LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996)

LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI

Audronė KAUKIENĖ

СВЯЗИ ПРУССКОГО ī(i̯ā)-ОСНОВООБРАЗОВАНИЯ С ДРУГИМИ ОСНОВАМИ

1. Прусский язык лучше других балтийских языков сохранил именной ī/ī̯ā-основный тип, продолжающий древний индоевропейский тип склонения, например, санскр. devī, devyas «богиня», гот. bandi, bandjos «связь, оковы», лит. patī, pačios, латыш. patī, pašas. Правда, имена существительные прусского языка с основой на ī/ī̯ā не всегда легко отличить от слов с другими мягкими конечными согласными (непоследовательность орфографии, диалектные различия, смешение основ и др.). Наиболее ясно слова с основами на ī/ī̯ā-, ē- и i- в прусском языке распознаются в Эльбингском словарике по окончаниям именительного падежа единственного или множественного числа: asy, culczi, crausy, crausios (ī/ī̯ā); saule, wosee, raples (ē); antis, plienis «плень» (i). В катехизисах встречаются формы различных падежей, однако определить основу сложнее из-за более сильного смешения основ и сближения мягких конечных согласных. В лингвистической литературе этим вопросам пока уделялось сравнительно мало внимания; особенности семантики и морфологической структуры слов с таким конечным элементом не установлены, а критерии разграничения основ на ī/ī̯ā и других (особенно ē) основ не обсуждались. Имеются отдельные замечания при анализе тех или иных примеров в различных этимологических работах, из которых видно, что мнения их авторов расходятся.

Характер материала Эльбингского словарика и катехизисов, а также круг рассматриваемых вопросов настолько различны, что их необходимо рассмотреть отдельно. Выводы, полученные в результате анализа существительных Эльбингского словарика, впоследствии можно применить при разборе гораздо более разнообразных, но и вызывающих значительно больше сомнений примеров из катехизисов.

2. Существительные из Эльбингского словарика анализируются в следующем порядке: сначала регистрируются все возможные примеры, затем рассматриваются их происхождение, структура и словообразование, а также особенности семантики.

2.1 В Эльбингском словарике найдено 30 существительных рассматриваемого типа. Большинство из них записано в форме именительного падежа единственного числа; примеры именительного падежа множественного числа встречаются реже.

2.1.1. Окончание именительного падежа единственного числа -y или -i разные авторы интерпретируют неодинаково. В. Мажюлис и в PKP II, и в PKEŽ рекомендует читать его как -ī (эти варианты чтения далее в списке указываются в квадратных скобках), повсюду отчетливо усматривая основу ī/ī̯ā. Однако Й. Эндзелин в лексической части «Senprūšu valoda» (DI IV −2) усматривал здесь краткое -i (варианты чтения указываются в круглых скобках), по-разному интерпретируя его морфологически (основа ē, двойственное число основы i и др.). Тем не менее Эльбингский

87

материал словарика позволяет очень четко разграничить окончания основ; по крайней мере, именительный падеж единственного числа основы ī/ī̄a не должен вызывать никаких сомнений. Найдено 25 таких примеров:

1) asy [azī], (azi) «ежевика»,

2) bleusky [bl’auskī] «камыш»,

3) dusi [dusī], (dūsi) «душа»,

4) garkity [garkītī] «горчица»,

5) kekti [kekstī] «коса»,

6) kiosi [k’asī] «чаша»,

7) cosy [kāsī] «трахея (дыхательное горло)»,

8) craysi [kraisī] «солома»,

9) crausy [krausī] «груша (дерево)»,

10) culczi [kulsī] «кулис», (<*kulše),

11) louki [lunki (lākī?)] «тропа»,

12) ludini [l’ūdini] «хозяйка»,

13) mary [marī] «море»,

14) nozy [nāsī] (nōsi; ном. дв. числа?) «нос»,

15) noseproly [nasiprahī] «платок для носа»,

16) pelki [pelkī] «болото»,

17) plauti [plautī] «лёгкие»,

18) posty [pāstī] «пастьба»,

19) soanti [spankstī] «ведёрко»,

20) stabni [stabnī] (<*stabine, так у Траутманиса Apr. Spr. 435) «печь»,

21) staydy [skaidī] «сено»,

22) wolti [valtī] «колос»,

23) wubri [bruvī] «ресница, бровь»,

24) sansi [zansī], (zansi) «гусь»,

25) sari [zarī], (zari) «угольки».

2.1.2. Как мы уже видели на примерах (см. 1.), в эльбингском словарике можно найти формы именительного падежа единственного и м н о ж е с т в е н н о г о числа всех основ, однако нет ни одного подлинного примера основы на īa. Были ли в прусском языке слова такого типа, как лит. giria, латыш. dzira? Данные показывают, что конечное *-a после i встречается только в интервокальной позиции: slayo «слойки», sloyo «крона», crauyo «кровь» (из *kraujā, ср. также nom. sg. krawia III, krēwiew II, acc. kraugen I, krawian III), с суффиксом -ij-ā claywio [klaivija] «мясо (грудинка)», tarbio [karbija] «корзина». Единственным исключением с конечным -ij-ā после согласного было бы заимствование из западнославянского syrištė — satristio «сыворотка», если только оно действительно читается как [sutrist’ā] (так PKP II 273), а не [sutristija].

2.1.3. В словарике найдено 5 существительных м н о ж е с т в е н н о г о числа с окончанием -ios или -yos (из *-jās): brunyos [brunās] «доспехи», dragios [dragās] «дрожжи», knupios [k(a)napjās] «конопля», crausios [kraus’ās] «груши» и

1 Форма bruwi, очевидно, этимологически бесспорна, однако такое прочтение (см. PKP II 261) необязательно: здесь может быть не ошибка записи, а языковое явление — метатеза (ср. Endzelīns DI IV—2 341).

