LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997)

LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS

Елена ГРИНАВЕЦКЕНЕ

АДАПТАЦИЯ ЛИТУАНИЗМОВ В БЕЛОРУССКИХ ГОВОРАХ И СПОСОБЫ ИХ РАСПОЗНАВАНИЯ

Литовские говоры, по различным политическим, социальным и экономическим причинам в исторические времена оказавшиеся в окружении белорусских говоров и подвергавшиеся ассимилирующему воздействию с их стороны, приспосабливались к системе белорусского языка, ассимилировались, утрачивали многие существенные черты родного языка, особенно его живость, правильность и образность, но вместе с тем оставили сравнительно яркие следы своего реального существования на этих территориях. Дальнейшее развитие слов литовского происхождения, попавших в систему белорусского языка и укоренившихся в ней, весьма неодинаково и, в целом, сложно. Оно чаще всего зависит от времени заимствования литуанизма и географии его появления. Литуанизмы более древние и распространённые в белорусских областях, удалённых от Литвы, изменились и славянизировались настолько, что зачастую их действительно трудно распознать. Более новые и употребляемые вблизи литовской границы пока не столь поддались этому влиянию, и обычно их легче идентифицировать.

Многолетние экспедиционные поиски литуанизмов в белорусских говорах (особенно в приграничных с Литвой районах и литовских говорах) и их детальное изучение (1956–1996) дают немало новых данных, достаточно убедительно выявляющих особенности их адаптации к системе белорусского языка, раскрывающих белорусский налёт и позволяющих сравнительно точно их распознавать.

Прежде всего литуанизмы обычно постепенно начинают утрачивать свой первоначальный (принесённый извне) литовский облик, безоговорочно подстраивают его под систему белорусского языка; происходят существенные качественные изменения их формы и содержания и отклонения от литовского языка, начинает меняться роль и назначение их составных частей, а из белорусского языка они сразу приобретают непривычные, новые черты.

Литуанизм, попавший в белорусские говоры и укоренившийся в них, сразу, внезапно утрачивает своё ударение. Это происходит потому, что в белорусском языке нет интонационных акцентов. Таким образом, вливаясь в него, он сбрасывает свой важнейший признак литовскости и национальной принадлежности — свою самобытность, лишается украшавшего его наряда, беднеет. Мы лишь отмечали, что, скажем, в окрестностях Камая (Поставский район, Беларусь) и в других белорусских говорах топонимы, названия рек, фамилии и т. п. литовского происхождения сохранили присущее им литовское нисходящее ударение в дифтонгах i, u + l, m, n, r и произносятся отчётливо (LKK XXX 126–128). Но это, конечно, уже нетипичное кратковременное явление. Исчезновение интонационных акцентов, на наш взгляд, — наиболее яркое проявление сближения акцентологической системы литуанизмов с белорусскими говорами.

171

Утратив интонационный акцент, литуанизм сразу, очень быстро теряет и литовское ударение — он тут же подчиняется законам подвижного ударения белорусского языка.

Так, литуанизмы койш < káušas, лойж < láužas и др., имевшие в литовских говорах постоянное ударение на корне (например, káušas, káušo, káušu, káušai и т. п.), теперь приобретают подвижное ударение, уже соответствующее характерным для белорусского языка законам, например: койшу, кайша́, кайшо́м... Литуанизм бо́нда < bandà и др., имевший подвижное ударение (: bandà, bandõs, bandái, bandà...), теперь становится словом с постоянным ударением (: бо́нда, бо́нды, бо́ндай...) и т. п.

Одновременно с исчезновением интонационных акцентов в литуанизмах и упрощением их акцентуационной системы отмечается также полное уравнивание ударных и безударных долгих слогов с краткими. Все гласные литуанизма утрачивают различие по долготе и краткости. Они становятся качественно одинаковыми, как в белорусском языке, например: ата́дурам ‘отдельно’ (< atódurom ‘изолированно’) (СБГ I 103), бажэ́лка ‘буо́желе’ Lis. (< buoželė + ka), гаруды (< arúodai), г’ілонь¹ Rod. (< gyluonìs), г’іве́лка ‘пемпе’ Achr. (< gyvėlė + ka), Г’убін (LKK XXX 116) ‘название леса’ Rod. (< Guobýnas), кукуць ‘поросёнок’ (LKK XXX 116); ‘свисток’ (Мат., 86), (< kūkūtis, kaukūtis), купене́ць Rod. (< kopinėti), падзі́нка Kur. (< puodýnė + ka), шніпе́ць Kam. (< šnýpšti), тру́кзель Kir. (< trúkžolė), визикава́ць Bok. (< vyzdėti) ‘искать’ и др.

