LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIV (1994) LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS IR JŲ TYRINĖJIMAI

Алоизас ВИДУГИРИС

О РАННИХ ЭТАПАХ СЛАВЯНИЗАЦИИ ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЛИТВЫ

Сегодня трудно было бы говорить о Юго-Восточной Литве, её этнолингвистическом развитии и положении без старинных аукштайтских топонимов этого края. Однако, вероятно, мало кто знает, что эти топонимы, звучанием и словообразованием ничем не отличающиеся от названий других мест Литвы, вернулись к новой жизни в 1939—1943 гг. благодаря заботам наиболее авторитетного упорядочителя литовской топонимики проф. Антанаса Салиса. До того эти топонимы были сильно искажены, ославянены, то есть покрыты толстым слоем чуждых наслоений.

Во время пребывания проф. А. Салиса в Литве в 1969 году мне довелось немало беседовать с ним об этнолингвистическом положении Юго-Восточной Литвы. Он много рассказывал о встречавшихся в окрестностях Вильнюса стариках, умевших говорить по-литовски, и об особенностях их речи. Хорошо запомнились его слова о том, что в годы войны на принадлежавшей Литве территории, простиравшейся до Вильджю, Свирей, Ашмены и Крево, почти не было местностей, где не нашлось бы людей, владевших литовским языком^*.

После возвращения старых форм топонимов этот край, несомненно, ещё прочнее осознаётся как часть всей Литвы, как неотъемлемая составляющая нашего культурного контекста. Уже из этого следует непреходящее значение трудов А. Салиса, величие его самого как учёного и личности.

Сегодня Юго-Восточная Литва весьма многообразна как в языковом, так и в этническом отношении; она прошла долгий путь смены языков, а порой и населения. Здесь мы хотим подробнее рассмотреть причины ранних этапов славянизации этой части Литвы и сам ход этого процесса.

Начало всеобщей славянизации (полонизации) Юго-Восточной Литвы обычно относят к середине XIX века, особенно ко второй половине этого столетия (в основном опираются на данные исследований Х. Турской¹). Однако такое обобщение верно лишь отчасти, когда речь идёт о начале всеобщей полонизации сельского населения. В то время бурный прорыв полонизации проявился в трёх очагах: Вильнюсском, Каунасском и Смальвском (точнее — Даугавпилсском).

Более ранний процесс славянизации можно назвать инкубационным. Общий польский язык, которым пользовались литовские аристократы, со временем насыщался многочисленными литуанизмами и элементами местного белорусского языка (обычно называемого

^* Во время послевоенных экспедиций здесь (например, неподалёку от Науйойи-Вильни, в деревне Кивишкес, в Шумске или в Беларуси — в деревне Маконяй близ Камая, в Микалишкес, по дороге в Свиры — и в других местах) довелось встретить бывших старост того времени, настоящих личностей, переживших сибирские лагеря и террор Армии Крайовой. Одни из них умели говорить по-литовски с малых лет (научились у родителей или дедушек и бабушек), другие выучились позже, зарабатывая на жизнь или иным способом.

75

литовская разновидность польского языка — «polszczyzna litewska», или культурный, периферийный диалект польского языка), здесь постепенно распространялась вертикальным путем — от высшего сословия (аристократии) через среднее (мелкое дворянство и горожан) до низшего сословия (литовских крепостных или свободных крестьян) на протяжении нескольких столетий.

Главными причинами упадка литовского языка были зависимость католической церкви Литвы от духовной иерархии Польши и начавшееся после Люблинской унии 1569 г. ослабление литовской государственности. Окончательно государственность была уничтожена в ходе разделов Литовско-Польского государства (1772, 1793 и 1795 гг.). Большинство литовских аристократов, до того поддерживавших суверенитет Литвы и всегда подчеркивавших свое отличие от поляков, перед лицом общей опасности все больше солидаризировались с польским дворянством. Из конституции 1791 г. было исключено и название Литвы.