88

lisytyos [līsītās (līz-?)] «ограда для подковывания лошадей». Поскольку именительный падеж единственного числа с окончанием *-jā не свойствен диалекту эльбингского словарика, все эти слова следует считать существительными основ на ē/ijā. Это подтверждается также сопоставлением crausy (дерево) и crausios (плоды). По-видимому, они образуют одну парадигму, как и лит. kriaušė: kriaušės. Именно поэтому crausios следует читать не [krausijās] (так PKP II 281), а [krausās], ср. Būga I 478, Mažiulis PKEŽ II 266–268.

2.2. Происхождение рассматриваемых существительных основ на ē/ijā весьма разнообразно: среди них есть и древние наследованные слова, и новообразования, и заимствования.

Самые древние слова имеют соответствия с различными основами во многих родственных языках — это nozy «нос», mary «море», sansy «гусь», wubri «ресница». Соответствия в балтийских и славянских языках имеют plauti «лёгкие» и woltī «колос», только в балтийских — asy «межа» (родственные слова в других языках не считаются соответствиями из-за структурных или семантических различий), culczi «косуля», pelky «болото» и sari «угольки», только в славянских — dragios «дрожжи» и kiosi «чаша». Многие рассматриваемые слова — новообразования прусского языка (что свидетельствует о довольно высокой продуктивности этого типа): bleusky «камыш», kexti «коса», caysi «солома», louki «дорога», posty «пастьба», soanxti «искра», stabni «печь», staidy «окорок». К новообразованиям следует отнести также производное noseproly «ноздря», производные ludini «хозяйка», lisytyos «ограда» и cosy «косарь» (общее происхождение последнего слова с лит. kosere не вызывает сомнений, см. Mažiulis PKEŽ II 247, однако структурные различия не позволяют считать их соответствиями). Бесспорные заимствования — славянизмы dusi «душа» и garkity «горчица», германизм (возможно, пришедший через славянские языки) brunyos «доспехи». Очень древние и не вполне ясного происхождения заимствования — knapios «конопля» и crausy «груша»: crausios «груши». Некоторые из этих слов из прусского (или других западнобалтийских) языка проникли в восточнобалтийские языки или их диалекты, например, dragios → литовский прусский drāges, crausy → лит. kr(i)aušė.

2.3. Существительные основ на ē/ijā из эльбингского словарика обладают определёнными особенностями структуры и словообразования. Их выявление может облегчить отличие примеров этого типа от слов с другими основами, особенно при исследовании материала катехизисов.

Большинство рассматриваемых слов — корневые или образованы с помощью первичных суффиксов, однако есть и многосложные слова с ясными вторичными суффиксами, в том числе сложные слова (наряду с noseproly «ноздря» здесь стоит вспомнить и очень древнее сложное слово, имеющее соответствия в родственных языках, но известное только по III катехизису, — waispat̄tn «господин»). Не зафиксировано ни одного слова с приставкой; по-видимому, приставочное словообразование было более характерно для основ на ē, например, ponasse «под носом», podūcre «падчерица» или производные от глаголов с приставками abstocle «крышка», auklextes «отходы», sawayte «неделя» и др.

2.3.1. Многие корневые существительные являются производными от глаголов. Бесспорные девербативы — dragios «дрожжи» (из балт.-слав. *dreg- «дрожать / трястись, встряхивать / падать», см. Mažiulis PKEŽ I 217), kiosi «чаша» (из балт.-слав. *kēs- «резать, срезать», см. Mažiulis PKEŽ II 189–191), cosy «косарь» (: лит. kósėti, латыш. kāsēt, санскр. kāsate и др. Endzelīns DI IV–2 243),

89

sari «угли» (: «сиять» Endzelīns DI IV—2 298). Уменьшительных существительных меньше. Существительное crais «сено» словообразовательно связано с craysi «стебель, соломина» (см. Mažiulis PKEŽ II 253), прилагательное *pelk- «серый» — с pelky «болото» (Mažiulis PKEŽ II 290, примечание 140). В. Мажюлис склонен считать многие существительные анализируемого типа субстантивированными прилагательными — не только pelky, но и десубстантив crayši или девербатив bleusky «камыш» (от *bleusk- «плескать, истончать, смягчать», см. PKEŽ I 147—148). Это уже не вопросы словообразования или этимологии отдельных слов, а вопросы, связанные с историей всего типа ī/ iā-основ (подробнее см. 5.).

2.3.2. Существительным с суффиксами свойственны некоторые структурные и словообразовательные особенности, объединяющие их в определённые структурно-семантические группы.

Прежде всего следует назвать девербативы с суффиксом -tā: kešti «коса» (от *kes- «драть, расчёсывать»), plauti «лёгкие» (от *pleu- «плыть»), posty «пастбище» (от западнобалт.-слав. *pās- «пасти, охранять»), soanxti [spankstį] «искра» (: лит. spingėti, ap-spangęs, латыш. spuogāt «светиться»). Структурно на них похоже wolti «колос», однако оно образовано иначе. Суффикс -tā напоминает вторичный суффикс -īt-ā, с помощью которого образован девербатив lisytyos «загон для подковывания лошадей» (от *lis- «(с)уживать», см. Mažiulis PKP II 257); этому слову структурно очень близко заимствование garkity «горчица» (из польск. gorczyca).

Другая группа слов имеет суффикс -(i)n-ī: это отыменные stabni «печь» (: stabis «камень») и ludini «хозяйка» (образовано от заимствования ludis «хозяин»).

С суффиксом -s-ē образован девербатив culczi «бедро» (от *kulk- «сгибать(ся)»; по мнению В. Мажюлиса, это субстантивированное прилагательное жен. р. балт. *kulksī «согнутая», см. PKEŽ II 297—299).

Некоторые похожие, но не вполне тождественные по словообразованию и значению суффиксы могут иметь и слова на ē- или ī-основу. Поэтому наряду со структурным важен и семантический критерий.