Установлено, что при обелорусивании обычно не меняют своего облика те литуанизмы, чья фонетическая система (преимущественно диалектная) и ударение совпадают с белорусскими, например: апі́кула ‘лентяй’ (СБГ I 87) (< apýkula ‘то же’), бумбе́ла (< диал. bumbėla, b embėlė), кяту́рка ‘разрез спереди на мужских брюках’ (СБГ II 597–598) (< ketūrka ‘то же’), кумша́ ‘выравнивание ветками неровностей дороги’ Rag. (< диал. kumšà, kamšà ‘то же’), стадба́ ‘свадьба’ Kam. (< mišà ‘то же’), вяпла ‘разиня’ (СБГ I 389) (< vėpla ‘то же’), вягела (СБГ I 389) (< диал. vėgėlà, vėgėlė), вапсва́ (СБГ I 281) (< vapsvà ‘то же’), кипа́пла (СБГ II 464) (< kerépla) и т. д.

Окончание -as целиком отбрасывают только более древние литуанизмы, например: apýд (< arúodas), бронкт/брункт ‘бранктас’, койш (< káušas), карш (< kéršas), лойж (< láužas), ройст (< raìstas), сцимбу́р (< stim̃būras), склют/шклюот ‘склиутас’, жа́г’ar (< žágaras) и др. Если после отбрасывания этого окончания образуются два согласных, которые трудно произнести, между ними вставляется э(a), например: сві́рэн/сві́ран (< sví̃nas).

Встречаются литуанизмы, в которых от окончания -as отпадает только согласный -s. Таким образом существительные мужского рода превращаются в существительные среднего рода. Так литовские слова, имеющие два рода, становятся литуанизмами с тремя родами, например: бро́нкта (< bránktas), бе́рала (< bėralas), ‘невеянное зерно’, ро́йста (< raìstas), шва́рка (< švárkas), хо́хла ‘щетина на загривке животного’ (< kák las ‘загривок’), ко́та (< akúotas), жлу́кта/жлу́та/жлу́хта ‘жлуктас’ (СБГ II 1481) < žlúgtas),

¹ В статье взрывной звук г в белорусских литуанизмах передаётся модифицированной буквой г с диакритическим знаком — г’.

172

О́пса² (< Ápsas) и др.

Окончания литуанизмов -is, -ys обычно полностью отбрасываются. Согласные ж, ш, оказавшиеся в конечной позиции, произносятся твёрдо, все остальные — мягко. Например, г’ир’эль (< gigėlis), г’иль (< gylỹs), куль (< kūlỹs), курмёль «такая рыба» (< kurmėlis), лаг’ёс (< lagėsis), кукуць (< kukūtis «поросёнок» и kaukutis «свисток»), бродзень (< bradinỹs), пар’гойш (< ragaišis), Абаль «фам.» (< Ábuolis ‘Obuolỹs’ < obuolỹs) и др.; однако имеются случаи, когда отпадает только окончание -s, например, скилүндзи (< skilándis), и форма литуанизма становится множественной; либо встречается замена окончания -is окончанием -a, например, шкilėnda (СБГ V 479) < skilándis, и существительное становится женского рода. Ближе к границе Литвы окончания литуанизмов –as, -is сравнительно редко сохраняются в неизменном виде, например, kápklic (< karklỹs) «ива», г’ór’ic «непрошеный гость на свадьбе» (< gúogis) Вид., р’эзас (< réžas) «межа», báг’anac «ястреб» (< vánagas) Род. и др.

Окончание -a литовских слов в литуанизмах чаще всего сохраняется без изменений, например, но́шита (< naštà), кумша́ (< диал. kumšà, лит. kamšà), бо́нда (< bandà), стабда́ (< stabdà), вяпла (< vėpla «простофиля») и т. д.; однако наряду с ним в разных говорах иногда встречается также окончание -ia, например, пу́тра/пу́тря (< putrà). Диалектное окончание -a литовского слова после отвердения l в литуанизме также сохраняется без изменений, например, бумбяла (< диал. bumbėla, лит. bambėlė).

Поскольку в системе белорусских говоров нет характерного для литовского языка гласного ė (диал. ė), прежде всего он исчезает из литуанизмов. Все литуанизмы ė-основы при славянизации чаще всего переходят в io-основы, реже — в o-основы, например, пі́мпа (< диал. pímpė, лит. pėmpė), пав’ге́ня (< raugiénė), сауце́ня (< sausiénė), кру́шня (< krūšnė), ду́лька (< dùlkė), Паці́лта (< Patìltė «название луга» Вид., Гертоклі́ня (< Girtuoklýnė) «часть леса» Вид., пасакі́ля (< rasakìlė), Падру́кша (< Padrūk-šė) «название луга» Вид., вирці́ня (< virtinė) и др. Бывают случаи, когда окончание ė славянизирующегося (особенно давно заимствованного) литуанизма может отпасть, например, я́хждель «такой осоковый камыш» (< júodžolė «то же»), и его женский род становится мужским.

У литуанизмов i-основы окончание -is обычно также отпадает, а согласный, оказавшийся в конечной позиции, чаще всего смягчается; например, клець (< klėtis), сверць (< svirtìs), не́марасц (< nėrimastis) и др., хотя встречаются случаи, когда их окончание -is заменяется окончанием -ia, например, виршня/шивиршня/сибирня «рычаг».