Влияло и то, что литовское государство не было таким однородным, как в XIII веке, во времена правления короля Миндаугаса. Позднее Литва простиралась от Балтийского моря до Черного. Кроме того, четкой этнической границы между литовцами и восточными славянами, предками современных белорусов, никогда не было: восточные славяне, крестившиеся значительно раньше, распространяя христианство среди двуязычного населения, постепенно проникали и на этнические литовские земли. Когда в 1323 г. Гедимин из официальной столицы того времени Вильнюса писал письма в Западную Европу, в Вильнюсе уже действовали не только католическая церковь, но и православная церковь. По мере роста государства и укрепления католицизма Вильнюс стал одним из крупнейших городов не только в Литве, но и во всей Восточной Европе². Он — столица не только этнической Литвы, но и западных земель восточных славян, вошедших в Великое княжество Литовское, один из важнейших центров на перекрестке Западной и Восточной Европы.

Со времен Контрреформации разместившийся в Вильнюсе университет и многочисленные монашеские ордены со временем стали владеть значительными окрестными землями. Много бедствий принесли шведские и русские вторжения XVII в. и начала XVIII в., вызвавшие голод и чуму. На опустевшие земли Юго-Восточной Литвы с востока переселилось немало славян, которые в некоторых местах существенно изменили соотношение употребления языков.

Из случайно попавшей в руки книги крещений приходской церкви Лаворишкес начала XVIII в. (1702—1729 гг.)³ видно, что многие фамилии еще были литовскими и свидетельствовали о наличии литовскоязычных жителей, например: Bajoraytis (1716 г., д. Деканишкес), Bielunas (1705, Деканишкес), Bivoynis (1704, Юозапине), Butkunas (1723, Лаворишкес), Czeszninkas (1716, Лаворишкес), Dackunas (1713, Киртимай), Dedela (1703, Кивишкес), Dervinis (1704, Слобода), Dudela (1717, Деканишкес), Dutkus (1713, Бильджяй), Gaydaytis (1716, Киртимай), Gaydis (1704, Скайстеряй), Gawris (1721, Пунтузай), Kuialis (1719, Микунай), Pavilenas (1713), Szwogzlis (1712, Бильджяй) и многие другие. Наряду с ними встречалось немало уже ославяненных мужских фамилий (со славянским суффиксом, без литовского окончания), например: Bilksztowt (1723, Деканишкес), Buywid (1718, Бильджяй), Derwin (1704, Слобода), Derwinowicz (1705, Скайстеряй), Gražul (1721, Дубяй), Mikulaniec (1721, Слобода), Szwagżelewicz (1704, Деканишкес) и др. О литовскоязычном населении несомненно свидетельствуют многочисленные дзукские девичьи фамилии, например: Awksztadwaricia (1713, Деканишкес), Bajoryucia (1716, Деканишкес), Derwin(i)uczia (1709, Скайстеряй), Dirwoniuszkn yczia (1716, Лавориш-

76

kės), Ga(i)daluczia (1716, Bildžiai), Gaylucia (1714, Skaisteriai), Jeremnuzy-czie (1716, Dubniškės), Karaniucia (1702, Skaisteriai), Kiekcziucia (1705, Bildžiai), Melnikuycia (1718, Lavoriškės), Mikulayczia (1716, Kirtimai), Szaltanosa(i)cia (1713, Lavoriškės), Waskaitie (1713, Lavoriškės), Zmitruntkucia (1703, Rusai) ir nemaža kitų. Greta yra ir suslavintų pavardžių, pvz., Biżwoyniowa (1709, Kirtimai), Buywidowna (1717, Dekaniškės), Dedelówna (1703, Kýviškės), Derviniowna // Derviniuwna (1704, Skaisteriai; 1705, Slabadà; 1718, Bildžiai), Dagiliowna (1703, Dekaniškės), Mikulanka (1714, Slabadà), Milucanka (1703, Kýviškės), Smilginicha (1724, Mickūnai), Szakulanka (1712, Mickūnai) ir kt.

