LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997)

LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS

Irena ERMANYTĖ

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ ОБ ЭНАНТИОСЕМИИ

При анализе языковых противоположностей с прагматической точки зрения бросается в глаза очень древнее языковое явление — энантиосемия, когда одно и то же слово имеет два противоположных значения (так проявляется поляризация значений слова). Энантиосемия (нем. Enantiose- mie, англ. Enantiosemy), название которой происходит от греч. enantios — «находящийся напротив, противоположный» + sema — «знак», проявляется в определённом контексте, поскольку без него это языковое явление невозможно в достаточной мере понять ни с точки зрения структуры, ни с точки зрения семантики. В языкознании энантиосемия определяется как свойство слова или морфемы иметь противоположные значения (Gaivenis, Keinys 1990: 57).

Энантиосемия свойственна многим языкам с античных времён и до наших дней. Более подробно это лингвистическое явление начали изучать лишь в конце XIX века, хотя уже Г. В. Ф. Гегель (Hegel) во введении к «Науке логики» говорил об энантиосемии. По его мнению, большинство слов немецкого языка (особенно глаголы с приставками) имеют не только иные, но и противоположные значения.

Немецкий лингвист Карл Абель (Carl Abel) в VIII части «Sprachwissenschaftliche Abhandlungen» («Исследования по языкознанию»), озаглавленной «Противоположные значения первичного слова», утверждал, что дошедшие до нас древнейшие примеры энантиосемии записаны египетскими иероглифами (Abel 1885: 316).

В древнеегипетском языке было много слов, каждое из которых имело два противоположных значения. Эти полярные значения лучше всего иллюстрируют слова: unx (лишь иначе фонетически модифицируемое), означавшее и «открыть, обнажить» (unx), и «закрыть, завернуть» (unḥ); at (также соответствующим образом модифицируемое), означавшее и «слушать, слышать» (aṯ), и «быть глухим» (aṭ); sneḥ — «разделять, отделять», sneḥ — «соединять» и т. д.

Слово quen для жителя Египта означало и «сильный», и «слабый». Этот иероглиф требовалось пояснить лишь соответствующими знаками и рисунками, показывающими различие конкретных значений. Прилагательное сильный обычно иллюстрировали изображением стоящего вооружённого воина, а слабый — изображением стоящего на коленях человека (вероятно, раба). Глагол ārī «подниматься» изображали лестницей со ступенями, а «спускаться» — приставной лестницей (Abel 1885: 317, 329). (Ср. также хинди kal: «вчера» и «завтра»; parso: «позавчера» и «послезавтра».)

Почти одновременно энантиосемию изучал и другой немецкий лингвист — В. Шерцль (Scherzl). По его мнению, энантиосемия свойственна многим языкам. Например, лат. прилагательное altus означало не только «высокий», но и «глубокий», то есть находящийся низко (altus mons «высокая гора» и altum flumen «глубокая река»).

Основной причиной энантиосемии В. Шерцль считал существовавшие в древности дву-

53

смелые корни, значения которых ещё не были дифференцированы. По мере развития мышления и формирования языка из этих недостаточно дифференцированных значений постепенно выделились более конкретные основные значения, второе из которых чаще всего было переносным или имело иной оттенок. Например, из славянской основы von-, первоначальное значение которой — «запах», развились два противоположных значения — «приятный запах, аромат» (ср. чеш. vůně, польск. woń, рус. благовоние) и «плохой запах, духота, вонь» (ср. болг. воня, польск. woń, а также рус. вонь, зловоние) (Šercl 1883: 1–39; 1884: 41–84).

Семантической языковой универсалией, характерной для энантиосемии, является полисемия. Например, глагол brėkšti означает и «рассветать, светать» (Вот уже день brėkštant, восток наливается светом, полные росы травы клонят головы вниз А. Баран), и «темнеть» (Вечереет, уже начинает brėkšti _I2 1028 (Prk). Не имея свечи, brėkštant пришлось идти спать LKŽ I₂ 1028(I). Ср. существительное того же корня brėkšma, означающее в Аукштайтии «предрассветные сумерки», а в Жемайтии — «вечерние сумерки» (в этом случае основа энантиосемии — диалектная). Между полярными значениями одного и того же слова существует довольно тесная семантическая связь. Это свет, который в соответствующее время суток то усиливается, то ослабевает, а противоположность значений слов с корнем brėkš- зависит от второго компонента — противопоставления времени суток.