2.4. Значения анализируемых слов весьма разнообразны, однако можно заметить, что складываются определённые семантические группы:

a) названия частей тела — kešti «коса», kosy «коса (волосы)», culczi «бедро», nozy «нос», noseproly «ноздря», plauti «лёгкие», wubri «ресница»; к этим примерам хорошо подошло бы III āustin «морда, пасть» (к сожалению, именительный падеж неизвестен), возможно, и некоторые другие существительные из катехизисов;

b) объекты неживой природы — asy «межа», louki «тропа», mary «море», pelky «болото» (сюда хорошо подошло бы и III žūrin «море», об этом ещё в 4.1. и 4.3.), soanxti «искра», sari «угли»;

c) растения и их части — bleusky «камыш», garkity «горчица», craysi «соломина», knapios «конопля», wolti «колос»;

d) деятельность человека и её продукты — kiosi «кубок», posty «пастбище», stabni «печь», staydy «жатва», dragios «дрожжи», lisytyos «загон для подковывания лошадей», заимствование brunyes «доспехи»;

e) названия лиц женского пола, обозначающие людей и действующих лиц, — наряду с E ludini «хозяйка»

90

К женским именам следует отнести сохранившиеся в катехизисах старые существительные на ī/īā-основу: acc. mārtin «невесту», waispatin «госпожу», вероятно, также schlušnikin «служанку», nom. trintawinni «мстительница» (с суффиксом -in-, ср. 2.3.2.).

С другой стороны, для этого типа не характерны названия деревьев (за исключением crausy «груша») и птиц (за исключением sansy «гусь») — эти слова обычно относятся к ē-основам, например, addle «ель», berse «берёза», lipe «липа», laxde «лещина», wobalne «яблоня» и т. д., gerwe «журавль», sarke «сорока», warne «ворона» и т. д.

2.4.1. Как и существительные других основ женского рода, существительные с собирательным значением на ī/īā-основу могут быть не только множественного числа (brunyos «доспехи», dragios «дрожжи», lisityos «загон для подковывания лошадей»), но и единственного числа — bleusky «камыш», craysi «солома», mary «море», plauti «лёгкие», sari «угли» и т. п.

3. В диалекте катехизисов значительно труднее распознать формы с мягкими исходами основ. Лучше всего для этого подходят формы именительного падежа единственного или множественного числа, поскольку в них, несмотря на изменения вокализма, некоторые основы можно различить по наличию или отсутствию конечного -s. К сожалению, надёжных форм именительного падежа множественного числа нет, а в именительном падеже единственного числа окончание -i может продолжать как историческое *-ī, так и *-ē. Таким образом, сразу возникает проблема не только разграничения слов на ī(īā)- и ē-основу, но и исторического соотношения этих основ. Об исторических связях между основами речь пойдёт ниже (см. 4.). Материал, зафиксированный в катехизисах, свидетельствует о сближении всех основ с мягкими исходами и совпадении окончаний многих падежей: gen. sg. -is, dat. -i, acc. -in / -ien, gen. pl. -in, dat. -imans, acc. -ins / -iens. Необходимо искать все возможные способы, позволяющие определить тип склонения того или иного слова. Можно предложить следующие критерии:

a) Этимологическое сопоставление позволяет считать словами на ī/īā-основу слова этого типа, восходящие к праиндоевропейскому или прабалтскому языку, например, *patī, *veīs-patī или *martī.

b) Материал эльбингского словарика: общие слова, структурное, словообразовательное или семантическое сходство. Правда, дошедшие до нас прусские диалекты нельзя отождествлять — их разделяют и время, и расстояние, однако, так или иначе, это диалекты одного языка. Кроме того, в диалекте эльбингского словарика не обнаружено сколько-нибудь заметных следов смешения основ, поэтому его материал вполне подходит в качестве опоры при исследовании истории типов склонения в прусском языке.

c) Внутренний структурный анализ языка катехизисов. В катехизисах встречаются формы различных падежей и различных частей речи, которые необходимо рассмотреть отдельно.

3.1. Существительные

Определить точное число примеров рассматриваемого типа, разумеется, очень трудно. Здесь мы попытаемся разобрать все возможные, более или менее надёжные случаи, последовательно рассматривая имеющиеся падежные формы.

3.1.1. Окончание именительного падежа единственного числа -i или -y, как уже упоминалось (3.), может интерпретироваться и как *-ī, и как *-ē. В лингвистической литературе можно заметить следующую закономерность: во многих сомнительных случаях прежде всего

91

имеет тенденцию реконструировать формы на ē-основу. По-видимому, здесь сильно влияют более знакомые восточнобалтийские языки, в которых ē-основа широко представлена. Это психологическое внушение заставляет считать существительными на ē-основу не только те примеры из катехизисов, которым соответствуют формы такого типа в Эльбингском словаре (например, kurpi III и kurpe E, korpe GrG «башмак, обувь»), но и все слова, не имеющие никаких соответствий, а иногда даже слова, чьи соответствия в Эльбингском словаре имеют основу ī/īā (например, В. Мажюлис, реконструируя dusì E как *dūsī, сомневается, не происходит ли *dūsì из третьего катехизиса от *dūsē, см. PKEŽ I 241).

Совершенно очевидно, что основы ē и ī/īā сблизились прежде всего в безударной позиции, поскольку ударное окончание именительного падежа во всех имеющихся случаях остаётся несуженным, например: semmē III (same E) «земля», giwei III [give-i] «жизнь» (о причастии aulausē см. 3.5.). Если обе основы не полностью совпали, в диалекте катехизисов скорее следовало бы доказывать наличие не основы ī/īā, а ē-основы, поскольку в подтверждение последней у нас есть лишь пара упомянутых примеров (в Эльбингском словаре эта основа весьма сильна!).

Помимо уже упомянутого kurpi и таких слов с исторической согласной основой, как brati «брат», duckti «дочь», mūti «мать», в которых -i определённо должно происходить из *-ē (ср. E brote и mothe), в катехизисах есть ещё несколько существительных с окончанием именительного падежа -i (все примеры — из третьего катехизиса): kaāubrī² «чертополох», kirkī² «церковь», perōni «община», rīki ar rycky «господство», strigli² «осот (осоты?)», supūni «госпожа», teisi «честь» и trintawinni «мстительница». В. Мажюлис выводит окончания -i во всех этих примерах из безударного *-i<-* -ē, см. соответственно PKP II 204, 260, 325, 321, 304, 269, 279, исторически считая их словами на ē-основу (ср. также PKEŽ II 60, 193). Однако эти слова весьма различны, поэтому и интерпретировать их можно по-разному.

