этимологизировать и на основании материала балтийских языков, ср. лит. talė «тропинка через заросший луг». Что касается семантики, ср. латыш. taluot «белеть, бледнеть», tals: audeklus liek uz tala (pļavas, nuoras) talāt, balināt¹¹.

Упомянутые здесь неточности и недосмотры, разумеется, незначительны и совершенно не затрагивают сути работы.

В заключение добавим, что избранная тема (исследуется не лингвоэтническая, а географическая территория) была сопряжена с вполне реальной опасностью, что и выводы работы не выйдут за рамки регионального исследования. За исключением отдельных случаев, когда окончательное решение вопроса было невозможно из-за регионального профиля темы (например, восточная граница распространения балтийской гидронимии, проблема происхождения суффиксов -анка, -янка, -ейка, -ня, -на и др.), авторы в целом избежали этой опасности, обосновав свои выводы анализом гидронимов не только бассейна Днепра, но и соседних территорий, а также исследованиями других авторов.

Значение монографии «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» для науки поистине велико. Это интересный и значительный лингвистический труд, который может служить примером того, как анализ языковых фактов позволяет получать выводы, важные для многих других отраслей науки. Много интересных сведений о прародине балтов, длительном периоде балто-славянской «симбиозы», прежних соседях балтов и т. д. найдут здесь не только лингвисты, но и историки, археологи, этнографы, фольклористы и ученые других областей. Эта работа прольет много света на проблему балто-славянских языковых отношений.

A. Vanagas

ВОПРОСЫ БАЛТИЙСКОЙ И СЛАВЯНСКОЙ АКЦЕНТУАЦИИ

В. М. Иллич-Свитыч, Именная акцентуация в балтийском и славянском (судьба акцентуационных парадигм), Москва, 1963, 178 р.

Происхождение интонационных и акцентных систем балтийских и славянских языков — важная проблема индоевропеистики. От ее решения отчасти зависит и то или иное объяснение древнейших связей этих языков. Поэтому понятно, что при исследовании балто-славянских языковых отношений большое внимание уделяется акцентуации этих языков. В последние годы исследования акцентуации балтийских и славянских языков особенно активизировались. Появилось несколько исследований и просто статей¹, в которых значительное место отводится самой балтийской акцентуации

¹¹ K. Mūlenbacha Latviešu valodas vārdnīca, Redigējis, papildinājis, nobeidzis J. Endzelīns, IV sējums, Rīgā, 1929—1932, p. 128.

¹ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, 1950, Paris; Le problème des intonations balto-slaves, BSL, 37, 1936, p. 114 tt.; J. Kuryłowicz, L’accentuation des langues indo-européennes, Wrocław—Kraków, 1952, II leid. 1958; Chr. S. Stang, Slavonic accentuation, Oslo, 1957; L. Sadnik, Slavische Akzentuation. I. Die vorhistorische Zeit, Wiesbaden, 1959; E. Nonnenmacher-Pribić, Die baltoslavischen Akzent und Intonationsverhältnisse und ihr quantitativer Reflex im slovakischen, Wiesbaden, 1961; J. Kazlauskas, Dėl lietuvių kalbos vardžodžio kirčiavimo sistemos raidos, „Kalbotyra“, VII, Vilnius, 1963, p. 171—181.

231

системе, а также её отношениям с соответствующими системами славянских и других индоевропейских языков.

В настоящее время выдвинуты две противоположные теории о происхождении акцентуационных систем балтийских и славянских языков.

Основоположником первой теории является Ф. де Соссюр. Проанализировав систему интонаций и ударения литовского языка и установив её древнейшее состояние методом внутренней реконструкции, он в 1896 г. пришёл к выводу, что противопоставление в литовском языке «баритонная акцентуационная парадигма — акцентуационная парадигма с подвижным ударением» развилось из индоевропейского противопоставления «баритонная акцентуационная парадигма — окситонная акцентуационная парадигма»^². Следовательно, Ф. де Соссюр предположил, что индоевропейская колонная окситонная парадигма в литовском языке преобразовалась в парадигму с подвижным ударением. Таким образом, эта теория утверждает прямую связь между интонационными системами балтийских и славянских языков, с одной стороны, и греческого языка — с другой, а также между парадигматическими системами балтийских и славянских языков, с одной стороны, и греческого, древнеиндийского и германских языков — с другой. По мнению А. Ваяна, балты и славяне имеют акут там, где выпал ларингал. Этой теории придерживаются А. Ваян, Л. Садник, Х. Станг и др.