В то время часть населения, по-видимому, еще очень плохо владела славянскими языками. Об этом свидетельствуют девичьи фамилии, образованные с помощью двойного — литовского и славянского — суффикса, например, Dudician̨ka (<Dūd + yč + anka; 1716, Деканишкес), Markuniczųwna (<Morkūn + yč + own̨a; 1702, Скайстеряй) и, вероятно, Brazaciow̨na (<Braz + aič + owna; 1716, Лаворишкес), Grigaičiow̨na (<Grig + aič + owna; 1713, Канюкай), поскольку в упомянутой метрической книге нет ни фамилии Brazaitis, ни Grigaitis. Однако двуязычных жителей, вероятно, быстро становилось больше, поскольку в первом и втором десятилетиях XVIII в. литовских фамилий было значительно больше, чем в третьем десятилетии. Увеличивалось и число фамилий со славянскими суффиксами -evič, -ovič. Двуязычие, по-видимому, распространялось все шире. Из-за чумы и переселенцев, возможно, менялся этнический состав населения. Тем не менее до конца XVIII в., а в некоторых местах и позднее, этнолингвистическая ситуация существенно не изменилась.

В Вильнюсе и его ближних и дальних окрестностях знание литовского языка вплоть до второй половины XIX в. считалось обычным делом. Поэтому литовский характер Вильнюсского уезда, епархии, а отчасти и всей губернии воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Это хорошо видно из сочинений того времени К. Богуша, К. Контрима, Д. Пошки, П. Кепена, М. Балинского, Т. Липинского, Ю. Ярошевича, Т. Нарбута и других авторов. Вместе с тем выражалась обеспокоенность положением литовского языка, его бесправием и вытеснением.

Последовавшая уже после первого раздела Литовско-Польского государства реакция — образовательная реформа 1773 г. — поставила задачу консолидировать и слить в один литовский и польский народы⁴. С этой целью была значительно расширена сеть приходских школ⁵. Надзирать за ними и координировать учебные программы должен был секуляризованный Вильнюсский университет (академия), где преподавание велось уже не на латыни, а на польском языке. Вскоре, согласно декрету 1787 г., польский язык был введен в церкви Вильнюсской епархии⁶. Это стало самым болезненным ударом по литовскому языку, поскольку он был устранен из последней сферы публичного официального употребления. Во многих местах Восточной Литвы этот удар оказался для литовского языка роковым.

О том, как резкое изменение статуса отразилось на употреблении литовского языка, свидетельствует краткая характеристика языковой ситуации в окрестностях, составленная в 1827 г. настоятелем Лаворишкской церкви: «родной язык жителей прихода — литовский, но теперь уже говорят по-русски (то есть по-белорусски — А. В.); прежде, 40 лет назад, все говорили по-литовски»⁷. Итак, с 1787 г. — вытеснения литовского языка из церкви, его своеобразного запрета — до 1827 г. прошло ровно 40 лет, а публично говорить по-литовски, по-видимому, уже избегали. В лучшем случае литовский

77

язык сохранялся только в семьях, но и то — не везде и в течение неодинакового времени. Жители, начавшие говорить на славянских языках, и сами быстро славянизировались.

Однако до второй половины XIX в., а кое-где и позднее, распространялся не поощряемый польский язык (хотя его старались знать все), а белорусский, или простонародный, язык, традиционно распространявшийся непосредственно посредством горизонтальных (латеральных) контактов и выполнявший роль переходного, промежуточного, а также определенного регионального языка. Особенно его роль и употребление возросли в годы правления Российской империи, поскольку, воспринимаемый литовскими крестьянами как худший вариант престижного польского (панского) языка, он был гораздо ближе им в социальном отношении. Потребность в белорусском языке сначала поощрялась целенаправленной политикой полонизации, проводившейся через поместья и церковь, а затем и русификации (русские считали его диалектом русского языка). Просто выучить польский язык лишь благодаря случайным контактам с помещиками и священнослужителями, не имея прямых связей с польским этносом, было невозможно.

