ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

LIII (2005), 1–8

Вайделота¹

Яну Палёнису, ваидиле литовского языкознания

Leszek Bednarczuk

Краков

В статье рассматривается балтийская основа, лежащая в основе польских и немецких форм Wajdelota, Waidelotte, засвидетельствованных в литературе как название древних языческих жрецов балтов, а также обсуждаются некоторые морфологические и семантические аспекты этого наименования.

Слово wajdelota вошло в польский язык благодаря Адаму Мицкевичу, который применил одно из названий языческого прусского священнослужителя для обозначения народного пророка эпохи романтизма. С этим словом познакомились целые поколения молодых поляков — от белведерцев до современной учащейся молодежи средних школ, для которой Конрад Валленрод входит в обязательную программу чтения. Все читатели оригинала и более чем двадцати переводов по-своему усвоили семантическое поле этого слова, а в памяти у них остались заглавия «Песнь вайделота», «Сказание вайделота». Немногие из них всерьез задумывались о том, существовали ли на самом деле литовские ваидилы, появляющиеся в «Гражине» и «Конраде Валленроде», в языческой Литве и как они назывались по-литовски. Не вполне ясно, как wajdelota звучало по-прусски и что именно означало, какова была его морфологическая структура и функциональные соответствия в языческих религиозных системах литовцев, славян и других индоевропейских народов. Попробуем ответить на эти вопросы, опираясь на этимологические исследования.

Явно отрицательную позицию в отношении подлинности слова wajdelota занял Александр Брюкнер еще в 1904 году (1904/1984: 49), а позднее в этимологическом словаре польского языка утверждал, что wajdelota — это «вымышленное слово, совершенно чуждое литовцам; оно происходит от немецкого waideln, Waidler „o pruskich guślarzach-wróżbitach“ [о прусских певцах-гадателях], а последнее — от прусского waidlemai² „мы играем на каннеле“». Это объяснение повторено в «Словаре иностранных слов» (Słownik wyrazów obcych, SWO 757) и словаре Дорошевского (SJP^x 820). Однако другие исследователи прусского языка считают термин Waidelott(e), зафиксированный в различных источниках и позднее употреблявшийся прусскими немцами, подлинным и объясняют его образование, опираясь на данные прусского языка (Райнхольд Траутманн) или литовского языка (Казимерас Буга, Янис Эндзелин, Эрнест Френкель).

¹ Статья впервые опубликована на польском языке в журнале Język polski 76, 1996, 264–273.

² Известна прусская форма waidlemai, приводимая в «Словаре иностранных слов» (Słownik wyrazów obcych, 1954); к сожалению, в издании 1991 года была приведена ошибочная информация о том, что термин wajdelota появился в XIX веке.

2 |

LESZEK BEDNARCZUK

Pirmiausia turime nepamiršti (žr. Kleiner 1948: I 354, II 71–72), kad žinių apie pagonių prūsų istoriją ir religiją Mickevičius sėmėsi iš XIX a. vokiečių tyrinėtojų, daugiausia iš Augusto von Kotzebue (1808) ir Franzo Mone (1822), kurie tikriausiai nebuvo susipažinę su Simono Grunau kronika (apie 1530 m.), pagrindiniu informacijos apie prūsų wajdelotas šaltiniu, išleistu 1877–1896 m.

В хронике Грунау рассматриваемое слово зафиксировано в нескольких графических вариантах (Waidelott(e), Waidlott(e), Waidolott(e)); встречаются также его немецкие морфологические адаптации: Waid(e)ler «колдун», waideley «колдовство» и waidelen «колдовать». Георг Нессельманн (1836) и Янис Эндзелин (1943/1982: 332) указывают также формы weidelutt, weidulutt. Из XIX века известны и несколько других написаний этого термина: Vaidalottes (Mone 1822: 85), Wejdalota (Narbutt 1835: 255–258), Weidalyt (Kraszewski 1847: 108), Wajdeluta (автограф Konrado Valenrodo, IV 330, ср. SJAM_IX 526).

