BALTŲ KALBŲ VEIKSMAŽODŽIO TYRINĖJIMAI

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

РЕЦЕНЗИИ

J. Kazlauskas, Историческая грамматика литовского языка (ударение, существительное, глагол), Вильнюс, 1968, 414 с.

Каждый язык имеет более долгую или короткую историю, в которой в значительной мере отражается и история всего народа. Пройденный языком путь раскрывает изучение происхождения и развития слов и грамматических форм. Поэтому наличие этимологического словаря и исторической грамматики родного языка — одна из важнейших задач лингвистов каждого народа. Однако эти фундаментальные труды невозможно создать без обширного фактического материала из старых письменных источников и современных диалектов, без множества детальных предварительных исследований, без ученых высокой квалификации и широкой лингвистической эрудиции. По этим и другим причинам написанные этимологические словари и исторические грамматики сегодня имеются лишь у сравнительно немногих языков.

Благодаря своей архаичности и богатству литовский язык с середины XIX века привлекал и до сих пор привлекает внимание многих языковедов мира. За это время написано множество исследований по отдельным вопросам истории литовского языка, опубликовано немало обобщающих трудов, среди которых особенно следует отметить вышедшие в последние десятилетия: изданный в Западной Германии «Этимологический словарь литовского языка» Эрнеста Френкеля¹, трехтомную «Грамматику литовского языка» выдающегося польского языковеда Яна Отрембского², «Сравнительную грамматику балтийских языков» профессора Университета Осло Кристиана С. Станга³ и др.

В последние годы весомый вклад в сокровищницу исследований родного языка внесли и литовские языковеды. Одним из важнейших их трудов является «Историческая грамматика литовского языка» профессора бывшего Вильнюсского государственного университета имени В. Капсукаса Йонаса Казлаускаса — первая такая грамматика, написанная на литовском языке. Это большой дар всем, кто интересуется литуанистикой, и особенно студентам-филологам высших учебных заведений республики.

Книга Й. Казлаускаса не является подражанием другим подобным грамматикам или их повторением. Это зрелый и весьма оригинальный труд, на накопление представленных в нем лингвистических данных и исследование поднятых проблем в котором отдано несколько лет кропотливого напряженного труда. Основы этого труда Й. Казлаускас заложил, опубликовав несколько десятков работ по различным вопросам исторической фонетики, фонологии и морфологии литовского языка.

¹ E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg – Göttingen, 1955–1965.

² J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, т. III (Учение о формах), Warszawa, 1956; т. I (Вводные сведения. Учение о звуках), Warszawa, 1958; т. II (Учение о строении слов), Warszawa, 1965.

³ Chr. S. Stang, Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo – Bergen – Tromsø, 1956.

239

статей, на которые сегодня опираются языковеды многих народов, интересующиеся балтистикой. За короткое время положительную оценку и интерес получила также «Историческая грамматика литовского языка». В 1971 г. автору посмертно присуждена за неё Республиканская премия.

Грамматика состоит из трёх основных разделов.

В первом разделе (с. 5–122) подробно рассматриваются характер литовского ударения и интонации, оттяжка ударения в диалектах и её причины, важнейшие закономерности, сформировавшие современную систему ударения литовского языка. Значительное место отведено здесь объяснению формирования акцентных парадигм литовских именных частей речи и их соотношения с акцентными парадигмами других индоевропейских языков. Много нового для литовской акцентологии дают также установление древнего места ударения в глаголах с приставками, реконструкция подвижных акцентных парадигм глагола и освещение истории ударения причастий, возвратных глаголов и других глагольных форм. Раздел завершается рассмотрением судьбы акутовых окончаний и индоевропейского ē в литовском языке. Оригинальная концепция Ю. Казлаускаса об истории литовского ударения основана на фонологическом анализе систем ударения в различных современных диалектах. Оттяжка ударения с окончания в некоторых случаях, сокращение долгих гласных в конце слова, рефлексация упомянутого ē в литовском языке и многие другие фонетические явления, до сих пор обычно изучавшиеся изолированно друг от друга, для автора грамматики — лишь отдельные звенья изменения всей морфонологической системы литовского языка. Все эти явления он связывает с развитием самого типа ударения, переходом мелодического ударения в динамическое и усилением элементов количественного ударения: «сокращение акутовых окончаний или их превращение в циркумфлексные можно объяснить появлением динамического словесного ударения, которое в дальнейшем развитии литовского языка (в диалектах) всё более утверждается или превращается в количественное» (с. 108). Разумеется, для более убедительного обоснования этих положений чрезвычайно важны всесторонние и надёжные экспериментальные исследования ударения и интонации в различных диалектах, которых в литовской диалектологии, к сожалению, пока весьма не хватает.