Совершенно иначе на соотношение акцентуационных систем индоевропейского, балтийских и славянских языков взглянул Е. Курилович. Он пришёл к выводу, что акцентуационные системы балтийских и славянских языков являются новообразованием этих языков и потому не имеют ничего общего с соответствующими системами греческого, древнеиндийского и отчасти германских языков. По мнению Е. Куриловича, балтийская и славянская акутовая интонация возникла в результате переноса ударения с краткого слога на долгий. Кроме того, свойственное индоевропейской языковой общности противопоставление «баритонная акцентуационная парадигма — окситонная акцентуационная парадигма с подвижным ударением» в этих языках было смешано^³.

Понятно, что в сложившейся ситуации перед исследователями акцентологии встала задача, опираясь на новые методологические принципы и более обширный, критически обработанный материал, сравнительным методом проверить правильность обеих теорий.

Решить эту задачу взялся В. Илич-Свитыч в своей книге «Акцентуация имён в балтийских и славянских языках»^⁴. В её предисловии автор пишет: «Едва ли найдётся другая такая область балтийской и славянской филологии, в которой разногласия между отдельными исследователями были бы столь велики, как в акцентологии. Причина ясна: хотя прабалтийская и праславянская акцентуационные системы в общих чертах уже реконструированы, хотя некоторые детали их структуры уже выяснены, основной вопрос — происхождение этих систем — всё ещё не решён» (с. 3). И далее: «Эта книга — попытка найти акцентуацию имён-

^² F. de Saussure, Accentuation lituanienne, IF, 6 (Anzeiger) 1896, p. 157—166.

^³ Подробнее об этом см.: R. Aitzetmüller, Das baltoslavische Akzent- und Intonationssystem. Grundzüge und Grundprobleme, dargestellt nach dem heutigen Stand der Forschung, „Die Sprache“, 8, 1962, p. 46—58.

^⁴ В. М. Иллич-Свитыч, Именная акцентуация в балтийском и славянском (Судьба акцентуационных парадигм), Москва, 1963, 178. р.

232

«общебалтийско-славянскую основу системы акцентуационных парадигм» (с. 3).

Поставленную задачу автор книги, по нашему мнению, выполнил превосходно. Данные его исследований позволяют заключить, что системы акцентуации балтийских и славянских языков представляют собой продолжение праиндоевропейской системы акцентуации. Тщательно собранный, проанализированный и проверенный материал наглядно показывает, что все имена баритонной парадигмы литовского языка (за исключением группы с долгим неаблаутным гласным в корне) соответствуют именам той же парадигмы в греческом, древнеиндийском и германских языках. Точно так же имена парадигмы с подвижным ударением в литовском языке соответствуют именам окситонной парадигмы с подвижным ударением в упомянутых языках (с. 83). Праиндоевропейское противопоставление «баритонная акцентуационная парадигма — окситонная парадигма с подвижным ударением» в основном сохранилось и в славянских языках.