Энантиосемия неотделима и от омонимии, которая часто возникает у многозначных слов (особенно когда семантическая связь между отдельными значениями как бы прерывается). Например, лит. bandà «стадо скота» и «каравай (обычно пирога или хлеба)». Эти два слова связывает общее значение «имущество, собственность», зафиксированное в сочинениях К. Сирвидаса и сохранившееся в говорах Восточной Литвы: Nauda, banda SD 203. Praleidau visą savo bandą _{LKŽ I2} 638 (Kur). Таким образом, в данном случае отношение тождества омонимичных значений не нарушено.

Следует отметить грамматическое и семантическое отношение некоторых омонимичных глаголов. Например, в словарях литовского языка глагол rãkti приводится в двух статьях: 1 rãkti, rãka (rãkia, rañka), rãkė (rãko) «ковырять» — переходный глагол: Rãkė, rãkė и расковырял болячку на руке LKŽ XI 112 (Kv), и 2 rãkti, rañka, rãko — непереходный глагол, означающий «уменьшаться (о дыре), зарастать, забиваться» (Небольшая булле (отверстие иглы) быстро rañka и полностью закрывается LKŽ XI 115 (Sl). По мнению А. Каукиене, 1 rãkti — глагол активного действия, тогда как 2 rãkti означает изменение состояния и образует семантическую оппозицию с первым глаголом rãkti (Kaukienė 1994: 77–78).

Интересный с лингвистической и семантической точки зрения пример энантиосемии привёл другой литовский языковед — В. Балаишис. Объектом анализа он выбрал название горы Rambynas. Автор рассматривает этот топоним как энантиосемичный, имеющий славянское происхождение. Для литовца Rambynas означает гору (или высокий крутой берег Немана неподалёку от Тильзита, Шилутский район), а для немца — местность, расположенную в глубокой низине острова Рюген, Rambin. Производных с детерминативом -b(h) от и.-е. корня *rem- довольно много и в балтийских, и в германских, и в славянских языках, однако слова с указанными корнем и детерминативом в балтийских и германских языках чаще всего означают «возвышение, возвышенное место»,—

54

возвышенное место» (ср. лит. rūmbas, rumbėti, rembėti, латыш. rumba «водопад», норв. rimi «возвышенное место» и т. д.), тогда как в славянских языках эти производные чаще всего означают «срез, вырубку», то есть углублённое место (ср. у Я. Покорного * remъ-, *romb-, *rmb- «рубить, резать, делать надрезы и зарубки» (Balaišis 1991: 52–53).

О явлении энантиосемии в литовском языке первым заговорил Йонас Яблонскис. Теоретически он ещё не анализировал энантиосемию, однако в своей «Грамматике литовского языка» (1922 г.), рассматривая виды действия и залоги глагола, привёл немало ценных примеров этого явления и соответствующим образом обобщил их: «Фазовым видом мы обозначаем только протекание определённого действия. Им мы не говорим, чем это действие может или должно закончиться <...> Мы говорим не вполне ясно “дверь делай”, когда говорящему ясно, чем должно закончиться его “делание” <...> Человек, который говорит “делай дверь”, всегда уверен, что его как следует поймут, и слушатель всегда делает то, о чём его просят или что ему велят. Если этими двумя словами мы говорим, что дверь закрыта, то мы оба — и говорящий, и слушатель — знаем, что при изготовлении двери её нужно открыть» (Jablonskis 1957: 293).

Подобных примеров Й. Яблонскис привёл и больше. Например: Jok arklius (į lauką, namo) (t. y. išjok, parjok I.E.). Kam kinkai arklius (делаешь так, чтобы iškinkytum или pakinkytum)? Уже лошадей kinko, сейчас pakinkys, iškinkys. Вчера ей веночек segė (prisegė). Ей уже sega (nusega) венок. Ему накидывает skarą (на плечи, с плеч). Зачем ты vadelėji, vadžioji [лошадей], или куда едешь (ср. įvadelėti, įvadžioti)? Дальше он никуда не поедет, уже vadelėja, vadžioja лошадей (сейчас išvadelės, išvadžios) (Jablonskis 1957: 294). Во всех этих случаях значения указанных глаголов раскрываются из контекста. Ср. также: Кто же будет работать на тебя так, как теперь с saulės lig saulės LKŽ XII 192 (Lž). Saulė nuo saulės (от восхода до заката) копали картошку LKŽ XII 192 (Dglš).