Второй раздел грамматики (с. 123–286) посвящён истории склонения существительного. В нём дан обзор категорий рода, числа и падежа, подробно освещено историческое развитие всех именных основ, исчезновение отдельных основ или переход их в другие основы. Особенно широко и интересно рассматривается развитие форм дательного падежа единственного числа, местных падежей, а также дательного и творительного падежей множественного числа. Исследованию всех затронутых здесь вопросов Ю. Казлаускас посвятил больше всего времени и сил. Поэтому раздел о морфологии существительного, пожалуй, наиболее подробный: в нём приведено больше всего фактического материала из старых литовских письменных памятников и современных диалектов, а сделанные выводы и утверждения во многих случаях не вызывают сомнений. Правда, объяснения некоторых явлений морфологии существительного всё же остаются гипотетическими и, надо полагать, будут обсуждаться языковедами. Примером могут служить формы типа namie, orie, до сих пор считавшиеся реликтами древнего местного падежа, которые, по мнению автора грамматики, «являются наречиями, а не остатками каких-либо исчезнувших падежных форм» (с. 136; на с. 160 они трактуются в этом смысле не столь категорично: «вероятнее всего, эти формы никогда не были падежными формами, а прежде являлись определёнными наречными формами, которые позднее стали употребляться с послелогами. И лишь непослеложные формы некоторых основ могли выполнять в диалектах также падежные функции»). Можно усомниться и в утверждении автора, абсолютизирующем выражение местного падежа в прусском языке

240

«предлогом en (an) и дательным или винительным падежом» (с. 136). Ведь письменные памятники прусского языка (на данные которых опираются) по известным причинам могли подвергаться сильному влиянию тогдашнего немецкого языка. Влиянием этого языка (только гораздо более поздним), без сомнения, следует объяснять и употребление конструкции in + винительный падеж в значении инессива в Ниде, которую автор указывает среди прочих мест, разыскивая в литовских диалектах аналогию, подтверждающую его предположение, «что в прусском языке en с дат. и en с вин. ранее могли различаться по значению: en + дат. обозначало местонахождение, а en + вин. — направление» (с. 136). Можно привести и другие случаи, когда утверждения подкрепляются данными, которые можно истолковать и иначе, чем в грамматике. Например, окончание форм местного падежа единственного числа (инессива) в окрестностях Багаславишкиса, Гелвонай, Пабайска káili, móli (наряду с aký, pirtý) -ij может происходить не только от -ij(e) (с. 156), но и от -yj(e), сократившегося там в безударной позиции. Кроме того, форму местного падежа ед. ч. kártij, приведённую вместе с упомянутыми примерами, можно было бы также транспонировать в kártę, поскольку существительные женского рода с i-основой и ударением на корне в диалекте этих окрестностей перешли к склонению на ē-основу (ср. также им. п. ед. ч. žēmė ~ žēmėj, местн. п. ед. ч. žēmij ~ žēmėj).

Некоторые диалектные факты морфологии существительного, в последние десятилетия вызвавшие среди языковедов немало разногласий по поводу их происхождения, Ю. Казлаускас не только не рассматривает, но даже не упоминает. Это окончание дательного падежа единственного числа o-основы -ai⁴, формы творительного падежа единственного числа a-основы типа rankai «(с) рукой» и др.

Название третьего раздела (с. 287–404) — «Из истории глагола» — показывает, что грамматика не претендует на всестороннее освещение развития форм этой чрезвычайно сложной части речи. Однако выбранные вопросы — развитие личных окончаний, становление и история форм настоящего, прошедшего и будущего времени, повелительного и сослагательного наклонений — по существу раскрывают систему глагольного словоизменения литовского языка. Свой общий взгляд на литовский глагол Ю. Казлаускас выражает в начале раздела, рассматривая общие черты развития индоевропейского глагола. По его мнению, во всех современных индоевропейских языках (в том числе и в литовском) «структура глагола содержит немало инноваций, сформированных закономерностями индивидуального развития языков и не отражающих древнюю модель индоевропейского глагола» (с. 288). Вместе с тем он присоединяется к языковедам (В. Топорову и др.), критикующим довольно долго господствовавшую концепцию младограмматиков, согласно которой модель глагола праиндоевропейского языка реконструировалась на основании глагольных систем древнеиндийского и древнегреческого языков.