Как и в окрестностях Лаворишкес, в то время сходная ситуация была и в других приходах к востоку от Вильнюса, где преобладал славянский (’русско-польский’, ’русинский’, т. е. белорусский) язык, например, в приходах Рудамины, Рукейняй, Кены, Шумскаса, Таборишкес, Медининкая, Аштраво⁸ и др. В первой половине XIX в. литовский язык всё ещё преобладал лишь по другую сторону от Лаворишкес, например, в приходе Буивиджяй — «все жители деревень прихода Буивиджяй общаются между собой на привычном литовском языке»⁹. Бистрица — «все и во всём приходе говорят по-литовски, лишь изредка — по-польски или по-русски»¹⁰; Варнионис — «говорят попеременно по-русски, по-польски и по-литовски; литовский язык простирается сюда от Ковенской и Курляндской губерний»¹¹; Микаликишкес — «26 деревень говорят по-литовски»¹², не говоря уже о полностью литовских окрестностях Гервечяй. По другую сторону этого несколько раньше начавшего славянизироваться «коридора» литовскими по-прежнему оставались окрестности Парадаминиса, Руднинкая, Тургелай, Шальчининкеляй, Шальчининкая и другие¹³.

Довольно метко и кратко описали языковую ситуацию в Вильнюсском уезде в первой половине XIX в. хорошие знатоки этого края, историки М. Балиньский и Т. Липиньский: «Вильнюсский уезд населён самими литовцами. Однако литовский язык сплошь преобладает только с северной стороны, или на правом берегу Няриса; у самого Вильнюса с южной стороны он уступает место польскому языку; дальше литовские деревни перемежаются с деревнями, где употребляется польско-русский (белорусский — А. В.) язык. И всё же среди сельских жителей этого уезда литовский язык перевешивает оба последних»¹⁴. Неравномерную ассимиляцию жителей трактов Вильнюс—Медининкай—Ошмяны и Вильнюс—Шумск—Салос—Сморгонь, начавших славянизироваться раньше, в 1860 г. подтвердил писатель В. Сырокомля, путешествовавший из Вильнюса в Ошмяны: «В пути местами встречаются люди, говорящие по-литовски, однако среди молодого поколения литовский язык уже забывается и уступает место русинско-польскому языку»¹⁵. В XIX в. простонародный, или местный, белорусский язык как второй быстро распространялся и дальше к западу от Вильнюса: вдоль дорог Вильнюс—Тракай, по берегам Няриса — в окрестностях Риеше, Судерве, Рикантай, Дукштас и др. Кроме того, по-белорусски нередко говорила даже мелкая шляхта.

Многие авторы, записывая славянские языки через дефис — «польско-русский», «русинско-польский» и др., — хотели подчеркнуть не столько близость этих языков, сколько нераздельность их употребления: старшее поколение литовцев сменяло молодое, для которого генетически близкие языки стали неразделимыми и необходимыми. Преобладающим языком повседневного общения стал

78

простонародный, или белорусский, а языком усадьбы, шляхты, церкви и культуры в целом — польский. С конца XVIII в. до второй половины XIX в. и позднее простонародный язык получил наибольшее распространение: где-то как основной, где-то как вспомогательное, второе средство общения. Однако в то время происходила ещё не национальная, а преимущественно языковая ассимиляция жителей. Хотя жители уже знали и говорили на других языках, обычно их всё ещё называли или они сами назывались литовцами¹⁶.

Итак, первый этап славянизации (конец XVIII в. — середина XIX в.) в основном изменил восточную часть Вильнюсского уезда: ближайшие юго-восточные окрестности Вильнюса (включая дорогу Вильнюс—Тракай), а также дороги Вильнюс—Ошмяны и Вильнюс—Шумск, или так называемого Чёрного тракта («Čiorny tracht»), и др. Исчезновение литовского языка было обусловлено главным образом тем, что церковь (под руководством из Польши) стала использовать только польский язык, а также польскими приходскими школами, запрещавшими детям говорить по-литовски не только в школе (насмешки и т. п.), но и в семьях.

Второй этап всеобщей славянизации — (вторая половина XIX в. — начало XX в.) — был непосредственной реакцией на насильственную русификацию: после восстания 1863—1864 гг. литовская печать латинским шрифтом была запрещена, в школах обучали только по-русски, жителей преследовали, церкви превращали в православные храмы. Именно тогда между русификаторами — царскими чиновниками — и полонизаторами — помещиками и духовенством пропольской ориентации — разгорелась борьба за влияние на литовских крестьян. Хотя по времени этот этап является непрерывным продолжением первого этапа славянизации, качественно это новый период: всеобщая полонизация литовцев охватила не только язык, но и национальное самосознание. Польский язык, прежде утвердившийся лишь в высших слоях общества, в то время достиг и низшего слоя. Периферийный вариант польского языка, или просто литовский польский язык («polszczyzna litewska»), начал распространяться среди литовских крестьян к западу и северу от Вильнюса — в окрестностях Немянчине, Пабярже, Пабраде, Сужёнис, Карвис, Майшягала, Йонишкис, Дубингяй, Интурке, Гедрайчяй, Биютишкис, Ширвинтос, Кярнаве и других.