Вполне вероятно, что существительное kirkī имело ē-основу; это заимствование из нем. Kirche «церковь». Вероятно, к словам на ē-основу следует относить и perōni, ср. сходное по структуре и словообразованию medione «охота» E (см. также 3.1.4.).

К названиям лиц женского пола trintawinni и supūni (заимствование из польск. *žu-pani) следовало бы подходить совсем иначе. И структура, и семантика говорят в пользу того, чтобы считать их словами на ī/īā-основу (ср. 2.3.2. и 2.4.). Здесь хорошо подошло бы и *schlūsniki (форма из третьего катехизиса schlūsnikaī, вероятно, возникла под влиянием непосредственно предшествующего местоимения štai:... štai ast Deiwās schlūsnikaī / aina Trintawinni prei sūndin; по-видимому, так предполагал и Я. Эндзелин, см. DI IV–2 301), вин. schlūsnikaṇ (см. ниже 3.1.4.) «служанка»: муж. *schlūsnik(a)s, вин. schlūsnikaṇ, им. мн. schlūsnikaī «слуга».

Двояко можно оценивать kaāubrī [kāubri] «чертополох» и strigli «осот». По своей семантике они близки к названиям растений на ī/īā-основу из Эльбингского словаря (см. 2.4.-c). Как и большинство слов этого структурного типа, и kaāubrī (от *kaub- «гнуть», см. Mažiulis PKEŽ II 60), и strigli (: лит. strigti, лат.

2 Формы kaāubrī и strigli употреблены в позиции винительного падежа (...kaāubrī bhe strigli turei tans tebbei pijst), а форма kirkī — в позиции родительного (...steisei kirkī swaise marten), но структурно их следует считать формами именительного падежа; см. Mažiulis PKP II 204, PKEŽ II 60, 193 (однако Trautmann Apr. Spr. 358 исправляет kirkis).

92

strigt, см. Endzelīns DI IV–2 317) являются девербативами. Однако ни один пример из словаря (за исключением noseproly «носоглотка», с неясным по происхождению вторым компонентом) не только не имеет суффиксов r-ī и l-ī, но даже не оканчивается этими сочетаниями. Между тем существительных на ē-основу с суффиксами -r-ē и -l-ē можно найти немало: paustre «пустошь», adle «ель», raples «щипцы», dumsle «сосна», stacle «подпорка» и т. п.

3.1.2. Нет ни одного вполне надёжного примера родительного падежа. Форма teisīs III (laikutei dwzgubbus t e i s ī s werts) «чести» могла быть не только формой на ē-основу (: лит. tėisė), но и формой на ī/īā-основу (структура и семантика напоминают *dūsī, см. также 3.1.4. и 3.1.).

В тех индоевропейских языках, которые сохранили рассматриваемый тип склонения, окончание родительного падежа обычно имеет вид *-i̯ās (то есть относится к i̯ā-основе), ср. санскр. devyās, гот. bandjos, лит. marčios. Такое окончание могло быть и в диалекте Эльбингского словаря: наряду с им. garkity «горчица» Мажюлис реконструирует род. ед. *garkīt’ās, Mažiulis PKĖŽ I 328. Однако едва ли такое окончание могло сохраниться в диалекте катехизисов, где для всех мягких конечных согласных обобщилось окончание -is, например: gj̄wis «жизни», kirkis «церкви», Wosis-pile «козий замок», Sawlis-kresil «солнечное кресло» (ē-основа); powaisennis «совести», naseilis I, noseilis III [nōselis] «духа» (i̯ā-основа); etnistislaims III «богатый милостью» (i- или ī/īā-основа)³. Анализировать окончание родительного падежа трудно из-за редкости форм этого падежа: очень часто вместо ожидаемого родительного в катехизисах встречается форма винительного падежа, например: …esse wissawidiskan wargan / Kermenes bhe D ā ū s i n / Labbas bhe T e i s i n išraikilai III 577–8.

3.1.3. В катехизисах не зафиксировано форм дательного падежа.

3.1.4. Форм винительного падежа больше, чем форм других падежей. Самые древние слова этого типа имеют окончание -in: mārtin III, Waispattin III. Это окончание напоминает санскр. -īm и отличается от окончания i̯ā-основы в других языках (например, лит. marčią). Правда, наряду с формой mārtin III в катехизисе есть также mārtan (в позиции родительного падежа): steisei kirki swaise m ā r t a n. Если это не опечатка, здесь может наблюдаться какое-то новое морфологическое явление; ср. сходным образом варьирующие формы madlan III и madlin III (2x) «молитву», а о местоимении tirtan «третью» (жен. р.) см. ниже (3.4.4.).

Заимствование *dūsī (dusi E) имеет три формы винительного падежа — все с окончанием -in: dūsin, dausin ir dousin III.

Возможно, ī/īā-основа отличалась от других существительных с мягким конечным согласным тем, что в винительном падеже имела окончание -in, а не -ien (-ian или -en). Существительные других основ обычно имеют варьирующие окончания, например: semmin I / semmien, semien (9x) II, III «землю», nacktin I / nacktien III «ночь», etwerpsennin III / etwerpsennien III, etwerpsennian II «прощение». Поэтому, по-видимому, не следует считать словами на ī/īā-основу существительные, имеющие винительный падеж с окончанием -(i)en: perōnien III / perōnin III «общину» и kirken II / kirkīn

³ Некоторые существительные на ia-основу имеют иные окончания. Такие случаи очень редки: tawuschies II, tawischas III [tavišas] (наряду с tawischis I) «ближнего», nierties III «почку» и rikijas III «господина».