Литуализмы с окончанием -(i)us (нами зафиксированы только фамилии) также утратили окончания, одновременно отбросив согласный суффикса -v-, например, Куле́йч (< Kulėvičius), Лунке́йч (< Lunkėvičius) Род. Такое выпадение согласного -v- в суффиксе -evič-, вероятно, произошло при заимствовании этих фамилий у литовцев (ср. аналогичные фамилии в окрестностях Диевенишкес: Uscineiči’us «Ustinavičius», Vaškėleiči’us «Vaškelevičius»,

2 Встречаются случаи, когда исследователи говора в 1985–1987 гг., не обратив внимания на другие падежные формы (например, édy da О́пса; жыў пад О́псам и др.) названия местности О́пса «Apsas» среднего рода, довольно безответственно сочли его существительным женского рода и на протяжении всей статьи употребляли его в этом роде (см. LKK XXVIII 99–117).

173

dar plg. Turska 1982: 67).

Окончание -uo отмечено у очень небольшого числа литуанизмов, и при славянизации его судьба неодинакова; например, стума́ (< stuomuo, а может быть, из stumā) «туловище», шаламянь (< šelmuo, а может быть, из šelmenys).

Окончание именительного падежа множественного числа литуанизмов в белорусских говорах всегда славянское -і(ы) и, как и в белорусском языке, не выражает рода; например, рэзґіні (< rėzginės), бразґуны́ (< brazgūnai), пумпо́лакичы «калужницы» (< диал. pumpólakščiai), páґуці «санки» (< rāgutės), лӯпы (< lūpos), зяўны (< žiāunos), ато́жалы (< диал. atāžalos, лит. ātžalos), бальзе́ни (< balžienai, balžienos), го́хты (< gāktos), жэгґіні (< žaginiai) и др.

К литуанизмам нередко присоединяются белорусские уменьшительные суффиксы, которые обычно не придают производному слову уменьшительного значения; например, кілічка (< kielė + ічка), капу́шка «совочек» (< kaũp-ti+ушка), ко́йрачка «левша» (< kairỹs+ачка), кло́ўсичка «тот, кто любит подслушивать под окнами» (< klaus-ýti+ічка), бу́рбалка (< burbulas+ка), бру́нтачка «платок» (< бру́нта+ачка, бру́нкта+ачка), подзі́нка (< puodynė+ка), кумпячо́к (< kumpis+ачок) и др.

Хотя корень литуанизмов дольше всего сопротивляется влиянию славянизации и именно по нему их легче всего распознать, он также претерпевает разнообразные изменения, приобретает сравнительно трудно предсказуемое направление развития; в нём проявляются часто непривычные для литовского языка особенности вокализма и консонантизма. Как мы уже установили ранее, почти во всех случаях сужается ударный гласный a, а также первый компонент дифтонгов и сочетаний гласных с сонантами a, переходя в o; например, бо́нда (< banda), бронкт (< brañktas), кро́уш (диал. kraušas) «груша», ло́уж (< lāužas); пойсать (< paišyti), го́хты (< gāktos), сто́ці (< stāčias), ро́йст (< raistas), сомиц (< sāmtis) и др. (см. LKK XXVII 124).

Исчезают и дифтонги uo и au в литуанизмах, поскольку они не свойственны белорусскому языку. При исчезновении дифтонг uo в разных говорах и в разное время дал три рефлекса: o, a, u, например, Ёдлавічы (< диал. Júodek-nai, лит. Júodelėnai), г’а́ба (< guõbas), ару́д (< arúodas) (см. LKK XXVII 125–128), au — четыре — oy, o, a, u, например, ло́уж (< lāužas), ложа́виска (< lāužas+ависка), капу́шка «совочек» (< kaũpti + ушка), куку́цъ «свисток» (< kaukutis³ и др. (см. Baltistica 1989: 70–80).

В белорусских говорах встречаются литуанизмы с нерегулярно смягчённым корневым согласным, например, кло́ня «склон», сюптня «суктинис», кло́мбы «клумбы» и др.

Несколько слабее славянизируются велярный n перед k и g и взрывной g в литуанизмах; они указывают на то, что слова, в которых эти звуки сохранились, вероятнее всего, имеют литовское происхождение; например, инг’ірічнік «виноградник», Ві́нг’ра «Вингра, название реки возле Камояў-Пастоваў

³ Примеры из текстов Зецельского литовского говора, опубликованных в 1995 г. и записанных в 1901–1903 гг. выдающимся польским лингвистом проф. J. Rozwadowski, — kóūła и k’óūłe «свинья» (Rozwadowski 1995: 42) — показывают, что, вероятнее всего под влиянием белорусских говоров, монофтонгизация литовского дифтонга au могла начаться и в самом литовском говоре, пока он ещё был жив.