Трудно установить, из каких древних источников были взяты эти формы, однако видно, что все они восходят к прусско-немецкой форме Waidelotte, от которой произошли и литовское vaidel(i)otas, и мицкевичевское wajdelota. Ближе всего к праформе в прусском языке, по-видимому, стоит форма Waidlott(e).

Исследованию слова Waidelotte Казимерас Буга посвятил одну из своих работ (1909/1958: 185–188). По его мнению, это уменьшительная форма, образованная от прусско-немецкого Waidel-er, которому в литовском языке соответствует фамилия Vaidilas (в письменных источниках Woydillo). По мнению Буги, в прусском языке существовали следующие обозначения языческого жреца: *vaidilas, от него образовано *vaidil-ūtis и женская форма последнего *vai-dil-ūtė. Слово *vaidilas Буга связывает с индоевропейским *uoid- «знать», его первоначальное значение он определяет как «sapiens, sapientia praedictus» (наделённый мудростью), а в плане семантической мотивации сопоставляет с литовскими žynys, žiniuonis — словами, производными от глагола žinoti «знать». По мнению Буги, от *vaidilas следует также выводить прусский глагол *vaid(i)litvei, ср. praes. 1 pl. waidleimai «wir zeubern» из Энхиридиона 1561 года. Как видно, здесь предлагается направление словообразования, противоположное тому, которое предполагал Брюкнер.

Panašias į Būgos mintis dėsto Fraenkelis (1955–1965: 1179–1180, 1214–1216)³, siedamas prūsų waidelotte su lietuvių vaidila(s) ‘aktorius’, (?) ‘keliaujantis dainininkas, burtininkas, vaidila’ (nepatikrintais duomenimis). Tačiau jis dar papildomai nurodo ir prūsų waidinna (praes. 3 sg.) ‘rodo’, lietuvių vaidinti, vaidas ‘vaiduoklis’, veizdėti, veidas, vaizdas. Visus šiuos žodžius Fraenkelis kildina (su tam tikrais fonetiniais sunkumais, nes nepaaiškina kai kurių minėtų formų -z-) iš ide. *ueid- ‘matyti’, taigi kitaip nei Būga, kuris pamatu ėmė *uoid- ‘žinoti’.

Эндзелин (1943/1982: 331–332) усматривает в прусской форме waidleimai основу (3 sg.) *vaid(e/i)lēj(a), указывает (как и Нессельманн) формы waidelotte и waide/ulutt, цитирует толкование Буги и наряду с литовским žynys приводит латвийское куронское слово (n сохранилось перед t) zinte «колдовство» (1948/1971: 92).

Trautmannas (1910: 454–455), panašiai kaip Brückneris ir kitaip nei Būga, aiškindamas prūsų waidelotte, pradeda nuo formos waidleimai. Jo manymu, veiksmažodis *waidle(i)ti turi iteratyvinę priesagą -lā-/-lē- (panašus formantas žinomas lietuvių kalboje) ir yra vestinas iš waist ‘žinoti’ (1 pl. waid-imai). Iš šio kamieno Trautmannas

³ Статьи о словах vaidas и veizdėti составлены довольно хаотично, а этимологические объяснения недостаточно продуманы. Генетическая связь waidleimai с waidinna и литовским veizdėti вызывает определённые сомнения.

WAJDELOTA

3

возводит к имени деятеля *waidlōtojis, ср. artoys = лит. artojas. В качестве параллелей приводятся древнерус. vědb ‘знание (тайное), колдовство’, vědunь ‘колдун’, древнеинд. vidā́the ‘знание жрецом божественной тайны’, vídyā ‘искусство колдовства’.

Эта этимология убедительнее объяснений Буги, однако её слабое место состоит в том, что в прусском языке нет глаголов с суффиксом, соответствующим литовскому -lioti. По мнению Яна Отрембского (1965: 351–354), этот итеративно-диминутивный суффикс следует считать вариантом -ioti, возникшим при присоединении диминутивного именного суффикса -el-/-al-; поэтому связь литовского -lioti с прусским waidleimai сомнительна.

