius | mišīnys «такое зерно», dvilinikės «пододеяльник», а теперь чаще beikartas, turmā (часто заменяется словом kalėjimas), blēka, miešānas, cikōlas. И здесь литературный язык ничего не может изменить.

Функционирование и исчезновение диалектизмов в современных говорах не подчиняются чётким закономерностям. Здесь многое зависит от общественной и культурной жизни народа, системы самого говора (в говорах, контактирующих с более близкими к литературному языку, менее значительные различия исчезают ещё быстрее) и, наконец, от потребностей тех, кто говорит на диалекте (экспрессивная лексика сохраняется дольше). Ясно одно: сейчас всем нам, языковедам, необходимо обратить внимание на диалектную лексику и записывать её быстрыми темпами.

Literatūra

Būga K. Aistiški studijai. Peterburgas, 1908.

Donelaitis K. Raštai. V., 1977.

Grinaveckienė E. Lietuvių literatūrinės kalbos ir tarmių sąveika. — Kn.: Lietuvių kalba tarybiniais metais. V., 1967.

Grinaveckis V. Žemaičių miestų interdialektų fonetinės ypatybės. — Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. Serija A, 1974, t. 1 (46).

Jonaitienė A. Tarmių sąveikos ir niveliacijos reiškiniai šiaurės vakarų aukštaičių šnektose. — Kn.: Lietuvių kalba tarybiniais metais. V., 1967.

Kabelka J. Kristijono Donelaičio raštų leksika. V., 1964.

Kučala M. Porównawczy słownik trzech wsi Małopolskich. Wrocław, 1957.

^⁹ Paulausko J. (1977, 117) padaryta veiksmažodžio forma: kas ne kaitėja, bet tai jau išvertimas į bendrinę kalbą, o ne transponavimas: kaitėja šnektoje skambėtų *kā.atie.

116

Paulauskas J. Lietuvių kalbos frazeologijos žodynas. K., 1977.

Vidugiris A. Dainavos šalies žmonių tarmė. — Kn.: Merkinė. V., 1970.

Vidugiris A. Gervėčių tarmės leksiniai dialektizmai. — Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. Serija A, 1974, t. 1(41).

Vitkauskas V. Apie kai kurių žemaitiškių žodžių vartojimą. — Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1966, t. 7.

Vitkauskas V. Pastabos dėl Žemaitės raštų kalbos. — Kn.: Žemaitė. V., 1972.

Vitkauskas V. Šnektų grupės žodyno sudarymo principai. — Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1972, t. 13.

Vitkauskas V. Žodyno turtai žemėlapiuose (rec.) — Kultūros barai. V., 1977, Nr. 12.

Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija. V., 1966.

Непокупный А. П. Балто-славянские языковые связи. — Киев, 1976.

Принципы описания языков мира. М., 1976.

Филин Ф. П. Проект „Словаря русских народных говоров“. — М.—Л., 1961.

Филин Ф. П. Словарь русских народных говоров. Л., 1965, ч. 1.

Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Lietuvių kalbos ir literatūros institutas

ВЛИЯНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ ФАКТОРОВ НА ДИАЛЕКТНУЮ ЛЕКСИКУ

Резюме

В настоящее время литовские народные говоры быстро нивелируются. Ускоренными темпами из употребления выходят лексические, семантические и другие диалектизмы. Основные причины этого процесса: а) наплыв в говоры слов литературного языка; б) отмирание реалий, явлений. Как показывает лексический материал жемайтских говоров (окрестности Куршенай, Ужвянтис, Павандяне, Видсодис), относительно хорошо сохраняются в этих говорах названия специфических предметов, явлений, экспрессивная лексика, часто употребляемая даже представителями интердиалекта (г. Куршенай, г. Ужвянтис).