174

raj’, púnkili «свёкла» и др. Белорусские и польские территории, где встречается такое n, польский языковед Х. Турска считает местами литовского субстрата (см. Turska 1982: 64 и др.), а известный польский диалектолог проф. Станислав Глинка, обнаружив в белорусских и польских говорах окрестностей Августова чуждый славянским языкам заднеязычный n, обоснованно считает его реликтом литовского языка, на котором в историческое время говорили в тех окрестностях (Glinka 1990: 119–120 и приложенная карта).

Кроме того, замечено, что в белорусских литунизмах вместо литовского согласного k выступает согласный ch, например: го́хты (< gáktos), ху́рстацца «шевелиться» (< kùrstytis), рjóхаць «хрюкать», хо́хла «щетина на свиной шее» (< kákłas), хлúба (< klúbas «клык»), хайлуха «распутница» (< kiaulė+уха), хурну́ (< kurniau) и др. Это не что иное, как показатель славянизации литунизма; ср. также обратную закономерность в славянских заимствованиях литовских говоров: káta (< бел. хата), koč «хотя» (< бел. хоць). Следует отметить, что некоторые белорусские говоры часто ставят свойственный славянским языкам согласный ch также вместо k в заимствованиях из других славянских языков или из других белорусских говоров, например: ху́ртка «куртка» Sal. (< рус. куртка «то же»), ха́тар «воспаление» (< рус. катар «то же»), хвадра «четверть месяца» (< рус. квадра «то же»), харму́шка (< рус. кармушка «то же»), хорт Mal. (< рус. курт), хо́хлюш (< рус. коклюш «то же»). По нашему мнению, это особенно ценная особенность, позволяющая подозревать, что все белорусские слова с таким ch имеют иное происхождение либо заимствованы из других белорусских говоров.

Таким образом, распознавая белорусские литунизмы, необходимо иметь в виду эти последствия их славянизации, учитывать их и применять этот критерий.

Распознавать литунизмы довольно трудно, когда начальный согласный корня вследствие неэтимологического изменения заменяется другим, искажающим их исходный облик. Отмечены следующие наиболее частые случаи таких изменений согласных:

a) Начальное s- заменяется на š-: шмі́рак «шкварка», шклюот «склиут», шме́рг’я «сопли», шло́кшына «слой коры, лыко», шкіле́нда «скиландис», шклузбо́к «скиландис», швіршну́ «рычаг» и др.

b) Начальные p-, а также v- заменяются звонким b-, например: бу́кшты «пухшты, опущенные в воду ветки, где прячется рыба», бо́йсаць «считаться с чем-либо», бірба́ты «обвисший» и др.

c) Начальное k- заменяется звонким g-, например: г’яблы (< kėblas) «неудачный», глу́мбы/глу́бы (< klùmpės) и др.

d) В более редких случаях начальное g- встречается заменённым на d-; l- и n-; j- на l-, например: драбе́сты (< grebėstai), ну́рба (< люрба) «толстая щепка», лютру́ца (< jùdrė+ца) «такой сорняк, обвивающий лён» и др.

e) Встречаются и литунизмы с неэтимологически изменённым согласным основы, например: пацуба́йла «тот, кто долго ощупывает» (< диал. рацига́ла, лит. норма pačiupáila), ре́звины (< rėzgìnės), рóyг’aч «плакальщик» (< raudóti+ач), кульня/кульжа́ (< kùlsė), каптано́сы «курносые» (< karkanósis) и др. В белорусских говорах есть заимствования такого типа и из других славянских языков, например: трудні (< рус. тру́тни), ярмарка (< рус. ярмарка) и др.

Случаи аналогичных неэтимологических изменений согласных встречаются и в литовском, и

175

в заимствованиях из других языков или говоров в белорусских говорах, например, šėkštas (< kėkštas); ко́бачка ‘ямка под грудью’ (< ко́бачка ‘то же’), крымытник ‘такое лекарственное растение’ (< рус. трыщутник ‘то же’), кужу́рка ‘жилет’ (< рус. тужурка ‘то же’), батла́шка ‘солдатская металлическая фляга’ (< рус. баклажка ‘то же’) и др.

Немало трудностей при реконструкции литуанизмов возникает и в тех случаях, когда утрачивается начальный согласный слова, обычно корневой, реже — гласный, например, капа́ч (< skaročius), про́га (< spragà), клу́нкі ‘суставы’ (< шкулу́нкі < шлу́нкі < šlaunys), рюхаец (< kriūks), иксба́ (< viksva), инг’иру́чник (< vingiarykštis), ко́ткі (< akuotai), виршня ‘рычаг’ (< свиршня), расхле́йдацца ‘раскрываться’ и др. Заимствования такого типа встречаются также в белорусских говорах, заимствованных из других белорусских говоров и из русского языка, например, япру́к (< вяпру́к), яntroбы (< вентро́бы), ярушка (< дзяру́шка), яўкі (< ва́йкі) и др.