Рассмотрев систему глагольных окончаний, автор заключает, что в балтийских языках она значительно проще, чем в других индоевропейских языках. «Эта простота отчасти обусловлена сохранением исключительно архаичных черт, с одной стороны, и своеобразным развитием глагола в балтийских языках — с другой» (с. 304). Среди объяснений отдельных окончаний особенно следует отметить хорошо аргументированное мнение о том, что одна и та же форма 3-го лица единственного и множественного числа в балтийских языках — архаизм, а не новообразование, и что функции 3-го лица здесь может выполнять доисторическая чистая основа. Кроме того, автор усматривает случаи употребления реликтовых форм 3-го лица и в таких восточно-аукштайтских…

⁴Maty, Ю. Казлаускас, как и некоторые другие языковеды в своих последних работах, считает это окончание новым, возникшим в соответствии с фонетическими закономерностями этих диалектов из -ui (ср. дательный падеж единственного числа в говоре Дебейкяй vaikai «ребёнку» и местный падеж единственного числа turgai «на рынке»).

16. 902

241

однако в диалектных выражениях, таких как: nėra kada važiuoja, nebuvo kada daro, nebus kada eina и т. п. Жаль только, что пока эту гипотезу нельзя подкрепить данными наших письменных памятников, пусть даже относительно недавней древности.

Из форм настоящего времени в грамматике рассматриваются атематические и инфиксальные глаголы, а также глаголы на -sta. Представлена полная картина глаголов, сохранивших атематическую флексию настоящего времени, её остатки или следы; указаны частотность этих форм и их соотношение с соответствующими тематическими формами в отдельных памятниках древней литовской письменности (в «Постилле» М. Даукши, «Катехизисе» М. Петкевича и др.) и в диалектах. Интересно объясняется развитие личных окончаний атематических глаголов и взаимодействие форм единственного и множественного числа.

Опираясь на данные старых письменных памятников и диалектов, автор весьма убедительно доказал, что формы желательного наклонения (или пермиссива) типа tedārai, teeini, tetylė (ar tetylỹ), как и формы 2-го лица единственного числа повелительного наклонения в некоторых восточноаукштайтских диалектах (например, dārai «делай», tylỹ «молчи»), тождественны формам 2-го лица единственного числа настоящего времени. Тем самым опровергнуто долгое время господствовавшее мнение по этому вопросу и сделан, несомненно, верный вывод: «Следов существования оптатива тематических глаголов в литовском языке — оптатива, полностью тождественного оптативу древнеиндийского, греческого или других индоевропейских языков, по-видимому, нет» (с. 382).

Разумеется, нельзя утверждать, что в главе о глаголе, как и в других главах, автор уже сказал последнее слово по всем вопросам. По-видимому, и впредь будут обсуждаться происхождение встречающихся в диалектах кратких форм 3-го лица прошедшего времени, таких как dė, sto, которые Й. Казлаускас склонен считать более древними, чем длинные формы dėjo, stojo. Несмотря на некоторые новые аргументы, утверждение о том, что показатель повелительного наклонения -k(i) произошёл от частицы gi, всё же остаётся малоубедительным. Такое происхождение показателя -k(i), кроме того, трудно объяснить и с фонетической точки зрения.

Можно упомянуть и ещё одно-два замечания более общего характера, то есть касающихся всех разделов грамматики. Так, автор, не объяснив причин, непоследовательно приводит в работе примеры из литовских диалектов: где-то в фонетической транскрипции, а где-то, переложив их на литературный язык. Локализация диалектных данных указана не всегда последовательно, а местами и недостаточно точно.

Некоторые термины выбраны и употребляются не вполне удачно. Особенно это касается названий отдельных литовских диалектов⁵: различные варианты нередко вызывают недоумение или даже вводят читателя в заблуждение; ср. названия, употребляемые для одного и того же диалекта: «западные аукштайты» и «аукштайты-западане», «юго-западные аукштайты» и «диалект юго-западных аукштайтов», «восточные аукштайты» и «восточные аукштайты» (в иной форме), «дзукы» и «восточные аукштайты» и др.