В. Илич-Свитыч — один из тех, кто считает системы акцентуации балтийских и славянских языков, с одной стороны, и древнеиндийского и греческого языков, с другой, равноценными. Между тем сторонники традиционной точки зрения считали системы акцентуации балтийских и славянских языков производными от систем акцентуации индийского и греческого языков. Из новой точки зрения В. Илича-Свитыча вытекает другое принципиальное положение: подвижность ударения в балтийских языках — древнее явление, унаследованное от эпохи праиндоевропейского языкового единства. Поэтому для праиндоевропейского языкового единства реконструируется не окситонная парадигма (как это делали представители классического языкознания, опиравшиеся главным образом на данные древнеиндийского и греческого языков), а парадигма с подвижным ударением (с. 12). Более того, было отмечено, что в древнеиндийском и греческом языках явно наблюдалась тенденция закреплять ударение на одном месте в парадигме — в корне или окончании, — и потому подвижность ударения в этих языках носит реликтовый характер. Например, древнеинд. vṛkas «волк» и греч. λύκος «волк» — баритоны, а лит. vilkas (с. 40—41, 85, 115, но не 11, 44) относится к парадигме с подвижным ударением (акцентный тип 4). Согласно теории аблаута, гласный мог редуцироваться только в безударном положении, поэтому следует полагать, что эти слова древнеиндийского и греческого языков также прежде принадлежали к парадигме с подвижным ударением. В этом смысле литовский язык архаичнее, чем древнеиндийский и греческий. Имея это в виду, автор рассматриваемого труда пишет: «Поэтому подвижность ударения в балтийских и славянских языках может отражать не балто-славянскую инновацию, а архаизм, исчезнувший в древнеиндийском и греческом языках» (с. 162).

Сторонники балто-славянского языкового единства считают инновацией этих языков оттягивание ударения на акутовый корень в некоторых древних окситонах⁵.

Теперь это явление можно интерпретировать по-новому. Значительное число балтийских и славянских баритонов, соответствующих окситонам древнеиндийского и греческого языков, показывает, что оттягивание ударения в балтийских и славянских языках — закономерное явление: древние окситоны с долгим неаблаутным гласным в корне превратились в бал-

⁵ Plg. Я. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство, ВЯ, № 5, 1954, p. 42.

233

тийских и славянских языках в баритоны (закон Хирта). В. Дыбо заметил подобное явление и в италийских и кельтских языках, где долгие ударные гласные корня сохранялись, а безударные сокращались; ср. лат. fūmus, лит. dūmai, латыш. dūmi, сербохорв. дим и греч. θυμός «храбрость», древнеинд. dhūmaḥ. Следовательно, в италийских и кельтских языках (как и в балтийских и славянских) ударение, по-видимому, было оттянуто с окончания на корень. И в древнейших частях «Ригведы» ударение упомянутых окситонов, выступающих вторыми компонентами сложных слов, оттягивается на корень, то есть они превращаются в баритоны, например: śakad(h)āmas⁷. В связи с этим автор рецензируемой работы пишет: «Следовательно, оттягивание ударения на слог с неаблаутной долготой, по-видимому, было не специфически балто-славянским, а диалектным праиндоевропейским процессом, возможно, непосредственно связанным с ослаблением (и выпадением) ларингалов и с соответствующим тональным усилением вновь возникших (неаблаутных) долгот» (с. 164).

Данные, представленные в рецензируемой работе, противоречат утверждению Ю. Куриловича о том, что праиндоевропейские имена на *-o-, образующие баритонную и окситонную парадигмы с подвижным ударением, в балтийских и славянских языках слились в одну парадигму с подвижным ударением. В. Илич-Свитыч приводит девятнадцать примеров литовской парадигмы с неподвижным ударением, соответствующих баритонам других праиндоевропейских языков, и тем самым ясно показывает, что это слияние было чисто славянским процессом (с. 119). Следовательно, это слияние нельзя считать общей инновацией балтийских и славянских языков.

Подтвердить связь систем акцентуации балтийских и славянских языков с системой акцентуации праиндоевропейского языкового единства и по-новому объяснить некоторые явления акцентуации автору позволил обширный и аутентичный материал, собранный в старых литовских письменных памятниках, грамматиках и словарях, а также в диалектах литовского языка⁸.

Далее упомянем некоторые неточности или, на наш взгляд, спорные положения.

Неточно утверждение автора, что некоторые северо-западные жемайтские говоры противопоставляют в первичных акутовых слогах две интонации (одну, возникшую вследствие оттягивания ударения, и другую — в старых ударных слогах), тогда как в первичных циркумфлексных слогах имеется лишь одна интонация (с. 66). Автор опирается на статью Ю. Александравичюса «Ударение и интонация в кретингском говоре» (LKK, I, 1957, с. 97 и далее). Однако в этой статье указывается, что первичные циркумфлексные слоги также имеют две интонации: среднюю, возникшую вследствие оттягивания ударения на корень (ср. láikã~laikai и žẽimã~žiemà), и циркумфлексную — в старых ударных слогах (ср. láiks~laikas, žẽimà~žiemà). Кроме того, средняя интонация в статье характеризуется так: «Средняя интонация значительно короче циркумфлексной, произносится без протяжного растягивания. Ее

⁶ В. А. Дыбо, Сокращение долгот в кельто-италийских языках и его значение для балто-славянской и индоевропейской акцентологии, ВСЯ, № 5, 1961, p. 18.