Несмотря на первоначальный облик таких лексем, если его не учитывать, встречаются и довольно ошибочные и необоснованные этимологизации. Так, например, произошло с уже упомянутым KÓTKI (akuotai) (ЭСБМ I: 102; V: 104).

При славянизации литуанизм иногда получает добавочный гласный или согласный, например, acbép/ acbíp ‘рычаг’, rapýd ‘амбар’ и др. В этих случаях его корень остается почти неизменным, литуанизм звучит по-литовски, и распознать его сравнительно нетрудно.

Иногда в основу литуанизма вставляется согласный, например, гу́льшта (< gūžta), клу́нкі ‘суставы’ (< шклу́нкі) и др. Вставленный в основу согласный, в целом, не оказывает большого влияния на распознавание лексемы — этому особенно помогают ее значение и литовское звучание всего слова.

В белорусских говорах встречается немало литуанизмов с выпавшим согласным или даже целым слогом (синкопа), например, непу́м ‘беспокойство’ (< neramumas), бру́нта ‘branktas’, шу́мята (< šūmėtė), шу́я (< šunauja), шалау́я (< šalavija), кýраčki ‘пяточки ног’ (< кýкараčki < каūkaras+ачки) и др. В белорусских говорах встречаются и заимствования такого типа славянского происхождения, например, калалу́ха ‘черемуха’ (< халаха́луха ‘то же’), калма́шка ‘такая телега’ (< калама́шка ‘то же’), мана́рка ‘куртка’ (< мары́нарка ‘то же’), самаре́ска ‘машина для картофеля’ (< саламаре́ска ‘то же’), ячнíška ‘ячменина’ (< ячмені́шча ‘то же’) и др.

Изменение роли составных частей литуанизма в слове, вызванное белорусскими говорами, хорошо показывает то, что иногда весь литуанизм (вместе с его окончанием) воспринимается только как основа, к которой присоединяются белорусские окончания. Например, в говорах белорусов, живущих преимущественно у литовской границы, слышны литуанизмы с двойными окончаниями — литовское обычно представляет собой неизменяемое окончание ед. ч. им. п., обобщенное для всех падежей, а белорусское изменяется при склонении литуанизма; например, го́гіцы прышлі да васёлі. Vid. ‘незваные гости — гуоги пришли на свадьбу’; гу́ча го́гіцаў сабралась. Vid. ‘много гуогов собралось’; плялі ко́шчыкі з ка́рклісаў. Vid. ‘плели корзинки из ивняка’; ба́г’анасы ку́ры ла́паюць. Rod. ‘ястребы ловят кур’; тры ре́засы зямлі меў. Rod. ‘имел три полосы земли’ и др.

Таким образом, функция окончания литовского слова в данном случае полностью изолируется, а основа слова искусственно расширяется. Такая модификация литуанизмов, без

176

несомненно, нередко может осложнить их точную реконструкцию.

Иногда такое также встречается здесь, когда согласный на конце основы литовского слова вследствие метатезы перемещается ближе к началу слова-литуанизма, а концом его основы становится другой согласный основы, например: брунткі < брункты (< т. brunktai, лит. brañktai), брунтко́у < брунто́ў, прышчы́ць ‘щипать, саднить’ (< першы́ць ‘per-šti’), сквярстуне́ (< skerstuvės), карла́па (< кера́пла) ‘неуклюжий, нескладный человек’, ро́скач (< skaročius), мórва (< мóyра) ‘муравьи’, ві́схва (< viksva).

Подобные случаи встречаются и в заимствованиях из других славянских языков, например: ко́блік ‘колобок’ (< ко́блік ‘то же’), прае́рх ‘привой’ (< прапе́рх ‘то же’).

Реконструкцию литуанизмов действительно затрудняют и другие их метатезные изменения, чаще всего не связанные с концом основы. Так, скажем, литуанизм лю́рба ‘толстая щепка’ (СБГ II 314) местами превратился в ру́льба ‘то же’ (СБГ IV 314), а ва́наг’ас — в ва́ганас, адбуле́йка ‘противник, упорствующий назло’ — в абдуле́йка ‘то же’, вірці́нка ‘варёное блюдо’ — в вянце́рка ‘то же’, не́рымась ‘беспокойство’ — в не́марась ‘то же’ и др.

Аналогичные перестановки слогов характерны как для белорусских, так и для литовских диалектных заимствований, попавших в них из других языков или диалектов, например: бел. лянде́рак ‘кружка с ручкой’ (< польск. radełek/rondełek ‘то же’), халма́ны ‘плохие тряпки, рваная одежда’ (< польск. łakmany ‘то же’), радзю́ра ‘грубая простыня’ (< дзярю́ра ‘то же’), хруста́лкі ‘клубника’ (< польск. truskalki ‘то же’) и др.; лит. šašvóklė ‘красная смородина’ (< vašóklė ‘то же’) и др.