Пик полонизации пришёлся на 1880-е годы — начало XX в., когда активизировалось литовское национальное движение. После появления «Аушры», начиная с 1884—1885 гг., духовная власть Вильнюсской епархии, под давлением ополячившихся помещиков и священнослужителей, перешла в открытое наступление против деятелей литовской культуры, книгонош, духовенства литовской ориентации и литовского языка в целом, стремясь дискредитировать его¹⁷.

Испытывая административный гнёт царской власти и духовное польское иго, люди страдали вдвойне. Польские политические идеологи, пользуясь безграничным влиянием, упорно стали провозглашать, что в бывшем государстве Литвы и Польши есть только один польский народ, один польский язык и одна польская вера («polska wiara»). Все остальные языки якобы являются лишь диалектами польского. С тех пор поляками стали называть всех католиков, независимо от того, на каком языке они говорили. Большие города, многие крупные местечки, центры волостей и приходов, густая сеть поместий превратились в крупнейшие очаги полонизации.

Людям было нелегко принять это предательство высших сословий. Многие, если не большинство, всё ещё находились под сильным влиянием литовской культуры прошлого, различных «антипанских» традиций; большинство ещё сами умели, понимали-

79

те, кто помнил своих родителей, дедов или прадедов, говоривших по-литовски, склонялись к нейтральному самоназванию — местные, здешние (тутейшие) и т. п. Притесняемые различными властями, они и теперь не могут отделить свою национальность от вероисповедания и гражданства.

До 1860-х годов нигде ещё не говорилось о каких-либо польских ареалах к северо-западу от Вильнюса или в других местах. Польский язык был лишь языком двора, церкви, шляхты и города. Согласно данным, собранным местными священнослужителями в 1857 г. по инициативе П. Кёпена, даже нынешняя «столица» польского населения Вильнюсского края — окрестности Немянчине — считалась сплошь литовской. По-польски говорили только «в местечке и в приходском доме»¹⁸. Полностью литовскими были также окрестности Пабраде, Сужёниса и Паберже. Смешанно или вперемежку говорили по-литовски и по-белорусски либо по-польски уже в окрестностях Веркяй, Реше, Кайрвис, Дукштас, отчасти Майшагалы, Кернаве и Дубингяй.

Немало сведений о языковой ситуации даёт и экономическая анкета 1872 г., на которую отвечали местные чиновники и учителя (по-видимому, преимущественно русские). Например, в волости Реше местные жители говорили главным образом по-польски и по-литовски («по-жемайтски»), изредка — по-белорусски («литовским русским языком»)¹⁹; в волости Майшагала — по-польски и по-белорусски (часть жителей Гейзишкес помнит, что их родители переселились из-под Витебска и из Полесья)²⁰; в волости Немянчине — в некоторых семьях стали говорить по-польски, отчасти по-белорусски, однако публично и на собраниях чаще всего слышали литовскую речь, отчасти русскую²¹; в волости Паберже — по-польски и по-литовски²²; в волости Интурке — по-польски, но преимущественно по-литовски²³; в волости Вевис — главным образом по-литовски, на юго-востоке также по-белорусски, а дворяне говорили по-польски²⁴; в волости Ширвинтос — только по-литовски²⁵ и т. д.²⁶.