Можно также сожалеть, что в рецензируемой книге почти не затронуты вопросы развития прилагательного и совершенно не освещена история числительного, местоимения, наречия и других менее крупных частей речи. Для этих частей речи Й. Казлаускас планировал отдельную книгу. Оценивая уже имеющуюся у нас, пусть и неполную, «Историческую грамматику литовского языка», можно констатировать, что она написана с удачным применением современной методики синхронного и диахронного анализа языковых фактов. Gau-

⁵ В грамматике Й. Казлаускас использует традиционную классификацию литовских диалектов (К. Яуниса—К. Бюги—А. Салиса), решительно выступая против предложенного А. Гирденисом и З. Зинкявичюсом нового варианта классификации А. Баранаускаса (см. с. 410).

242

Использование материалов литовских диалектов, старых письменных источников, латышского, прусского, а также других индоевропейских, особенно славянских, языков и опора на статистические данные позволили автору высказать новое, весьма аргументированное суждение о формировании современной системы литовского ударения, происхождении и развитии многих грамматических форм. Книга Я. Казлаускаса имеет большое значение не только для литовского языкознания, но и для балтистики, индоевропеистики и общего языкознания.

К. Моркунас

R. Eckert, Baltistische Studien, Berlin, 1971, 102 p.

Профессор Лейпцигского университета Райнер Экерт — «свой человек» для языковедов нашей республики: мы нередко встречаемся с ним на различных конференциях и совещаниях, часто читаем его интересные статьи, публикуемые как в Германской Демократической Республике, так и в Советском Союзе (прежде всего, разумеется, в нашей республике), а также в других странах; его имя то и дело встречается в материалах о деятельности балтистов ГДР, переводах художественной литовской литературы на немецкий язык и т. д.

Недавно Саксонская академия наук в Лейпциге отдельной книгой в своей серии сообщений издала сборник статей этого языковеда под названием «Baltistische Studien». Выход такой книги — радостное событие уже хотя бы потому, что это первая изданная в ГДР книга, посвящённая исключительно проблемам балтистики. Она словно отдалённое эхо прекрасных традиций Лейпцигского университета и немецкой балтистики в целом, заложенных ещё в прошлом столетии выдающимися немецкими учёными. Пионер этих традиций Август Шлейхер удостоен почтения в предисловии, специально написанном для этой книги известным славистом ГДР Рудольфом Фишером; в нём, помимо прочего, напоминается, что в последнее время интерес к балтийским языкам вновь возрастает.

Вспоминая А. Шлейхера, можно отметить приятный факт: за последние несколько лет об этом немецком языковеде — «герое языкознания», как его когда-то назвал Фридрих Куршайт, — опубликовано особенно много интересных работ (Й. Дитце (Dietze), Р. Фишера и др.)¹.

Книга Р. Экерта также открывается статьёй об А. Шлейхере «Zu August Schleicher's ‘Litauischer Grammatik’» (с. 9—20). Автор статьи метко характеризует знаменитую грамматику Шлейхера, приводит интересную историю создания этой книги, напоминает о её значении для истории изучения литовского языка, развития нашего литературного языка и т. д. Разумеется, указываются и слабые места труда А. Шлейхера, в которых виноват был главным образом не автор, а уровень лингвистики того времени.

Возможно, лишь один упрёк Р. Экерта в адрес А. Шлейхера несколько «строг». Автор статьи напоминает уже, вероятно, ставшее для многих балтистов «крылатым» высказывание А. Шлейхера о том, что латышский язык — «eine in Laut und Grammatik jüngere Sprache (ist), die sich zum Litauischen etwa verhält wie das Italienische zum Latein» (ср. с. 13). Р. Экерт прав, утверждая, что в то время латышский язык ещё не был достаточно изучен и что этот пробел восполнили лишь труды Я. Эндзелина. Однако даже после Я. Эндзе-

¹Американцы переиздали, возможно, одну из самых интересных статей об А. Шлейхере как человеке и учёном, написанную более века назад его знаменитым учеником Иоганном Шмидтом; ср. Portraits of Linguists, A Biographical Source Book for the History of Western Linguistics, 1746—1963, edited by Thomas A. Sebeok, I, Bloomington and London, 1967, p. 374—395.

16*

243