Не зная исходной формы таких лексем и не установив их подлинный корень, практически невозможно их реконструировать или такая возможность полностью исчезает. Поэтому особенно важно в подобных случаях, заподозрив в них заимствования, но не найдя в белорусских и литовских диалектах их производных, придерживаться убеждения, что у них другой корень, и активно искать его, изменяя эти лексемы в соответствии с комбинаторными закономерностями их фонетики.

Особенно трудно реконструировать слова белорусских диалектов, подозреваемые в том, что они являются литуанизмами, и характеризующиеся не одним, а несколькими сравнительно сложными изменениями: монофтонгизацией корневого дифтонга, неэтимологическим чередованием согласных, выпадением звуков и слогов (синкопой), перестановкой слогов (метатезой) и т. п. Так, после долгого анализа и сопоставления лексемы я́дждаль ‘жёсткая болотная трава’ (и её вариантов), с учётом лингвогеографии, похоже, нам удалось установить, что это, вероятнее всего, сложное слово (яжд-жаль), которое следует считать литуанизмом. Его источником, по-видимому, было лит. juódžolė ‘лекарственная болотная трава, Actaea spicata’. В первый компонент, вероятно, вследствие ассимиляции или по другим причинам был вставлен ж. Итак: я́дждаль < я́джаль. Для сравнения происхождения приведём литовское заимствование šekštárnė ‘шестерня’ (< šeštarnė ‘то же’, LKŽ XIV 617). Второй компонент — жаль — несомненно, возник из литовского диалектного žálė ‘трава’. Литунизм я́дждаль (с вариантами), употребляемый на белорусских территориях, достаточно удалённых от литовской границы (см. карту, приложенную к ABS XX 328), и по сей день сохраняющий в своей фонетике древнее литовское *ā(> o), при этом сравнительно сильно испытавший влияние белорусских диалектов, несомненно, относится к древнему слою заимствований. Другая сложная лексема с тем же значением

177

ляжджа́й — вероятно, возникла путём метатезы из варианта жяжджэў родственной ей лексемы жяжджаль (см. ABS XX 326–327). Итак: ляжджа́й < жяжджэў; ср. лит. šãmalas < mãšalas.

Если нам действительно удалось это доказать, то в будущем при этимологизации этих литуанизмов, возможно, удастся избежать ошибок, допущенных в начале исследований, когда литовские соответствия искали ещё несколько дилетантски (см. Веци 1969: 123–134).

Или вот звучание редких, вероятно также сложных лексем шынтыклёр ‘старинная праздничная длинная узкая юбка с множеством расширяющихся книзу складок’, шантаклёр ‘то же’ и других вариантов вызвало у нас подозрение, не являются ли они литуанизмами. Эти слова белорусских диалектов долго анализировались, и мы пришли к выводу, что, вероятно, это снова литуанизмы, которые теперь уже не зафиксированы в нашем языке. Однако, учитывая наличие в нём семантических соответствий аналогичного словообразования, таких как šimt akloščiai (šimtaraukiai, šimtarūkšliai, taip pat šimt akvóldžiai) ‘юбки со множеством складок’ (LKŽ XIV 815, 817), а также принимая во внимание всё же литовское звучание рассматриваемых белорусских лексем, есть основания полагать, что они действительно могли существовать и в литовском языке. Мы уже высказывали мнение (LKK XXII 197–198), что их первым компонентом могло быть слово šimtas ‘сто’, а вторым — skliūras ‘кусок ткани, участок, лоскут’ или kliūrmas ‘кусок’ (последнее, как мы подозреваем, также, возможно, утратило начальное s-; ср. также skliùmbas ‘кусок’, skliùmbė/sklium̃bė ‘то же’). Что касается возможного происхождения первого компонента шанта лексемы шантаклёр от šim̃tas ‘сто’, ср. лит. šañšūdis < šuñšūdis (LKŽ XIV 505), а также литовские заимствования šimkarkà (< šinkorkà) ‘разливательница напитков в корчме’, šimkúoti (< šinkuóti ‘разливать напитки’ (LKŽ XIV 811).

А лексемы г’ужалки, бужалки, жужалки, имея одно значение — именно ‘головастики’, по нашему мнению, звучат также по-литовски. Однако не только их литовское звучание, но и отсутствие свойственной славянским языкам полногласии (ср. бел. галава, лит. galvà), а также их дифтонг -al-, характерный именно для литовского языка, позволяют предположить и литовское происхождение этих слов. Примечательно, что соответствующих им слов с этим значением не обнаружено ни в белорусском, ни в других славянских языках. Эти лексемы начали сопоставлять друг с другом и анализировать по слогам. Результаты анализа позволяют считать все три несомненно родственными. Все три следует считать сложными словами. Начало лексеме г’ужалки, вероятно, дали лит. búožgaly(iai) и белорусский суффикс – ki. При дальнейшем освоении литуанизма белорусами под сильным влиянием суперстрата произошли сравнительно значительные изменения его формы. Сначала белорусскому языковому строю чуждый дифтонг uo в этой лексеме превратился в монофтонг, а её начальный b вследствие дистантной регрессивной ассимиляции по звонкому взрывному звуку г’ во втором слоге также перешёл во взрывной г’. Итак: búožgalv(iai) + ki > *буожг’алвкі > бужг’алвкі > г’ужг’алвкі. Сохранение взрывных г’ в этой лексеме свидетельствует о том, что это литуанизм (в белорусских словах взрывной г’ не встречается). Позднее, по мере дальнейшей белорусизации лексемы, фактически труднопроизносимые, а для белорусов ещё и непривычные сочетания согласных -жг’- и -лвк- упростились, превратившись в -ж- и -лк-.