⁷ H. Sköld, Zur Akzentzurückziehung auf Akutsilben, ZslPh, IV, 1927, p. 143.

⁸ В библиографии недостает работы K. Būga, Kirčio ir priegaidės mokslas, „Lietuvių kalbos žodynas“, I sąs., Kaunas, 1924, p. XIX—LIII (=K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, p. 19—84) и A. Laigonaitė, Literatūrinės lietuvių kalbos kirčiavimas, Vilnius, 1959.

234

ударная фонема менее напряжённая, чем при циркумфлексной интонации. От циркумфлексной интонации она отличается также подъёмом и изменением высоты голоса» (LKK, I, 1957, p. 105). Итак, средняя интонация — это отдельная интонация, отличная от циркумфлексной. Следовательно, и циркумфлексные слоги, как и акутовые, различают две интонации.

Нельзя согласиться с мнением автора об ударении лит. pūrai, лат. pûri⁹ (с. 77—78). Автору остался неизвестен тот факт, что в жемайтских говорах наряду с pūrai 2-й и 4-й акцентных парадигм встречается также pūrai (1-я акцентная парадигма; ср. сербохорв. pȕr, pȕra). Так произносят в Бабрунгенае, Дарбенаях, Клайпеде (наряду с pūrai), Кретинге, Паланге, Пикеляе, Седе, Скуодасе (наряду с pūrai 2-й и 4-й акцентных парадигм). Если согласиться с автором, что слово pūrai якобы является старым баритоном, то в латышском языке должна была бы быть форма *pūri (= лит. pūrai) с восходящей интонацией. В таком случае трудно было бы объяснить латышскую прерывистую интонацию, указывающую на принадлежность этого слова к подвижной акцентной парадигме.

Вероятнее всего, здесь мы имеем дело с существительным среднего рода на *-o (ср. др.-рус. pyро «полба», возможно, прус. pure «трица») наряду с древними существительными мужского рода на *-o, ср. греч. πυρός, санскр. pūraḥ). В таком случае единственное число латышской подвижной акцентной парадигмы (pūri из балт. ед. ч. *pūrōn, ср. греч. πυρός) по месту ударения могло бы противопоставляться множественному числу литовской неподвижной акцентной парадигмы (pūrai из балт. мн. ч. *pūrā; ср. также linai 4-й акцентной парадигмы из балт. linā наряду с ед. ч. *linon, ср. греч. λίνον). Литовский циркумфлекс может иметь двоякое происхождение: он мог возникнуть вследствие позднейшего распространения на множественное число форм единственного числа подвижной акцентной парадигмы (вместо более древних баритонных форм) либо при заимствовании этого слова, употребляемого на ограниченной территории, из других балтийских диалектов (вероятнее всего, куршского). Учитывая, что и литовские, и латышские формы этого слова употребляются в западных областях, преимущественно на территории, населённой куршами, такое объяснение возможно.

Сопоставление лит. rankà с германским *wərnhō «угол» (с. 24) сомнительно как с фонетической, так и с семантической точки зрения; кроме того, это сопоставление не даёт ничего ясного в подтверждение мысли автора (ср. родственную окситонную германскую форму). Параллель германского *armaz «рука, верхняя часть руки» (ср. гот. arms) и лит. armai (наряду с ārmos ж. р.) «часть телеги, куда вставляется дышло» для иллюстрации возможности семантического развития «то, что изогнуто» > «рука» неприемлема, поскольку лит. armai/ārmos¹⁰ считается германизмом. Гораздо убедительнее этимология rankà: riñkti.