93

I, kirkin III «церковь» (у этого слова именительный падеж оканчивается на -i, см. 3.1.1.), или arien «зерно» (V. Mažiulis усматривает здесь субстантивированное прилагательное *ari, см. PKEŽ I 93). Разумеется, если такая форма не зафиксирована, отдельные примеры с окончанием -in ещё не позволяют делать какие-либо выводы о типе основы (например, austin «пасть», pramadin «заступничество» III), если только не обнаружатся другие структурные или семантические критерии (например, schlūšnikin «служанку», см. 3.1.1.). Чем больше записано примеров с окончанием -in, тем выше вероятность того, что слово относится к основам на ē/ā. К таким словам можно было бы отнести riki «владычество» (заимствование из гот. reiki) и teisi «честь» (именительный падеж обоих оканчивается на -i, см. 3.1.1.): rīkin III (4x) и teisin III (4x), teischin III.

3.1.5. Форм именительного падежа множественного числа в катехизисах не обнаружено.

3.1.6. В позиции родительного падежа множественного числа употреблена форма dusin III:...beggi tennei budē kirschia jouson D u = s ī n. Окончание родительного падежа множественного числа -in характерно для всех существительных с мягким конечным элементом основы. Правда, предлог kirsa «над» обычно употребляется с винительным падежом, однако тогда следовало бы ожидать окончания -ins (см. 3.1.8.).

3.1.7. Форм дательного падежа множественного числа не зафиксировано. Правда, в позиции дательного падежа записана форма waispattin III: Steimans Butta Rikijans bhe Bntas W a i s p a t t i n. Судя по Rikijans, это должна быть форма винительного падежа.

3.1.8. Имеются две формы винительного падежа, обе употреблены в позиции косвенного дополнения, — dusin (см. 3.1.6.) и waispattin (см. 3.1.7.). Окончание -in вместо ожидаемого -ins, если это не ошибка записи, могло бы служить признаком основы на ē/ā.

3.2. Прилагательные

Dauguma katekizmuose rastų būdvardžių yra kieto kamiengalio — paradigma -(a)s, -a, -an. Minkštojo kamiengalio būdvardžių yra kiek mažiau, tačiau gana įvairių. Kai kurias moteriškosios giminės formas galima laikyti ē/ā-kamienėmis. Pirmiausia čia minėtinas pavyzdys gillin III: Stwi dai Deiws aīnan g i l l i n maīgun krūt nostan smunentinan (maīgun, sprendžiant pagal formą, yra acc. sg. fem., nom. sg. turėtų būti *maigā > *maigū). V.Mažiulis PKEŽ I 363, rekonstruodamas nom. sg. fem. *gilī, čia pat nurodo masc. *gilus = lie. gilus, la. dzils. Atstatant u-kamienę vyriškosios giminės formą, matyt, pirmiausia remiamasi etimologinėmis paralelėmis ir paradigmos -us, -i, -u senumu. Pačioje prūsų kalboje tokia paradigma niekur nėra paliudyta. Lietuvių kalbos u-kamienius būdvardžius dažnai atitinka a-kamieniai, pvz., kārtai ”kartūs”, rāms ”doras”: ramūs, sparts ”stiprus”: spartus. Visi katekizmuose rasti būdvardžiai, kuriuos galima laikyti u-kamieniais, galūnę -us turi po priebalsio g: augus ”gobšus”, preitlangus ”lengvas”, acc. sen...pollīgun ”su lygiu”, polīgon ”panašų”, neutr. (adv.) polīgu ”panašiai”. Tiesa, būdvardžiai *leng-u-/lang-u ”lengvas” ir *lig-u ”lygus” turi u-kamienių etimologinių paralelių giminiškose kalbose, tačiau jie abu prūsų kalboje yra priešdėlių vediniai. Nė vienas iš šių pavyzdžių neturi moteriško-

94

…форм женского рода, которые могли бы подтвердить, что это действительно основы на u, а конечное u не является гласным заполнения, появившимся после сокращения окончания вслед за палатальным согласным (ср. asmus «ясень» после губного m). Кроме того, в прусском языке при формах прилагательных женского рода на ē/ī ā-основу могут употребляться формы мужского рода других основ (a-, о- и особенно i/ī ā-основ).

Прежде всего следует упомянуть пример postippin «истощённую» (жен. род): …kādi tans stan postippin Chrītjāniskan / nosemmien preiwackē, senrīnka («истощённую христианскую общину»). Как показывает наречие postippan «истощённо», форма мужского рода должна быть на a-основу.

Visiškai drąsiai galima kalbėti apie paradigmą -is, -ī, -i(n). Nėra jokių duomenų, bent jau katekizmuose, apie ē-kamienius prūsų kalbos moteriškosios giminės būdvardžius (plg. lie. didelis, didelė, medinis, medinė ir kt.). Šio tipo minkštojo kamiengalio būdvardžiais laikytini aruvīs ”tikras”, sudurtiniai wyssen mukis II, acc. wissemokin II, wissemukūn III ”visagalis”, ackewīstin III ”akivaizdu (akivaizdžia)”, gal ir Elbingo žodynėlio gailis ”baltas” (Mažiulio PKEŽ I atstatoma *gailas), callestis [kaltiskā PKP II 286] ”avilinis” junginyje callestis klokis ir mynsis ”uždaras” — jie pateikti ne įprastine niekatrosios giminės forma su galūne -an. Iš tokių būdvardžių padaromi prieveiksmiai (= prieveiksmiškai vartojamos niekatrosios giminės formos) paprastai baigiasi -i, pvz., arwī ”tikrai”, perarwī ”iš tikro”, isarwī ”ištikimai, akiwījstin ”akivaizdžiai”, gal ir emperri ”bendrai”.

3.2.1. Особенно много примеров этого типа образовано с помощью продуктивного адъективного суффикса -ing-. Наряду с формами мужского рода nom. sg. на -ing-(i)s употребляется форма женского рода -ingi (*-ing-ī) и среднего рода -ingi, -ingin⁴. Сокращённое (безударное) окончание именительного падежа женского рода графически уже не отличается от формы среднего рода. Кроме того, вместо ожидаемых прилагательных в катехизисах часто употребляются наречия сходной формы, например, issprettengi «понятно», musīngin «можно» или glandewingei «ободряюще». Не всегда можно точно сказать, какая форма имеется в том или ином случае. Поэтому здесь мы суммируем все более или менее достоверные примеры женского рода: nom. sg. ainaseilngi III «одинокая» или «одиноко» (Kawīda aina ticra widdewū bhe a i n a s e i l i n g i ast), acc. sg. a u s c h a u d i w i n g i n Aucktairikijskan «надёжную власть» III и warewingin III (postan w a r e w i g i n rankan Deiwas «под могучую руку Бога»). Примечательно, что все примеры винительного падежа единственного числа — как женского, так и мужского рода — имеют окончание -ing-in (нет ни одного примера с -en или -ien!).