По данным, собранным А. Пятером в 1890 г. и опубликованным Анонимом (Я. Розвадовским?), число жителей, говоривших по-польски, резко возросло в волостях Немянчине (3/4) и Майшагала (3/5), а в волости Паберже достигло половины²⁷. В окрестностях Дубингяй, Йонишкиса, Гедрайчяй, Интурке, Биютишкиса, Ширвинтоса и других мест быстро стало появляться всё больше двуязычных людей, для которых вторым языком был польский. Из неофициальных газетных сообщений начала XX в. видно, что число говоривших по-литовски в окрестностях Дубингяй и Йонишкиса сократилось до половины (ранее — 5/6), в Паберже — до 1/3 (1/2), в Немянчине — до 1/3, в Майшагале — до 1/3 (1/5)²⁸.

Во время экспедиций 1957—1964 гг. в окрестностях Немянчине, Пабраде, Сужёниса, Паберже и Немянчине ещё встречались знавшие литовский язык старики, родившиеся в 1860-х, 1870-х или 1880-х годах. В годы их юности говорили только по-литовски. Ещё больше было людей, помнивших, как их родители, общаясь с соседями, говорили только по-литовски, как хотели литовских школ, но в годы польской оккупации не только не получили их, но и не могли публично говорить по-литовски — это было запрещено. Особенно опасно было говорить по-литовски в местечках Майшагала и Немянчине, а также в Вильнюсе — из-за агрессивно настроенных горожан-шовинистов. Старожилы Швенчёниса не раз рассказывали, что тем, кто ехал в Вильнюс на рынок или на храмовый праздник, труднее всего было проехать через местечко Немянчине, потому что на них часто набрасывались ополячившиеся фанатики. У жителей Укмерге и Ширвинтоса такой страх вызывали озлобившиеся шовинисты Майшагалы. Не один житель Немянчине утверждал, что границей между местным польским и простонародным (белорусским) языком была река Нерис.

80

языков служила река Нерис, то есть на левом берегу Нериса люди говорили по-простому («poprostu, poprostemu»), а на правом — уже по-польски. В деревне Карвелишкес, расположенной у самого Нериса неподалёку от Немянчине, в 1964 г. встретили 82-летнюю старушку, которая спела литовскую песенку и рассказала, что некоторые соседи уже начали говорить по-белорусски, но, подражая соседям, перешли на польский язык. Родители хорошо знали литовский и нередко ещё говорили между собой по-литовски. Она тоже с детства знала этот язык, но со временем забыла его.

Польский лингвист Х. Турская, изучавшая в межвоенные годы происхождение польского языка в Литве во второй половине XIX в., констатировала довольно внезапное распространение периферийного польского языка среди сельских жителей. Нередко человек начинал говорить по-польски уже взрослым, толком не зная этого языка. Это явление она склонна была объяснять естественной потребностью в культурном языке и не видела его социальных корней. О том, что перелом в самосознании и употреблении языков произошёл примерно в середине 1880-х годов, свидетельствует ряд фактов. Братья Барковские из деревни Пилиакальнис в окрестностях Немянчине, родившиеся около 1880 г., хорошо помнили, как родители сначала, до их пяти-семи лет, говорили с ними по-литовски, а затем стали говорить только по-польски. Похожи и воспоминания жителя деревни Ажулауке Ю. Синкявичюса (р. 1881). Хотя в семьях родители уже начали говорить по-польски, с соседями и скотом они говорили только по-литовски. Отец хотел отдать жителя деревни Канюкай в окрестностях Шальчининкай А. Лашакявичюса (р. 1886), когда тому было восемь или девять лет, в пастухи, но к тому времени жители других деревень начали сильно «гудовать», а он ещё не понимал ни слова по-белорусски. Тогда его наняли в деревню Кемеляй в окрестностях Бенякони, где почти все ещё говорили по-литовски.

В целом в то время мнение и слово авторитетного лица — священника или помещика — очень много значили для людей. Вряд ли вирус славянизации распространялся бы так быстро, если бы жизнью Литвы не управляли чужеземцы и люди, представлявшие интересы чужеземцев. О том, сколь много значили для людей личная позиция священника и сказанное им вовремя слово, свидетельствует культурная деятельность просветителя Восточной Литвы, поэта и языковеда, кирдейкишского священника С. Гимжаускаса (1845–1897), товарища К. Яуниса по учёбе в Петербургской духовной академии. Именно благодаря С. Гимжаускасу, служившему священником в Валкининкае в 1884–1892 гг., этот приход сохранился от славянизации. Участникам экспедиции 1976 г. это подтвердили сами жители. По словам нынешнего поколения — детей и внуков прихожан Валкининкая, жители Валкининкая того времени (конца XIX в.), как и говорившие по-литовски жители соседних приходов Палукнис, Руднинкай, Паберже и Эйшишкес, где ныне сильно распространился белорусский язык, начали «гудовать», старались говорить не по-литовски, то есть по-белорусски или по-польски, под влиянием ополячившихся священников или помещиков. Если бы священник С. Гимжаускас не порицал их попытки лично и публично, в проповедях, приход Валкининкая тоже был бы ополячен.