178

Итак, *rūžgalvki > rūžalki (см. LKK XXVII 128; LKK XXX 120–121). Лексема žužalki также, вероятно, возникла из rūžalki либо путем регрессивной ассимиляции (:rūž- > žuž-), либо вследствие неэтимологического чередования начальных согласных слова (это менее вероятно).

Особенно трудно было доказать литовское происхождение лексемы kykiški ‘пяточки’ и многочисленных других лексем с тем же значением (kókawki, kópkiški и др.). После их подробного анализа, взаимного сравнения и сопоставления, по нашему мнению, удалось достаточно убедительно установить, что фактически они родственны и генетически связаны между собой и с лит. kaūkaras, kūkaras ‘горб’ (см. LKK XXVIII 162–164).

После долгих анализов и тщательных размышлений нам, вероятно, наконец удалось установить литовское происхождение бел. pár’i, lar’а́пы, cypár’i, cypýi и многочисленных их вариантов с одним и тем же значением ‘струи, потоки, борозды’. Мы уже давно подозревали, что лексема pár’i имеет литовское происхождение, и упорно искали ее литовское соответствие, однако до сих пор без особого успеха (Весці 1969: 128, LKK XVI 187, LKK XXVIII 164–165, LKK XXX 116). Позже, встретив ее варианты cypár’i и cypýi с тем же значением и опираясь на возможность закономерного перехода литовского дифтонга uo в браславских говорах i в a и u (СБГ V 20, 21, LKK XXVII 126–127), мы, кажется, наконец нашли их точное литовское соответствие. Это лит. srūogos, давшее в разных белорусских говорах различные варианты. И эти заимствования в белорусских говорах действительно древние, прошедшие долгий путь развития. Итак, лит. srūogos сначала в одних местах превратилось в *cпár’i, в других — в *cпýi (ср. г’аб < guóbas и Губін < Guobýnas), которые со временем, возможно, ради удобства произношения или под влиянием свойственного белорусскому языку закона полногласия, превратились в cypár’i или cypýi и сохранились в таком виде в этих говорах. Когда лит. srūogos произносилось по-белорусски еще как *cпár’i, в некоторых говорах из-за затемнения значения слова, вероятно, отпал начальный s- (ср. их про́г’a < spragà). Так из *cпár’i и возникло pár’i. Уменьшительная форма варианта lar’а́пы < par’а́лы < sruogelės (СБГ II 603) возникла в результате метатезы.

Немалая проницательность необходима и для доказательства литовского происхождения лексем pocкач (< skaročius), трыбла́ты (< driblà), чэйдаць (< čiáudėti), шаплукі (< šapelūkai), ярушка (< eriūkas), чвыр (< žvyras), перар’i ‘обозрения’, ру́паль ‘жаба’, ранцкі ‘бороздки на коровьем роге’, гидронима Mapút’a и др. Наиболее убедительно об этом свидетельствуют их значения и сравнительно большое фонетическое сходство с литовскими источниками с теми же значениями. Так, pocкач — это явное метатетическое образование, восходящее к лит. skaročius; лексема трыбла́та (каро́ўка), несомненно, происходит от лит. driblà+атый, ср. также driblià ‘кто-то крупного телосложения’. Начальное t в слове — результат неэтимологического чередования согласных, вызванного процессом славянизации, когда связь его звучания с литовским значением слова нарушилась. Лексема чэйдаць ‘говорить вздор’ уже, вероятно, приобрела переносное значение на славянской почве, а ее литовский диалектный корневой дифтонг -au- при славянизации редуцировался (ср. Sl. Or. 1990: 317). Лексема шаплукі ‘изношенные’ — это, вне всякого сомнения, лит. диал. šapelūkai с выпадением безударного e. Мы полагаем, что литовским источником лексемы ярушка ‘овечка’ является —

179

лит. eras, eriùkas, получившее славянский суффикс. А белорусское диалектное чвыр ‘гравий’ — это производное от лит. žvyras, возникшее в результате неэтимологического чередования согласных (см. также Sl. Or. 1990: 317). Литовским источником литуизма пераг’і ‘обозрения у жениха (перед свадьбой)’, вероятнее всего, является корень reg-(-eti), ср. pér-regeti ‘осмотреть’, pérregos ‘обозрения’. Литовские источники литуизма pūpaць — это, несомненно, наши rùpė ‘жаба’, rùpečka ‘то же’ (LKŽ XI 984); ранцякі — наше слово того же значения rañčiai ‘бороздки на коровьем роге’ со славянским суффиксом -aki. Мы доказали, что корневое -a- гидронима Мару́ра ‘река, протекающая через Видзы’ восходит к дифтонгу au, а сам корень генетически связан с maũrai (см. LKK XXXII 27) и не имеет ничего общего с гидронимом Marià, как до сих пор утверждали другие исследователи (см. LHD 1970: 192).