О том, что первоначально лексика литовского языка была недостаточно дифференцирована, свидетельствуют глаголы, обозначающие обувание, надевание и одевание и т. п. Это autī(s), mautī(s), siaustī(s), vīktī(s) и другие слова подобного типа, отличающиеся, помимо полярности, также векторностью. Эти особенности особенно характерны для возвратных форм таких глаголов. Немало глаголов этого типа привёл и Й. Яблонскис. Например: Зачем aunies, куда-то собираешься идти (ср. apsiauti)? Зачем aunies, уже идёшь спать (ср. nusiau­ti)? (Jablonskis 1957: 293). Зачем mauniesi перчатки? Будет холодно (будь в перчатках). Или ты не едешь, раз уже maunies (nusimauni) перчатки? Уже vilksies (перед тем как идти спать)? Уже vilksies (встав рано утром с постели)? (Jablonskis 1957: 294–295).

Такая поляризация значений свойственна и другим языкам. Например, по мнению Л. Новикова, нести может означать в русском языке и «внести», и «вынести»; для этого, однако, нужен определённый контекст, указывающий направление (нести сюда и нести туда) (Novikov 1973: 185).

Некоторые глаголы с приставками (особенно с приставкой at-) также энантиосемичны. Например, atrišti означает и «подкатить, прикатить» (Дядя тем временем atrito кресло LKŽ XI 686 (Mš)), и «откатить» (И каме-

55

из устья колодца atrisdavo LKŽ XI 687 (BB1Moz 29 3); atstumti — и «оттолкнуть, отодвинуть» (Tokia kiauliotė nedora: visada kitas atstum[a] nuo lovio LKŽ XIII 1042(Skdt), и «принести» (то есть «приблизить» I. E.) (Kaip plunksną maišą atstūmiau LKŽ XIII 1043(Er); atšokti — и «отскочить» (Ko čia atšokai kaip nuo ugnies? LKŽ XV 232(Ktk), и «приблизиться прыжком или вприпрыжку» (Atšoka atšokęs pri munęs ir sako LKŽ XV 233(Dr) и т. п.

Во многих языках встречается множество таких глаголов с приставками, имеющих противоположные значения. Ср. нем. abdecken означает и «накрыть, покрыть», и «снять покрытие». Этой немецкой приставке ab- должна соответствовать русская от-, однако здесь мы наблюдаем интересное явление, показывающее, что русский глагол с этой приставкой приобретает значение бесприставочного глагола. Это утверждение русский лингвист И. Горелов иллюстрирует примером отбелить, означающим «белить, делать белым», а не «лишать белизны» (Gorelov 1986: 87-88).

В русском языке есть и полностью энантиосемичные глаголы с приставкой от-. Например, первоначальное, то есть прежнее, значение глагола отказать было «завещать», а теперь этот глагол означает «лишить (права на) наследство».

Другой русский лингвист — Р. Будагов — обратил внимание на то, что еще ощущается семантическая связь глагола победить с существительным беда (раньше победить означало «уничтожить, убить», то есть имело отрицательное значение, а теперь, напротив, означает «одолеть, победить», следовательно, это значение положительное. Оба значения исторически связаны, поскольку тот, кто уничтожает, обычно и одерживает победу, одолевает врага или соперника (Budagov 1965: 66–71).

Поляризация значений особенно очевидна, когда литовские глаголы обозначают колебания температуры. Противоположные значения имеют соответствующие глаголы как без приставок, так и с приставками. Здесь энантиосемия, как и в предыдущих случаях, проявляется в соответствующем контексте. Например, dégti, déginti (Tie tavo medžiai tik smilksta, o nedega LKŽ II₂, 368(Vvr), Degamà ugnis sunku ažgesyti LKŽ II₂, 368(Ds) и Veidai déga nuo šalčio LKŽ II₂ 369(Lp)*; déginti (Vidudieny baisiausia, kai saulė dégina, negali pakęst LKŽ II₂ 363(Gs) и O kad pusto, kad drimba, sniegas veida kad degina! LKŽ II₂ 363(B. Sruog); Nudega šalčiu, ugnim LKŽ XVII(SD 212); išképti (Šią vasarą nuo karščių visi javai iškepė LKŽ V 588(Ds) ir Šiemet visu sodai [nuo speigo] iškepė LKŽ V 588(Ds); képinti (Nežmoniškai gi ir kepina saulė, nė paeit negali toliau žmogus LKŽ V 581(Sry) и Lauke képinte ké́pina šaltis LKŽ V 581(Jnš); pléškėti (Sausos malkos teip gerai plėska LKŽ X 173(Ut) и Plėska peržiem be nustojimo LKŽ X 173(Trgn); plėškinti (Plėškinau visą dieną, o kambariai šalti LKŽ X 175(Brs) и Toks šaltis plėškina, gryčia neaptaišyta LKŽ X 176(Skdt); Su karštu vandeniu plikýk kojas veršio LKŽ X 229(J). Šaltis šąla ugnadėgiu, t. y. kaip ugnimi pliko veidą, rankas, kojas LKŽ XVII 373(J); svilti (Pakura taip karštai įkurenta, kad