Полагаю, что в форме waidleimai следует усматривать морфему конъюнктива -lai-, употребляемую для выражения желательности. Как заметил Кристиан Станг (1942: 263), эти формы чаще всего употребляются в сложных подчинённых предложениях цели. Именно таково и употребление waidleimai:

kai mes... ni... waidleimai (Enchiridion 29, 3)

das wir... nicht... zaubern

«чтобы мы не колдовали (не занимались колдовством)»

Это агглютинативная форма прусского языка. В текстах чаще всего встречаются формы 3-го лица, где -lai оказывается в конце слова, но в других случаях эта морфема вставляется между основой и окончанием, например: 2 sg. quot-lai-si ‘чтобы ты хотел’, 2 pl. quotij-laj-ti ‘чтобы вы хотели’, 1 pl. turi-li-mai ‘чтобы мы имели’. Если считать waidleimai конъюнктивом от waid-imai ‘мы знаем’, можно увидеть изменение значения от ‘знать, иметь знания’ к ‘владеть тайными знаниями, колдовать’. Форма -lei- вместо ожидаемого -lai- не вызывает больших затруднений. Труднее объяснить, почему существительное было образовано не от инфинитива, а от модальной основы. Обилие инфинитивных формантов в прусском языке позволяет предположить, что некоторые инфинитивы могли иметь также модальное значение. От такой основы модального инфинитива waid-lai и могло быть образовано имя деятеля *waid-lai-tojis ‘тот, кто владеет (должен владеть) тайными знаниями’, которое с утверждением христианства приобрело значение ‘занимающийся колдовством, колдун’.

Название прусского жреца оставило немало следов и в ономастике этого региона. В географическом словаре, посвящённом литовской части Сувалкского края, неподалёку от озера Дусия зафиксировано поселение Wajdeloty, которое на немецкой карте 1915 года обозначено как Wajdaloty (ср. упомянутые выше формы wajdal-, wajdol-), а по-литовски — Vaideliotai. Можно предположить, что это название пришло вместе с переселенцами из Тевтонской Пруссии, нашедшими здесь убежище из-за практикуемых ими форм религиозной жизни. В основе топонима, вероятно, лежит личное имя — прозвище или фамилия. От названия прусского жреца можно вывести и фамилию Wejdleit, которая сегодня чаще всего встречается в регионе Эльбы: именно оттуда происходят 18 из 30 фамилий, включённых в PESEL⁴.

Подытоживая изложенные выше рассуждения, можно утверждать, что слово, записывавшееся как Wajdelott(e) и т. п., имело в прусском языке форму *waid-lai-tojis и представляет собой суффикс деятеля

⁴ Несколько лет назад на немецком надгробии на кладбище деревни Ягодна, у одноимённого озера, я обнаружил фамилию WEDELEIT. Следовательно, можно утверждать, что фамилии, возникшие на основе Wajdlott(e), были известны на территории Восточной Пруссии.

4

LESZEK BEDNARCZUK

-tojis — производное от глагола waist «знать», образованное от модальной основы waid-lai-. Поскольку такой глагол в восточнобалтийских языках неизвестен, упомянутое производное следует считать инновацией прусского языка. Во времена язычества так называли определённых служителей культа (жрецов), которые заботились о приобретении и передаче тайных религиозных знаний; с утверждением христианства это стали считать колдовством. Эта деятельность, должно быть, была настолько распространена, что в словарь потомков германизированных пруссов вошли Weidele, Weideler, Weidelotten, weideln (Frischbier 1883: 460).