3.3. Числительные

К тому же структурному типу, что и уже описанные прилагательные, относится порядковое числительное tirt(i)s (tirts I, tirtis II, tīrts III), fem. tirti (Stai T i r t i Maddla ”die D r i t t e Bitte”) III. Форму tirti Mažiulis PKP 320 предлагает

⁴ В прусском языке, в отличие от других балтийских языков, прилагательные с суффиксом -ing- относятся не к основам на a/ā, однако это уже отдельная тема, заслуживающая специального исследования.

95

читать [tirtū]; там же в примечании 252 добавляется: ”Если окончание было ударным, то здесь [tirtū] (из праформы *-ā). Если окончание было безударным, то [tirtī] с -i < *ī (или из *-ā < *-ē)”. Вряд ли форму tirtī исторически следует считать основой на ē. Соответствия в других языках указывают на основу на ē/ī/ā, ср. лит. ла. *treti̯as, -i̯ā, др.-слав. tretъjь, гот. Þridja, санскр. tṛtīya-. В прусском языке нет ни одного числительного с основой на e, которое могло бы повлиять на изменения основы женского рода.

Окончания винительного падежа единственного числа варьируют [этим числительные и местоимения (см. 3.4.) отличаются от существительных и прилагательных]: -īn (T i r t ī n deinam atskēiwans... I,...en tērten bhe ketwirtin streipstan III), -ian (...en tēr-tian deinan etskēuns III), -ien (An tirtien deinan etskēuns II) и даже -an (En tirtan deinan etskēuns...). Разнообразие окончаний можно объяснить двояко. Окончания -(i)an или -ien во втором и третьем катехизисах могли возникнуть под влиянием соседних слов — предлога en или an и существительного deinan. С другой стороны, здесь могло сохраниться древнее окончание основы на jā, ср. лит. trėčių (pačių, marčių и др.). Форма tirtan напоминает уже описанную форму существительного martan (см. 3.1.4.).

3.4. Местоимения

Во всех балтийских языках должны были существовать местоимения женского рода с основой на ī/īā (наряду с формами мужского рода с основой на i или ī/ia). Одни лексемы являются общебалтийскими или даже более древними, другие сохранились либо были заново образованы в отдельных балтийских языках. Во всех балтийских языках есть *šis: *šī (лит. šis, ši, диал. šī, латыш. šis, ši, прус. schis). Вместо соответствий лит. pats, pati, латыш. pats, pati у пруссов были subs, *subā (корень pat- сохранился в существительном waispattin). Вместо лит. kuris, kuri, латыш. kurš, kura, лит. jis, ji — также другие слова, среди которых заслуживает внимания энклитическое местоимение *dis, нейтр. di «он; это», и рядом с ним предполагаемая форма женского рода *dī. В основном в катехизисах обнаруживаются формы, соответствующие местоимению šīs, šī, с варьирующимся конечным элементом основы. Рассмотрим все имеющиеся формы падежей.

3.4.1. Из форм именительного падежа единственного числа зафиксированы только masc. schis I, III, sis II и neutr. (adv.) di, dei (turėdi «имеет это» III, turridi «то же» III, kaidi «чтобы это» III (4x), kai dei «то же» III). Форм женского рода нет.

3.4.2. Из форм родительного падежа единственного числа известны только формы мужского рода schisses и schieise III.

3.4.3. Среди форм дательного падежа, помимо masc. schisman и neutr. schismu III, имеется также fem. Schissai III (s c h i s s a i nianbillintai «этой неговорящей»). Окончание -ai нельзя напрямую сопоставлять с лит. окончанием šiai, поскольку обе формы морфологически различаются (в schissai имеется вставной местоименный формант s).

3.4.4. Различные формы винительного падежа имеют оба рассматриваемых местоимения. Формы мужского (и среднего?) рода оканчиваются на -an (esse schan lindan, noschan bausennien III, schan emnen I), -ian (schian busennien III) и -ien (schien malniskan III (2x) и sien spagtun III). Формы женского рода, помимо обычного варианта schan (12x) (например, s c h a n lankenan deinan I,

96

ėnščan madlin III, s c h a n twaian schlūsn kin ir kt.), может также оканчиваться на -ien (ėnšien madlin III), -en (s c h e n naktin, s c h e n Naktin·III) и -in (s c h i n madlikan III 2x).

Соотношение форм родов второго местоимения несколько иное. Все формы мужского рода имеют в окончании i — форма din употреблена в катехизисах 6 раз (proweladin I, bebillēdin III, prēdin, pērdin, kirsa din III и др.). Обе известные формы женского рода различны: weddēdin «увёл её» III и stwi wīrsti d i e n wijrinan billūns III.

Разнообразием окончаний местоимения отличаются от соответствующих форм винительного падежа единственного числа существительного и прилагательного.

3.4.5. Из форм и м е н и т е л ь н о г о падежа множественного числа имеются только примеры мужского рода: schai wirdai, возможно, также dei (Tīt paskulē as teinu / kai d e i pirsdau wisan powijstin... segge / Madlan... V. Mažiulis в PKP II 182 переводит: «Так увещеваю я теперь, чтобы они перед всем делом просили...», тогда как в PKEŽ I 202 эта форма интерпретируется иначе и переводится как «это» — в соответствии с нем. man).

3.4.6. Единственная форма мужского рода родительного падежа множественного числа — schiēson, употреблённая вместо ожидаемой формы единственного числа: mes mans s c h i ē s o n malnijīkai («des Kindleins») enimimaisin.

3.4.7. Форм дательного падежа множественного числа нет.