* В семантике глаголов dégti и képti усматривается также «возможность диатетической оппозиции» (Kaukienė 1994: 63).

56

пощёчины svìlsta LKŽ XIV 359(J) и Toki šiuosmet šalčiai, kad net žandai svėla LKŽ XIV 359(Nč); svilinti (Saulė svilina iš aukštybių LKŽ 354(V. Krėv) и Ot lauke svilina, galima ausis nušalt LKŽ XIV 354(Vs) и др. Такие глаголы обычно обозначают и интенсивное нагревание (согревание), тепло, жар, и сильное охлаждение (остывание), холод, мороз (Ermanytė 1991: 73–74). Эти полярные значения объединяет общий компонент интенсивности.

Необходимо подчеркнуть, что значение охлаждения (остывания) чаще всего является переносным, вторичным, то есть производным. Однако есть и такие глаголы, у которых первое, то есть основное, значение — охлаждение (остывание), а значение нагревания (согревания) — вторичное. Например, spìginti (Į pavakarę, atrodė, atsimetės šaltis, ale kur tau – da labiau pradėjo spìginti! LKŽ XIII 397(Srv). Didis šaltis spìgina odą LKŽ XIII 397(Rsn), и Žiemą speigas, o vasarą saulė spìgina LKŽ XIII 397(J). Balos ir versmės, nu saulės spindulio neužgaunamos, nu amžių burgejo, kurios ir visu didžiausioms giedroms spìginant niekados neišdžiūvo LKŽ XIII 397(S. Dauk).

Глаголы с такой семантикой, обозначающие колебания температуры, встречаются и в других языках; ср. латыш.: Ejot pa sniegu mazmeitai nemaz nebija auksti, bet vaigi visu laiku svilint svila Birznieks-Upitis IV 279. Zeme izkaltusi, sausa ka pelni, un saule to sakarsējusi tik stipri, ka [ravējot] svila pirksti Kļava I 64 (LLVV: 1991: 7₂, sēj., 324) и т. д.

Некоторые глаголы литовского языка обозначают противоположные состояния или действия либо изменение, например: àkti «слепнуть, начинать хуже видеть» (Jau mano akys aìka čystai, t. y. mažinas šviesybė LKŽ I₁ 87(J) и «глаза открываются, начинать видеть» (Kačiukai jau aìka, tuo matys LKŽ I₁ 88(Kp); gùrbti «процветать, хорошо расти» (Po ligai sesuo gùrbsta, t. y. eina stipryn LKŽ III 742(J) и «чахнуть, умирать» (Jis visą laiką gùrbo ir gùrbo, iki numirė LKŽ III 742(Sb); jūnkti «отвыкать от сосания» (Paršai baigia jūnkti DŽ₃ 269, и «приучаться» (Kiaulė juñksta į žirnius DŽ₃ 269) и т. п.

Переносные значения энантиосемичных глаголов нередко имеют также иронический оттенок. Например, draùsti означает и «говорить, чтобы этого не делали, запрещать, предостерегать, защищать» (Draùsk nedraùsk, daro savo, ir gana LKŽ II₂ 662(Gs). Drausk savo dukrą nuo blogų darbų LKŽ II₂ 662(J), и «уговаривать остаться, задерживать» (Draùdė mane valgyt, tik neturėjau laiko LKŽ II₂ 662(Ukm). Šeimyną draudžia pasilikti antrus metus LKŽ II₂ 662(Kp); gárbinti и «чтить, хвалить, превозносить; уважать» (Ji ligi gyva garbino, jį ir numirusį garbina LKŽ III 117(J. Jabl), и «поносить, злословить, осуждать, ругать» (Tą netikėlį visi gárbina LKŽ III 117(Rm) и т. п.