Заслуживает внимания и судьба прихода Бутримонис (бывшего филиального прихода Бенякаини). По рассказам местных жителей, в конце XIX и начале XX в. все окрестности Бутримонис были ещё чисто литовскими. В местечке Бутримонис по-литовски не говорил только один человек — зять, принятый в дом, Васюкявичюс. Люди лишь начинали «гудовать». Особенно ненавидел литовский язык помещик из Реклишкес. Когда в 1905 г. в Бутримонис перевели литовского священника Будру и тот начал произносить проповеди по-литовски, фанатизиро-

81

…ти, и подстрекаемые помещиком прихожане, продолжавшие говорить по-литовски, пошли бить священника, полагая, что защищают «польскую веру и церковь» от «языческого литовского языка». К сожалению, обращение священника Будры в начале XX века с призывом не отказываться от литовского языка уже не подействовало на многих людей, поскольку перелом в их самосознании произошёл раньше.

Таким образом, вторая волна всеобщей славянизации, особенно усилившаяся в конце XIX и начале XX века, охватила ещё более обширные территории Юго-Восточной Литвы. Славянизация значительно продвинулась от Вильнюса на юг, запад и север.

Неизвестно, что осталось бы сегодня от всей Литвы, если бы не нашлись люди-идеалисты, возродившие её к новой жизни и борьбе за выживание, если бы в 1918 году не восстановилась независимая Литва. А сами истоки полонизации в Юго-Восточной Литве были расширены и закреплены в период польской оккупации и советское время.

Literatūra

1 Turska H. O powstaniu polskich obszarów językowych na Wileńszczyźnie. Wilno, 1939.

2 Vilniaus miesto istorija, Vilnius, 1968. P. 214.

3 Księga metryk chrzestnych kościoła Lawaryskiego. 1702—1729. 1966 m. ekspedicijos metu gauta pasiskolinti iš Lavoriškių apylinkės Adomaičių kaimo gyventojo A. Jankovskio (buv. agronomo).

4 Zinkevičius Z. Lietuvių kalbos istorija. Lietuvių kalba XVIII—XIX a. Vilnius, 1990. T. 4. P. 16. Taip pat jo. Rytų Lietuva praeityje ir dabar. V., 1993. P. 96.

5 Lukšienė M. Lietuvos švietimo istorijos bruožai XIX a. pirmojoje pusėje // Pedagogikos darbai. T. 4. Kaunas, 1970. P. 68 t.t.

6 Vidmantas E. Rytų Lietuvos lenkinimas (XIX a. pab. — XX a. pr.) // Voruta. 1990. Nr. 4(7). P. 3.

7 Ведомости о костелах и монастырях епархии. 1827 г. Lietuvos Centrinis istorinis archyvas. F. 694. Ap. 769. L. 1.

8 Ведомости...L. 8—10, 17—21, 25.

9 Ten pat, L. 16.

10 Ten pat. L. 15.

11 Ten pat. L. 14.

12 Ten pat. L. 23.

13 Ten pat. L. 5—7.

14 Baliński M., Lipiński T. Starożytna Polska pod względem historycznym, geografycznym i statystycznym. Warszawa, 1846. T. 3. P. 122—123.

15 Syrokomla Wł. Wycieczki po Litwie w promieniach od Wilna. Wilno, 1960. T. 2. P. 58.

16 Basanavičius J. Vilniaus lietuviai ir ”lenkai” statistikos šviesoje. // Viltis, 1908. Nr. 127(162).

17 Vidmantas E. Min. veik. P. 3.

18 Žr.: Vilnius ir Vilniaus kraštas. Kaunas, 1932. P. 75.