Kaip matyti, aptariamasis žodis etimologizuojamas prūsų kalbos faktų pagrindu, todėl kyla klausimas, koks jo atitikmuo buvo pagoniškos Lietuvos religinėje sistemoje. Atsakymą galima rasti minėtoje Būgos studijoje, kur atkreiptas dėmesys į semantinį prūsų waidelotte ir lietuvių žynys (: žinoti) paralelizmą. Reikia tik pridurti, kad žodis žynys, formato -jo- vedinys, turi pailgintą šaknies balsį, o tai gali rodyti jo archajiškumą (Otrębski 1965: 68). Šiandien tas žodis yra išlaikęs savo senąją reikšmę, o su būdvardžiu piktas gali reikšti ‘burtininkas, kerėtojas’. Senuosiuose lietuvių kalbos tekstuose žynys atitinka lenkų kalbos wieszczek ‘pranašas, būrėjas’, o veiksmažodį wieszczyć – žynauti, žynauti. Iš kitų lietuvių kalbos vedinių, be žiniuonis (Būga) ir žin(i)ūnas (Otrębski 1965: 68), bene įdomiausias yra žinčius (Skardžius 1943: 79, 334, iš Merkinės). Būtent šį žodį įžvelgia Brückneris (1903/1974: 67) ir Būga (1909/1958: 180–183) skaitydami Jano Długoszo (X 210, 1387 m.) sakinį „Ignis... a sacerdote... qui eorum lingua znicz appellabatur“. Formantas -čius būdingas veiksmažodiniams asmenvardžiams (Otrębski 1965: 246). Endzelynas (1948/1971: 92) tą žodį kildina iš neišlikusio nomen actionis *žintis, artimo latvių žinte ‘burtai’ < *žintjā, kurią galima laikyti rytų baltų religinės terminologijos inovacija.

Записанная Длугошем форма znicz в XVI веке была ошибочно истолкована как «священный огонь», ср.:

Огонь называли Znicz — он всегда горел; каждый, проходя мимо, должен был подкладывать в него дрова (Stryjkowski, около 1580/1978: 236)

В XIX веке почитатели старой Литвы широко распространили это значение⁵, а в наше время в польском языке znicz стал символом памяти о героях народа и умерших, а также Олимпийских игр.

Как видно из рассмотренных фактов, названия прусского и литовского служителя культа (жреца) сформировались независимо, но по общей модели: nomen agentis от глагола «знать, заниматься тайными знаниями». Отсутствие общего названия можно объяснить исчезновением глагола *vaid- в восточнобалтийских языках, где его вытеснил близкий по значению *žin-ā- «знать», имевший также религиозно-магическое значение «заниматься тайными, сокровенными знаниями».

⁵ Janas Karłowiczius (1875: 327–328, 375), o po to ir Būga (ten pat) klaidingą Długoszo teksto interpretaciją atitaisė, bet abu, remdamiesi XVIII a. leidimu, pateikė žodžio forma Zincz, o ne taip, kaip buvo Długoszo originale – Znicz, plg. 1961–1985 m. leidimą (X 210).

Wajdelota

| 5

В данном случае к прусскому языку ближе славянские языки, в которых существует несколько названий участников религиозно-магических обрядов, восходящих к глагольной основе *vėd-. Структурно наиболее близким к прусскому *waid-lai-tojis / wajdelota является общеславянское название «жрец, прорицатель, колдун, чародей» *vėd-tjo- > *věščь, засвидетельствованное преимущественно в адъективной форме *věščь-jb. Подобно известным в прусско-немецком языке формам Waidolottinne, Waidlin(ne), в славянских языках имеются и формы женского рода — *věšča(ja), *věščica, которые получили более широкое распространение и дольше сохранялись из-за особой роли женщин в этой деятельности. С другой стороны, слово *vėd-bma, известное преимущественно по данным русского языка, вероятнее всего, восходит к отглагольному абстрактному имени «тайные знания, колдовство» (подобно древнерусскому věd-b «чудодейственная сила, чары, колдовство, знание»). На это указывает категориальное значение форманта -ma, прежде всего образующего nomina actionis и resultati, например, в литовском tarti — tar-ma, славянское *kuč-bma «хохолок» (Otrebski 1965: 154-155; Sławski 1976: 14-15).

К тому же семантическому полю относятся многочисленные русские производные от основы *vėd-: древние vědunb, vědunja, vědunica, vědunixa; vědbstvo, vědunje, vědbmenje (SRJ₃ 50), диалектные (преимущественно в севернорусских и белорусских регионах) ved’mica, ved’movat’; ved’mak, ved’mačka, ved’mačit’; белорусские v’az’m’ar, v’az’marka; польское диал. wiedźmiarstwo; русские диал. ved’movstvo, ved’movšče и т. п.

От основы *věšč- в праславянскую эпоху образовались глагол *věščiti, nomen actionis *věščьenje, nomen resultati *věščьba, а также *věščьco, *věščьko, *věščerb, преимущественно закрепившиеся в западнославянской и южнославянской группах, русское *věščьmb и т. п.