Значения некоторых глаголов и существительных с тем же корнем соотносятся также как конверсивы. Например, (pa)skolinti — «дать (взаймы)» и «взять (взаймы)». Сходная семантическая связь существует и между другими существительными с тем же корнем: skolą, paskolą, skolininkas, -ė.

Следует отметить, что энантиосемия свойственна не только глаголам. Такая «внутренняя противоположность» есть и у некоторых существительных (об этом уже говорилось в начале настоящей статьи-

57

начале), прилагательные, даже наречия.

Например, многозначное существительное auksas 1. «драгоценный металл жёлтого цвета» и 5. перен. «кто-либо очень хороший, превосходный» (LKŽ I₁ 479) в диалектах означает также «испражнения, навоз» (Aūksą veža, tai ir smirda LKŽ I₁ 390 (Kp).

Многозначное существительное širdis обозначает как хорошие, так и плохие черты человеческого характера. «Доброта» обычно выражается ласкательными деминутивными эпитетами со словом širdis, особенно многочисленными в диалектах и фольклоре (Širde­le, padirbėk už mane LKŽ XIV 864 (J. Jabl). Tėvuli mano, širdele mano, kam prižadėjai jaunam berneliu[i]? (d.) LKŽ XIV 864 (Dg).

Širdis, обозначающее плохие черты человеческого характера — «злобу, гнев», уже не имеет такой деминутивной формы (Man užėjo širdis, ir pasakiau ne vietoj žodį LKŽ XIV 864(Jnšk). Ragana kalukei iš širdies išsuko visas keturias kojukes LKŽ XIV 865(LTR(Al).

Прилагательное того же корня širdingas, -a также обозначает хорошие и плохие качества человека. Первое значение этого прилагательного — «добросердечный, ласковый, приятный» (Ak lietuvininkai, širdingimano broleliai LKŽ XIV 848(K. Donel). Второе значение этого прилагательного также семантически близко к первому — «исходящий из открытого сердца, искренний, настоящий» (Norėjau ištarti jiems žodį širdin-gą, bet širdis atšalusias, ledą radau LKŽ XIV 849(P. Vaič).

Širdingas, -a в значении «быстро приходящий в гнев, сердящийся» обозначает плохие качества человека (Kurs pasišiaušęs, širdingas, tą lankuok, nugerink LKŽ XIV 849(J).

Сложное существительное мужского и женского рода žemaširdis, -ė также обозначает как хорошие, так и плохие черты человеческого характера.

Первое значение этого существительного — «человек с твёрдым, безжалостным, низким сердцем» (Niekai tokiam žemaširdžiui [человеку] и брата убить нипочём сп.).

Второе значение этого существительного, энантиосемичное по отношению к первому, — «кроткий, легко поддающийся влиянию человек» (Viso to neduoda tėvas puikiesiems, bet žemaširdžiams A. Baran.).

Такая особенность энантиосемичных прилагательных и некоторых существительных — характеризовать различные черты и качества человеческого характера — свойственна и другим языкам. Ср. английское apparent «видимый, очевидный» и «мнимый, подразумеваемый». Соответствующие значения имеет и производное английское наречие apparently«очевидно, несомненно» и «вероятно, возможно».

Интересные мысли об энантиосемии высказал литовский философ Антанас Мацейна. В своём исследовании «Asmuo ir istorija» он опирается на рассуждения французского теолога, иезуита Жана Даниэлу, согласно которым во многих языках слова, обозначающие гостя и врага, имеют один и тот же корень. Например, по-гречески чужеземец называется xénos, враждебность — xenofobia, а гостеприимство — xenofilia; по-латыни гость — hospes, а враг — hostis (ср. аналогичные значения русского гость).

Литовское svėčias, несомненно, энантиосемично, поскольку это существительное, хотя и обозначает приглашённое лицо, тем не менее называет человека, прибывшего погостить из другого места, то есть из чужой страны. (Ср. 2 svėčias, -ià adj. (4) 1. не родня, дальний

58

находящийся, чужой (о месте, крае) и 2. не из своих (о человеке) (LKŽ XIV 286). Таким образом, и существительное, и прилагательное имеют один и тот же корень svet-, который в одном случае употребляется для обозначения приглашённого, ожидаемого человека, а в другом — чужого, прибывшего из другого места.