19 Сведения о состоянии сельского хозяйства и промышленности. Vilniaus universiteto Rankraštynas. A. 64. Nr. 11. 243. L. 3.

20 Ten pat. A. 64. Nr. 11. 238. L. 1.

21 Ten pat. A. 64. Nr. 11. 251. L. 2.

22 Ten pat. A. 64. Nr. 11. 252. L. 1.

23 Ten pat. A. 64. Nr. 11. 253. L. 1.

24 Ten pat. A. 64. Nr. 11. 207. L. 3.

25 Ten pat. A. 64. Nr. 11. 240. L. 7.

26 Plačiau žr. Vidugiris A. Dėl kalbų kontaktavimo Pietryčių Lietuvoje // Lietuvių kalbotyros klausimai. T. 23. Kalbų kontaktai Lietuvos TSR. Vilnius, 1983. P. 53—55.

82

27 Anonim. Obszar języka litewskiego w gub. Wileńskiej // Materyały antropologiczno-archeologiczne i etnograficzne. Kraków, 1898. T. 3. P. 11—13.

28 B / a g d o n a s / J. Lietuvių padėjimas Vilniaus vyskupijoje // Viltis, 1908. Nr. 115(150).

ZU ZEITABSCHNITTEN DES FRÜHEREN SLAWISCHWERDEN IN SÜDOSTLITAUEN

Zusammenfassung

Es werden zwei Perioden des massenhaften Slawischwerdens in Südostlitauen unterschieden.

Die erste Periode dauerte vom Ende des 18. Jh. bis zur Mitte des 19 Jh. Sie begann als Reaktion auf die Aufteilungen des litauischen und polnischen Staates, besonders nach der 1. Aufteilung, als die Bildungsreform (1773) stattfand, die die Aufgabe gestellt hatte das litauische und das polnische Volk zu einem Volk zu vereinigen. Es wurden massenhaft polnische Pfarrschulen gegründet. Der schmerzlichste Schlag wurde der litauischen Sprache durch das Dekret 1787 versetzt, wonach in vielen Kirchen des Wilnuser Bistums anstatt der litauischen Sprache die polnische Sprache verwendet werden mußte. Allerdings hat sich bis zur 2. Hälfte des 19. Jh. nicht die protegierte polnische Sprache, sondern die weißrussische oder einfach genannt einfache Sprache ermächtigt, die sich traditionell durch unmittelbare (horizontale) Kontakte ausbreitete und während der Zarenokkupation eine gewisse Rolle der regionalen Sprache gespielt hatte. In dieser Zeit ging vor sich nicht die nationale, sondern nur die sprachliche Assimilation der Bevölkerung und umfaßte meistens den Kreis von Asmena, den südöstlichen Teil des Kreises von Švenčionys, den mittleren Teil der östlichen Seite des Kreises Vilnius. Die Einwohner, ungeachtet ihrer Sprache, wurden Litauer genannt und sie nannten sich auch Litauer.

Die sogenannte polnische Sprache oder der periphere polnische Kulturdialekt (genauer, die vom Adel gebrauchte, allgemeine polnische Sprache, im Laufe der Zeit durchtränkt mit zahlreichen Litauismen und den Elementen der weißrussischen Sprache) verbreitete sich in Litauen ein Jahrhundert senkrecht von dem höchsten Stand, über den mittleren bis zum niedrigen, bis sie sich in der 2. Hälfte des 19. Jh. zum stürmischen Prozeß der Polonisierung ergob, der nicht nur die Sprache, sondern auch die Nationalität umfaßte. Dieser Prozeß — der zweite Abschnitt des massenhaften Slawisierung —, angefangen als Reaktion gegen die Russifizierung, wandte sich seit der Mitte der achtziger Jahre des 19. Jh. mit ganzer Kraft auch gegen die von dem Zaren verfolgte litauische Sprache und die Nationalität. Seit dieser Zeit begann man alle anderen Sprachen für polnische Dialekte zu halten, und die Katholiken, ungeachtet denen, welche Sprache sie auch sprachen, wurden Polen genannt.

83