Приведённые здесь слова образуют отчётливо различимые словообразовательные парадигмы — ряды производных. Такую парадигму составляют праславянские производные от *věšč- «прорицать» и древнерусские дериваты от věd- «обладать тайными знаниями, пользоваться ими (колдовать)»:

имя деятеля глагол имя действия имя результата věščь(jb), věšča(ja), věščica, věščiti věščьenje věščьba vědunb, vědunja, vědbma věděti vědunbje, vědbmenbje vědb

Обилие унаследованных производных показывает, что рассматриваемая религиозно-магическая деятельность, должно быть, сохраняла жизнеспособность и в поздний доисторический период, а новые самостоятельные образования в отдельных языках и диалектах (особенно в белорусском и кашубском, см. Boryś, Popowska-Taborska 1994) свидетельствуют о продолжении этой деятельности и в христианскую эпоху. Некоторые из упомянутых лексем вошли в переводы Библии, ср. древнепольские wieszczec, wieszcznik, wieszczy; wieszcze-nie, wieszczba (SS₉ 198–199). Многие из этих названий, особенно обозначения женщин, связанных с рассматриваемой деятельностью, вошли в сферу народной магии и демонологии, ср. древнепольское «wieszcza baba (z) Zakrzewa scilicet czari» (1476), «strigori al. wyesczyce» (1420). Аналогично в польских диалектах, где wieszcz(y), wiesz-cza, wieszcz yca означает «вампир (обоих полов), русалка, чертовка», развитие значения может иллюстрировать следующее предложение: «Wiesz-czy...

6 |

L E S Z E K B E D N A R C Z U K

выходит из могилы и предвещает (3 sg.), а насколько далеко слышны его крики, настолько далеко людям суждено умирать» (SGP_VI 120, записано в Малой Польше⁶). К рассматриваемому лексическому полю следует отнести и польское диал. nie-wiada ‘урод, подкидыш и т. п.’: «Из ребёнка (зачатого вампиром и женщиной) через семь лет получается nie-wiada» (Karłowicz, SGP_III 315, Люблинский край).

При сопоставлении названий прусского и славянского священнослужителя-прорицателя видны связывающие их структурные и семантические сходства. В обоих случаях глаголы, восходящие к и.-е. *uoid- ‘знать’, употреблялись в значении ‘обладать тайным знанием, пользоваться им’, а образованные от них сходными суффиксами nomina agentis означают ‘того, кто знает; мудреца-прорицателя, который с помощью своего тайного знания предугадывал (предрекал) будущие события’. О том, что этой деятельностью занимались и женщины, славянский языковой материал свидетельствует достоверно, а прусский — предположительно. В христианскую эпоху в обеих языковых группах значения этих слов самостоятельно изменились на ‘колдун, волшебник’.

Следует сказать, что не только в прусском и славянских, но и в других и.-е. языках имеются производные от *uoid-, относящиеся к сфере религии и магии. Здесь уже ранее цитировалась указанная Траутманном параллель из санскрита (1910: 455), а Буга обратил внимание на сходное развитие значения названия кельтского жреца (друида): галльск. druidae, druides как *dru-uid- ‘много, глубоко знающий’, лишь с иным вокализмом корня. Нельзя не обратить внимания на поразительное сходство между духовными вождями и организаторами сопротивления двух угнетённых народов в разных областях Европы и в разные эпохи.

Как уже заметил Буга в упомянутом исследовании, сходным образом мотивировано название литовского языческого священнослужителя — прорицателя, образованное от глагола žino-ti, вытеснившего в восточнобалтийских языках соответствие прус. waist со значением ‘знать, разбираться’. Сегодня žynys означает ‘знахарь’ и может обозначать языческого священнослужителя, служителя культа (ср. жрец Египта) либо ассоциироваться с траволечением, знанием лекарственных растений и народной медицины. В качестве параллели можно привести слав. *zna-xorb, обозначавшее представителя лечебной магии (однако производные от *věd(tjo)- принадлежали сфере веры). Поэтому возникает вопрос: что означали в праславянскую и праиндоевропейскую эпохи корни *uoid- ‘знать’ и *ǵnō- ‘познавать’, а также их именные производные.