По словам А. Мацейны, «в каждом случае этот человек не является своим. Его могут приютить и даже угостить, однако местным он никогда не становится» (Maceina 1981: 63). Ища ли свободы или лучшего хлеба, такой пришелец не будет своим; он будет вынужден унижаться, то есть вести себя так, как того желают принявшие его. «Гость приходит и принимается лишь потому, что он обязан уйти, — гласит литовская пословица: „Гости, раз вы догадались прийти, догадайтесь и уйти“» (Maceina 1981: 64).

В литовском фольклоре довольно много таких образных выражений о госте и «негостеприимном» отношении к нему. Например: «Ну вот и хорёк, раз пришёл: гостем будешь, завтра получишь поесть» (шут.) LKŽ XIV 286(Mrs). Обрадовался, словно гостей выпроводил LKŽ XIV 285(KrvP(Jnš). Милый гость — жаль творога LKŽ XIV 285(Mrj). Ср. 1a. ciema ēdiens līdz mājas vārtiem «гостевое угощение до ворот дома (то есть несытное. — И. Э.)» (Balkevičius, Kabelka 1977: 132) и т. д.

Во многих языках энантиосемия расширяется до антифразы (греч. antiphrasis — противоречие, противоположность), то есть стилистической фигуры, при которой прямое значение некоторого выражения заменяется противоположным посредством иронии или сарказма (Pikčilingis 1975: 297–298). Например: «Какой умный совет!» вместо «Какой глупый совет!»; Красавица — сущий дьявол (о очень красивой девочке)! LKŽ K (Rm). Здесь для выражения положительных эмоций используются слова с отрицательным значением.

В данном случае уже не говорится о поляризации значений одного слова, поскольку здесь фигурирует целое предложение, то есть связный контекст, в котором соответствующими стилистическими средствами и интонацией подчёркивается противоположность значений. Например, лат. tolendum esse Octavium: «Октавия необходимо возвеличить» и «Октавия необходимо устранить»; cum tacent clamant — «когда молчат, кричат» (изречение Цицерона), то есть молчанием выражается несогласие, ср. qui tacet, consentire videtur — «молчание — знак согласия»; festina lente — «поспешай медленно» (изречение Светония), то есть не делай ничего поспешно; фр. Savant est sot plus qu’un sot ignorant “Mokytas kvailys didesnis už nemokytą kvailį” (изречение Мольера) и т. д.

Некоторые лингвисты называют энантиосемию также омонимической антонимией или даже гомоантонимией, например: Собака — лучший друг человека, а для собаки — собачья смерть. В языке действительно нередко переплетаются антонимия и омонимия (Gorelov 1986: 89).

Подводя итог, необходимо сказать, что энантиосемия, хотя и не является особенно продуктивным языковым явлением, вовсе не собирается исчезать. Напротив, приобретая всё новые формы и способы выражения, приспособленные к реалиям современности и темпу жизни, энантиосемия не исчезает. Как и прежде, в каждом языке и сейчас имеется достаточно много слов с «внутренними противоположностями», то есть с поляризованными значениями,

59

LITERATŪRA IR ŠALTINIAI

A b e l C. 1885: Sprachwissenschaftliche Abhandlungen, Leipzig, 316–329.

B a l a i š i s V. 1991: Энантиосемия и Рамбинас. – Žodžiai ir prasmės, 1, 50–54.

B a l k e v i č i u s J., K a b e l k a J. 1977: Латышско-литовский словарь, Вильнюс: Mokslas.

A. Baran – A n t a n a s B a r a n a u s k a s, jo raštai.

Bb1 – Библия... 11-е изд., Берлин, 1931.

B u d a g o v R. A. 1965: Vvedenie v nauku o jazyke, Moskva: Prosveščenie.

DŽ₃ – Современный словарь литовского языка, Вильнюс: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1993.

S. Dauk – S i m o n a s D a u k a n t a s, jo raštai.

К. Донел — Кристиан Донелайтис. Litauische Dichtungen..., Кёнигсберг, 1869.

Эрманите И. 1991: Антонимичные значения одного и того же глагола. – Kalbos kultūra 61, 73–74.