3.4.8. Форм винительного падежа множественного числа довольно много. Формы местоимения schis мужского рода двояки — schins III (s c h i n s pallai psans 2x) и schans (en s c h a n s Wirdans), а женского рода известен только один пример schiens (s c h i e n s twaian Dāians III).

Все формы второго местоимения — мужского рода: dins 5 раз (например, crixtity d ī n s I, prēdins III, poglabūdins III) и diens II (crixtidi=diens).

Анализ форм местоимения показывает, что для многих падежей характерно чередование гласных i и a в конце основы. Окончания мужского и женского рода часто совпадают; по крайней мере, нельзя обнаружить различий, свойственных не отдельным падежам, а всей парадигме. Соотношение окончаний винительного падежа единственного и множественного числа даже противоположно.

3.5. Причастия

В балтийских, как и в некоторых других индоевропейских языках, причастия действительного залога женского рода также относятся к основам на ī/į̄-a-, ср. лит. krīntanti, лат. krītuoša, санскр. satī. Окончания форм настоящего и прошедшего времени в прусском языке несколько различаются, поэтому рассмотрим их отдельно.

3.5.1. Форм настоящего времени женского рода немного. Формы винительного падежа обоих родов имеют в окончании гласный i: acc. sg. fem. rīpintin «следующую» III (местоименная форма rīpintinton III), masc. nidruwintin «неверующего» III, acc. pl. masc. waitiaintins «говорящих» III, warguseggēntins «поступающих дурно» III. Такие формы, как dat. sg. fem. nianbillintai «не говорящей», nom. pl. masc. skellantai «виновные, рассекающие» III (наряду с skellantēi III) свидетельствуют о проникновении в парадигму твердой основы. К сожалению, у нас нет ни одной формы именительного падежа женского рода.

97

3.5.2. Почти все зафиксированные формы причастий прошедшего времени относятся к мужскому роду. В большинстве из них в конце основы стоит i: acc. sg. -in (ainanginmusin «единородного» III), nom. pl. -is (aupalusis «нашедший», immusis «взял» III). В винительном падеже множественного числа чаще встречается окончание -ins I, II, III (4 раза, например, aulaušins III «умерших»), но возможно и -ens (aulauwussens «т. е.» I). Форм с твердой основой не обнаружено.

Единственная форма nom. sg. fem. aulaušė, если это не какая-либо ошибка произношения или записи (см. Mažiulis PKEŽ I 117 и лит.), могла бы указывать на то, что в диалекте катехизисов (по крайней мере, III) существовало дополнительное распределение между ударным и безударным окончаниями именительного падежа -ė и -i, свидетельствующими о том, что в части прусских диалектов основы на ǭ/ iā и основы на e могли полностью совпасть.

4. После рассмотрения форм из всех памятников прусского языка видно, что их данные существенно различаются. В диалекте Эльбингского словарика мягкие основы на ǭ/ iā, ē и i различаются, тогда как в диалекте катехизисов они значительно сблизились. Причиной этого стали не только время, диалектные фонетические изменения и т. п., но и древние исторические связи между этими основами, которые выявляются при сопоставлении прусских примеров с соответствиями в других балтийских языках.

4.1. Наиболее древними являются связи между основами на ē и iā. Изначально они были лишь флективными, ср. окончания падежей лит. -i, -ios, -iai, -ią и санскр. -ī, -yās, -yai, -īm. В прусском языке основа на ē распространилась не только в формах винительного, но и других падежей. В катехизисах не обнаружено никаких следов основы на iā, за исключением местоимения *si и числительного *tirtī (см. 3.4.1 и 3.3); характерные окончания: nom. sg. -i, gen. -is, acc. -in, gen. pl. -in, acc. -in(s?). В восточнобалтийских языках, напротив, распространилась основа на iā; это особенно характерно для латышского языка и восточных литовских диалектов. Нередко основа на iā обобщается во всей парадигме, ср. лит. др. platūji — нов. plačioji, диал. tokī — tokià, лит. platī, krintanti — лат. plaša, krītuoša. Так возникают литовские и латышские слова с основой на iā: существительных типа giria: dzira в восточнобалтийских языках немало, тогда как в прусском языке — ни в катехизисах, ни в Эльбингском словарике (см. 2.1.2) — нет ни одного достаточно надежного примера, свидетельствующего о существовании этого типа (формы именительного падежа множественного числа Эльбингского словарика с окончанием -ios < *-iās относились не к лексемам на iā, а к лексемам на ē/iā, например, crausy: crausios). Прусской основе на ē/iā в восточнобалтийских языках, а иногда и в славянских, часто соответствует основа на iā: E asy — лит. ežà, лат. eža, mary — лит. marios, plauti — лат. plaušas, K *marti — лат. mārša, E sari — лит. žarija (ср. также др.-слав. zorja «зарево»), kiosi «кубок» — др.-слав. čaša, возможно также *jūrī — лит. jūrios, лат. jūra. Подобные структурные отношения встречаются между заимствованием и словом, от которого оно произошло, например, E, K *dūsī — польск. dusza (ср. заимствования лит. dūšià, лат. dūša), E garkity — польск. gorczyca (ср. лит. garstyčia или garsovytčia), возможно также E brunyos «броня» — гот. brunjo или др.-слав. brunja (ср. лат. bruņas). Поэтому весьма вероятно, что к основам на ē/iā относились заимствования, восходящие к словам, оканчивающимся на -i, например, K supūni «госпожа» — польск. *žu-pani, rīki «владычество» — гот. reiki.

Реже прусской основе на ē/iā соответствует основа на ē в других балтийских языках: E pelky — лит. pēlkė, лат. pelce, возможно также K teisi — лит. teisė. Подобные структурные отношения

98

встречается и среди заимствований различного происхождения, например: E dragios — лит. диал. drãgės, E crausy — лит. kriáušė (ср. также болг. kruša), E knapios — лит. k(ą)nãpės (польск. konopie).

В литовских диалектах уже давно отмечается варьирование основ на io- и ē- (ср. Būga I 104), например: dvasà / dvãsė, musià / mùsė, girà / gìrė, mãrios / mãrės и т. п. Для восточных диалектов более характерны формы на io-, для западных — на ē-. Диалектные формы на ē- чаще всего являются более поздними, возникшими вследствие смешения основ под воздействием различных диалектных фонетических процессов.