С точки зрения индоевропейской морфологии ответ относительно прост: *uoid- относился к системе перфекта и обладал всеми её признаками: был непереходным, нейтральным по виду, от него не образовывались формы других времён, он обозначал состояние, возникшее в результате предшествующей деятельности; в некоторых языках мог употребляться в повествовательном значении, реже — передавать сведения, известные не непосредственно (эвиденциалис в санскрите и албанском). Корень *ǵnō- был основой аориста: он обозначал завершённое переходное точечное действие; вероятно, наряду с ним существовал инхоативный презенс на -sko-, а уже в праязыке был образован ряд существительных: nomen agentis *ǵnō-tēr/l, nomen actionis *ǵnō-ti-, nomen obiecti *ǵnō-mn-, nomen instrumenti *ǵnō-tlo- (Pokorny 1949–1969: 376–378). В некоторых языках глаголы, образованные от *ǵnō-, вытеснили производные от *uoid- или ограничили их

⁶ В белорусских говорах в окрестностях Витебска и на севере России слово veščica ‘ведьма’ — эпитет сороки, поскольку та сообщает какие-либо новости. Там верят, что veščica, оставив своё тело под ступой, может, обратившись в сороку, вылететь через дымоход; ср. ESBM_II 117–118.

WAJDELOTA

7

употребление: в новогреческом, латинском, новоанглийском, восточнобалтийских, южнославянских и восточнославянских языках (Buck 1949: 17.17).

Гораздо труднее этимологически анализировать эти основы — устанавливать исходные значения и генетические связи с другими корнями. В случае *uoid, по-видимому, его следует возводить к *ueid- ‘видеть’, следовательно, исходное значение — ‘знаю, потому что видел’. Для корня *ǵnō- трудно найти мотивацию в и.-е. системе, но можно вспомнить гипотезу Германа Хирта (1900: 3), предложившего возводить *ǵnō- к *ǵen + e/o- ‘рождать, плодить; возникать; быть кровным родственником, близким’ (в семантическом плане здесь можно усмотреть физическую, чувственную мотивацию; подробнее см. Trubačev 1959: 154–156).

Дополнительный материал для выявления различий в употреблении этих глаголов дают их употребление во фразеологических сочетаниях, различных пословицах и поговорках (NKP_III 665–670, 908–914). Это различие, вероятно, унаследовано от праславянской эпохи и имеет параллели в других языках. Как видно, глагол ‘знать, разбираться’ прежде всего был связан с духовным знанием, внутренним религиозным опытом, тогда как ‘по(знавать)’ обозначал способность, основанную на наблюдении и чувственных впечатлениях. Если в праиндоевропейскую эпоху существовал корень, обозначавший интеллектуальное, духовное познание (понимание), то должны были быть и носители этих знаний, которых можно было бы назвать ‘мудрецами’ со статусом священнослужителей-пророков⁷. Их деятельность охватывала выражение мира идей через прорицания, наставления и провозглашение истин веры.

В Древней Индии это познание (понимание) было выражено в форме Вед; оно легло в основу философии, теологии, права, логики и языкознания. Его истоки, вероятно, восходят к праиндоевропейской эпохе. В балтийских и славянских языках мы находим немало названий носителей этого знания (ср. рассмотренный ранее материал из прусского и славянских языков). Можно предположить, что выдающихся представителей этой деятельности интересовали и размышления о языке. Судя по семантике рассмотренных wieszcz, wiedzieć, wiedza, они отличались стремлением к познанию, глубокой проницательностью и изобретательностью мышления — качествами, свойственными современному этимологу. Поэтому характеристика профессора Витаутаса Мажюлиса как вайдилы балтийской и прусской этимологии не будет преувеличением.

СОКРАЩЕНИЯ

ĖSBM – Мартынаў, В. У., ред., Этымалагічны слоўнік беларускай мовы, Мінск, 1978.

NKP – Krzyżanowski, J., ред., Новая книга польских пословиц 1–4, Варшава, 1969–1972.

SG – Chlebowski, B., ред., Географический словарь Польского королевства 1–15, Варшава, 1880–1902.