Балтийский материал вряд ли помогает установить древнюю интонацию сербохорватских слов tȕk, tȕka (с. 151). Метатония могла отсутствовать как в сербохорв. tȕk, tȕka «жир», так и в лат. tàuki «жир», tàuks «жирный, тучный», ср. лит.

⁹ Более древняя форма pūri (с -r-); pūri могла возникнуть по аналогии с kuieš = лит. kviečiai «пшеница», см. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg-Göttingen, 1955 tt., p. 671.

¹⁰ K. Būga, Rinktiniai raštai, II, Vilnius, 1959, p. 531; K. Alminauskis, Die Germanismen des Litauischen, Teil I: Die deutschen Lehnwörter im Litauischen, Leipzig, 1934, p. 27; Lietuvių kalbos žodynas, Vilnius, 1941, p. 251; E. Fraenkel, LEW, p. 16.

235

taũkus (вин. ед. ч. taũkų) «жирный, тучный»: tūkti «жиреть» (как daũbą: dúbti, sausą: sùsti, raũkti: rùkti и др.); сюда относится также taũkti, -ia, -ė «хорошо расти (о хлебах, скоте)». С другой стороны, в балтийских языках есть также акутовый корень, ср. лит. taukai (вин. мн. ч. táukus) «жир»: лат. tūkstu «жирею» (как láužti: lùžti: traukti: trūkti и др.), ср. также tū-las, др.-слав. ty-ti.

Вместо творительного падежа единственного числа galvà должно быть gálva (с. 9), поскольку существительные с акутовым корнем в этом падеже не переносят ударение на окончание (за исключением форм творительного падежа с окончанием -mi), ср. lángų, vēlniu, žálčiu, giesme, mėnesiu, vándeniu, juosmeniu).

Слав. *męso (мн. ч. męsą) соответствует в балтийских языках жемайтская форма mensà (Калтиненай, Вайнутас¹¹, Лаукува, Саугуос). Это слово, как и его славянский эквивалент, имеет циркумфлекс и относится к подвижной акцентной парадигме. Происхождение соседней жемайтской формы meisa неясно (ср. прус. mensā|menso), хотя в некоторых жемайтских говорах en может переходить в ei, ср. жем. lẽšis, skēisk¹² (из *lenšis «зерно чечевицы, чечевица», *skeńsk «погружаюсь, тону»). Латышскую форму mièsa автор ошибочно считает заимствованной из славянского. Латышская mièsa также происходит из балт. *mensā (ср. лат. pièci= лит. penki).

Эти несколько критических замечаний не умаляют большой ценности труда В. Илича-Свитыча. Для дальнейшего развития балто-славянской акцентологии была необходима такая работа, и автор труда, аргументированно обосновав связь балтийской и славянской систем акцентуации с индоевропейской, внёс значительный вклад в акцентологию балтийских и славянских языков.

S. Karaliūnas

О ПРОИСХОЖДЕНИИ И СЛОВООБРАЗОВАНИИ НЕКОТОРЫХ НАЗВАНИЙ ВОД

Альфред Зенн, Zur Bildung litauischer Gewässernamen, «Annali dell’ Instituto Universitario Orientale, Sezione Slava», II, Napoli, 1959, p. 41—47.

В зарубежной лингвистической и специальной топонимической литературе в последнее время всё чаще появляются статьи и исследования о литовских топонимах. Лишь иногда, пользуясь неполным или ненадёжным топонимическим материалом, делают необоснованные выводы. Это можно сказать и о рассматриваемой здесь статье А. Зена.

Опираясь на имена собственные и замечания о литовских топонимах, приведённые в «Словаре литовской орфографии» (1948 г.), А. Зен пытается охарактеризовать наиболее заметные случаи словообразования литовских гидронимов. К сожалению, многие его утверждения не обоснованы, а словообразование и этимология некоторых литовских гидронимов объясняются им даже неверно.

Автор утверждает, что имена собственные литовского и латышского языков ещё вовсе не изучаются по-настоящему научно, что до сих пор довольствуются нынеш-

¹¹ K. Būga, RR, I, p. 113.

¹² P. Skardžius, ZslPh, XXVI, 1958, 375 tt.; E. Grinaveckienė, LKK, III, 1960, p. 196.

236