4.3. О высокой продуктивности основ на ī/ī̯ā в прусском языке свидетельствует то, что к ним перешли некоторые древние слова на i- (или согласную) основу: E culczi — лит. kūlšis; E nozy — лит. nósis, латыш. nãs, лат. nāris; E sansy — лит. žąsis, латыш. žùoss, др.-в.-нем. gans, греч. χήν (скр. haṃsī, вероятнее всего, является новообразованием рядом с masc. haṃsah, а его совпадение с sansy случайно); E wubri «ресница» — лит. brùvis, ст.-слав. bruvь, скр. bhrūḥ. К этой небольшой группе следует отнести и девербатив posty «пастьба», а возможно, и некоторые другие девербативы с суффиксом -ti (см. 2.3.2.), функционально соответствующим суффиксу -t-is.

В качестве особого случая следует указать слова, продолжающие древние формы среднего рода с окончанием *-i. Несомненный пример такого типа — E mary (из *marī) — ст.-слав. more, лат. mare. Возможно, к тому же происхождению относится и K *iūr (такую реконструкцию позволяют две формы винительного падежа с окончанием -in, ср. 3.1.4., тогда как E lurīay можно считать формой среднего рода и исправить на *iurian, ср. Endzelīns DI IV—2 230) — скр. vārī «вода».

В литовских диалектах, особенно западных, слова на i-основу склонны переходить в основы на ē- (kùlsė, nósė, žãsė и т. п.). В прусском языке также встречаются подобные явления, например: E pusne — лит. pušnìs, slaune «бедро вертлюжной кости» / slaunis «бедро» — лит. šlaunis, скр. śroṇiḥ, лат. clūnis.

5. Сопоставление основ позволяет делать предположения об их развитии. Причины их варьирования и смешения во всех балтийских языках — не только исторические фонетические изменения. Некоторые из рассматриваемых основ также генетически связаны между собой.

5.1. Развитие существительного в балтийских языках можно представить следующей схемой:

В праиндоевропейский южный период реконструируются два генетически не связанных между собой типа мягкого исхода основы — ī/ī̯ā и i-основа (или согласная основа), например *patī и *klaunis «бедро», ср. р. *marī «море».

От древней основы на ī/ī̯ā в б а л т и й с к о м п р а я з ы к е при определённых условиях ответвилась основа на ē-, в результате чего образовались три типа исхода основы, например: *martī, *ēžī-«ограда» (такую прабалтийскую форму этого слова реконструируют также Būga I 594 и Mažiulis PKĖŽ I 10) — *saulē, *žemē (: праслав. *zemja) — *akis, *šird(is)⁵.

⁵ Возникновение основы на ē- в балтийских языках — очень сложный вопрос, требующий

99

В западнобалтийских языках ī/ā-основа сохраняет устойчивость и даже пополняется некоторыми словами, прежде относившимися к i-основам (согласным основам) — начало этому могли положить формы среднего рода с окончанием -i; появляются даже новообразования. Со временем в части прусских диалектов эти основы значительно сближаются, а фонетические изменения в конце слова усиливают генетические связи между основами.

В восточнобалтийских языках, напротив, ī/ā-основа ослабевает, от неё отказывается iā-основа, которая утверждается в латышском языке и части литовских диалектов. В западных литовских диалектах значительно усиливается ē-основа; к ней переходят не только слова на iā-, но и слова на i-основу.

Судьба форм женского рода прилагательных, числительных, местоимений и причастий на ī/ā-основу складывалась несколько иначе. Её обусловила корреляция с определёнными формами мужского рода. Из индоевропейского периода унаследованы довольно разнообразные парадигмы: формы женского рода на ī/ā-основу могут употребляться не только наряду с формами мужского рода на u-, но и на i-, согласную, i/īo- и даже ō-основу (достаточно вспомнить действительные причастия, местоимения pats, pati, šis, ši и т. п.). В отдельных балтийских языках сохранились и утвердились несколько иные формы различных частей речи.

В прусском языке лучше всего засвидетельствована парадигма -ies, *-ī, -i(n). К реконструкции парадигмы -us, *-ū, -u следует относиться с большой осторожностью (см. 3.2.), а особенно — к связанным с ней объяснениям происхождения новообразований на ī/ā-основу (см. 2.3.1.).

В литовском языке формы на ī/ā-основу достаточно устойчивы; обычная парадигма прилагательных — -us, -i, -u. Местоимения и причастия имеют формы женского рода на ī/ā-основу наряду с формами мужского рода разных типов. Числительное trečia, по всей вероятности, недавно перешло на iā-основу.

В латышском языке почти все формы на ī/ā-основу перешли на iā-основу; сохранились лишь несколько реликтовых форм местоимений (pati, ši).

ИСТОРИЧЕСКИЕ СВЯЗИ ПРУССКИХ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ НА ī/ā-ОСНОВУ

Аннотация

Древняя ī/ā-основа типа *patī сохранилась в старопрусском языке лучше, чем в восточнобалтийских языках. В эльбингском словаре представлено 30 существительных (25 в форме nom. sg. с окончаниями -i, -y и 5 форм nom. pl. с окончанием -ios, например crausī «грушевое дерево», craustios «груши»). Существительные этого типа легко отличить от других палатальных основ (ē-, i-). Напротив, в диалектах катехизисов I, II и III эти основы стали очень близкими, почти смешались друг с другом. В статье предложены некоторые критерии отбора, позволяющие распознавать формы разных основ.

Анализ данных прусского языка и их сопоставление с восточнобалтийскими соответствиями позволяют сделать определённые выводы об эволюции существительных на ī/ā-основу во всех балтийских языках и их исторических связях с iā-, ē-, i- (или согласными) основами (основные результаты представлены на рисунке в разделе 5.1.).

специального исследования. В этой статье он затрагивается лишь в той мере, в какой это необходимо для объяснения истории ī/ā-основы.

100