Гайвенис К., Кайнис С. 1990: Словарь терминов языкознания, Каунас: Швеса.

G o r e l o v I. N. 1989: Enantiosemi̇ja kak stolknovenie protivorečivych tendencij jazykovogo razvitija. – Voprosy jazykoznanija, 87–89.

I – Лауринас Ивинскис, его сочинения.

J – Litovskij slovar’ А. Юшкевича..., 1–2, Санкт-Петербург, 1897, 1904.

J. Jabl – Йонас Яблонскис, его сочинения и карточки словаря.

J a b l o n s k i s J. 1957: Raštai 1, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

K a u k i e n ė A. 1994: Lietuvių kalbos veiksmažodžių istorija 1, Klaipėda.

В. Крев – Винцас Креве-Мицкявичюс, его сочинения.

KrvP (Jnš) – В. Креве-Мицкявичюс. Patarles ir priežodžiai 1–2, Каунас, 1934–1935; Lietuvių patarlės ir priežodžiai 3, Каунас, 1937; 4 – Darbai ir dienos, 7, 1938.

LKŽ I₁ – Словарь литовского языка 1, Вильнюс, 1941.

LKŽ I₂–II₂ – Словарь литовского языка 1–2, Вильнюс: Минтис, 1968–1969.

LKŽ III – Словарь литовского языка 3, Вильнюс: Государственное издательство политической и научной литературы, 1956.

LKŽ V – Словарь литовского языка 5, Вильнюс: Государственное издательство политической и научной литературы, 1959.

LKŽ X–XV – Словарь литовского языка 10–15, Вильнюс: Мокслас, 1976, 1978, 1981, 1984, 1986, 1991.

LKŽ K – картотека Словаря литовского языка.

LLVV VII₂ – Latviešu literārās valodas vārdnīca 7, Рига: Зинатне, 1991, 324.

Мацейна А. 1981: Личность и история, Чикаго: Атейтас, 63–64.

Мш — Пранас Машётас, его сочинения и переводы.

N o v i k o v L. A. 1973: Antonimija v russkom jazyke (Semantičeskij analiz protivopoložnosti v leksike), izdatelstvo Moskovskogo un-ta, 185.

Пикчилингис Й. 1975: Стилистика литовского языка 2, Вильнюс: Mokslas, 297–298.

SD – Dictionarium trium linguarum, In usum Studiosae Iuventutis, Avctore... C o n s t a n t i n o S z y r v i d... Qvinta editio... Vilnae...

Б. Сруог — Балис Сруога, его сочинения.

Š e r c e l V. 1883, 1884: O slovach s protivopoložnymi značenijami (ili o tak nazyvaemoj enantiosemii). – Filologičeskije zapiski, vypusk 5–6, 1–39; vypusk 1, 41–84, Voronež.

П. Вайч — Пранас Вайчайтис, его сочинения.

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ ОБ ЭНАНТИОСЕМИИ

Резюме

Энантиосемия — очень древнее языковое явление, восходящее ко временам Древнего Египта. В языкознании она определяется как свойство слова или морфемы иметь противоположные значения.

60

Поляризация значений особенно очевидна у глаголов, обозначающих колебания температуры (например, degti, kepti, svilti и другие). Этот вид внутренней противоположности характерен для некоторых существительных, прилагательных и даже наречий.

Главная причина энантиосемии — недифференцированные значения слов с общими корнями. Это касается как м н о г о з н а ч н о с т и (ср. brėkšti — «aušti, švisti» и «temti»), так и о м о н и м и и (ср. banda — «скот» и «буханка хлеба»). У приведённых выше омонимов есть общее значение «имущество, собственность».

Йонас Яблонскис был первым литовским лингвистом, исследовавшим энантиосемию (Lietuvių kalbos gramatika, 1922).

Интересное рассуждение об энантиосемичном слове s v e č i a s предложил литовский философ А. Мацеина. Существительное обозначает человека, приглашённого в гости, и в то же время характеризует его как того, кто прибыл издалека и является чужаком.

Энантиосемия обычно проявляется только в связных текстах. Поляризация значений выражается с помощью интонации и стилистических средств. Иногда энантиосемия развивается в антифразис, то есть в определённое высказывание, буквальное значение которого посредством иронии или сарказма меняется на противоположное.

Явление энантиосемии не исчезает, а лишь приобретает в языке новые формы выражения.

61