SGP – Karłowicz, J., ред., Словарь польских говоров 1–6, Краков, 1900–1911.

SJAM – Górski, K., Hrabec, S., ред., Словарь языка Адама Мицкевича 1–11, Вроцлав, 1962–1983.

SJP – Doroszewski W., ред., Словарь польского языка 1–11, Варшава, 1958–1969.

SRJ — Богатова, Г. А., ред., Словарь русского языка XI–XVII вв. Москва, 1975–.

SS – Urbańczyk, S., ред., Старопольский словарь, Краков, 1953–.

SWO – Словарь иностранных слов, Варшава, 1954.

⁷В праиндоевропейскую эпоху существовали различные категории жрецов. Название одной из них — «приносящий жертву, совершающий возлияние» — реконструировал Редар (1974: 191–195), опираясь на мессапское to-bara(s), ведийское prā-bhartṛ- и авестийское fra-bəratar-.

8 |

L E S Z E K B E D N A R C Z U K

LITERATŪRA

BORÝS, W., POPOWSKA-TABORSKA, H. 1994: Słownik etymologiczny kaszubszczyzny 1, Warszawa.

BRÜCKNER, A. 1903/1974: Dawność i znaczenia języka polskiego. Początki i rozwój języka polskiego, Warszawa, 42–72.

BRÜCKNER, A. 1904/1984: Starożytna Litwa, Olsztyn.

BRÜCKNER, A. 1927–1957: Słownik etymologiczny języka polskiego, Warszawa.

BUCK, C. D. 1949: A dictionary of selected synonyms in the principal Indo-European languages, Chicago.

BŪGA, K. 1958: Rinktiniai raštai 1, Vilnius

DŁUGOSZ, J. 1961–1985: Roczniki czyli Kroniki sławnego Królestwa Polskiego 1–12, Warszawa.

ENDZELĪNS, J. 1943/1982: Senprūšu valoda. Darbu izlase 4/2, Rīga.

ENDZELĪNS, J. 1948/1971: Comparative phonology and morphology of the Baltic languages, Hague–Paris.

FRAENKEL, E. 1955–1965: Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg

FRISCHBIER, H. 1883: Preussisches Wörterbuch, Berlin.

GRUNAU, S (apie 1530; 1877–1896): Preussiche Chronik, Leipzig.

HIRT, H. 1900: Der indogermanische Ablaut, Strassburg.

KARŁOWICZ, J. 1875: O języku litewskim. Rozprawy i Sprawozdania Wydziału Filologicznego Akademii Umiejętności 2, 135–376.

KLEINER, J. 1948: Mickiewicz 1–2, Lublin.

KOTZEBUE, A. von 1808: Preußens ältere Geschichte, Riga.

KRASZEWSKI, J. I. 1847: Litwa 1, Warszawa.

MONE, F. 1822: Geschichte des Heidentums im nördlichen Europa, Leipzig.

NARBUTT, T. 1835: Dzieje starożytne narodu litewskiego 1, Wilno.

NESSELMANN, G. H. F 1836· cituojama iš Endzelīns 1982: 332.

OTRĘBSKI, J. 1965: Gramatyka języka litewskiego 2, Warszawa.

POKORNY, J. 1949–1969: Indogermanisches etymologisches Wörterbuch, Bern.

REDARD, G. 1974 Sur la nom indo-européen de prêtre. Studia indoeuropejskie, Wrocław, 191–195.

SKARDŽIUS, P. 1943: Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius.

SŁAWSKI, F. 1976· Zarys słowotwórstwa prasłowiańskiego. Słownik prasłowiański 2, 13–60.

STANG, CH. S. 1942: Das slavische und baltische Verbum, Oslo.

STRYJKOWSKI, M. apie 1580/1978: O początkach... narodu litewskiego, Warszawa.

TRAUTMANN, R. 1910: Die altpreussischen Sprachdenkmäler, Göttingen.

TRUBAČEV, O. 1959: История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя, Москва.

Leszek Bednarczuk ul. Grabowskiego 5/5 PL-31 126 Kraków

Vertė Eugenija Vaitkevičiūtė