Встречаются случаи, когда фонетический облик некоторых литуизмов сильнее изменен и испытал влияние свойственного системе белорусского языка закона полногласия, например: шаланя́нь (< šelmenys) ‘шелмень’, сивірня ‘рычаг’, до́ражник (< daržiny-kas), шпірак (< spìrgas), со́мец (< sámtis, СБГ IV 447) и др. Они показывают, что это действительно давно заимствованные белорусским языком литуизмы, успевшие испытать влияние даже такого сравнительно древнего фонетического явления, как полногласие. Распознать их по форме сравнительно трудно, поэтому в данном случае следует в большей мере опираться на их значение.

О том, что древние литуизмы в славянских языках действительно трудно распознать, свидетельствуют и некоторые данные исследований литуанистики выдающихся русских лингвистов В. Топорова и О. Трубачева. Так, название реки Лоша в Верхнем Поднепровье они отождествляют с одноименной рекой в Беларуси, расположенной в Островецком районе, у самой границы с Литвой, и, подозревая в нем литуизм, возводят его, в частности, к лит. lašìs ‘лосось’, а также к Лашупе или глаголу Lašupė lošti ‘буянить, беситься’ (см. ЛАГВП 1962: 194). Однако Ло́ша — приток Нериса в Островецком районе (несомненно, вероятно, и Лоша в Поднепровье) — происходит от лит. Aluošà/Aluošià, а его дифтонг uo, нехарактерный для славян, как уже доказано нами (см. LKK XXVII 125), в их говорах нередко мог перейти и в монофтонг o, например: ако́цця (< akuotai), Ёдупка (< Júodupė) и др. В других белорусских говорах (или в другое время) заимствованный литуизм uo мог перейти в a (например, прывака́ць ‘приволочь’ (< privokuóti ‘то же’). Встречаются случаи, когда лит. uo в белорусских говорах может также соответствовать u (это чаще всего встречается в более древних заимствованиях-литуизмах, например, клу́ня ‘клуня’ и др.). И такие возможности приспособления литуизмов к фонетической системе белорусского языка, разыскивая и исследуя их, не следует упускать из виду.

Возьмем и другой гидроним из того же Поднепровья — Лампадь. Упомянутые лингвисты также подозревают, что он может быть литуизмом, но литовского соответствия не приводят. Однако Лампадь, вероятнее всего, тоже несомненный литуизм, имеющий и свое литовское соответствие. Установив, что дифтонг (i)au при славянизации в некоторых белорусских говорах и в определенный период дал гласный (i)a, например бля́ць (< bliáu-ti), Мару́ра (< Maurũgà) и др., мы склонны полагать, что литовским рефлексом Лампади, вероятнее всего, является не что иное, как слово с корнем *Laum-, а весь гидроним — не сложное ли это название *Laũmpėdis?

180

Мы установили, что в окружении белорусских говоров под влиянием их сильного и всё усиливающегося воздействия ещё фактически вполне живая система литовского говора начинает быстро славянизироваться, резко меняя способ выражения мыслей на славянский. От литовского своеобразия этого говора отказываются, мысли формулируются по образцу белорусской речи. Так, например, вместо обычного лит. juodmargis (šuo), juodmargė (karvė) по белорусскому образцу в изолированных литовских говорах сначала появляются нехарактерные для литовского, а для белорусского также довольно редкие или не вполне обычные выражения juodai baltas (šuo), juodai balta (karvė) и т. п., ср. бел. чёрна-бе́лы (саба́ка), чёрна-бе́ла (каро́ўка). Позднее по живым белорусским выражениям рабу́ (саба́ка), раба́ (каро́ўка) по-литовски говорят уже только márgas (šuo), margà (karvė). Так в изолированных наших говорах появляются необычные кальки с белорусских говоров. С другой стороны, и литовцы этих говоров всё же передали живущим по соседству белорусам некоторые собственные кальки. Так, то же прилагательное juodmargis под влиянием литовского языка довольно необычно для белорусского обозначается также как чернарабу́ (саба́ка), чернараба́я (каро́ўка). Исключительно по образцу литовского языка в некоторых белорусских говорах вместо снег ідзе́ць говорят снег сняжыць, чего ТСБМ V 228 не фиксирует, ср. лит. sniñga. Или вместо своего тайнік ‘укрытие’ они снова употребляют кальку из литовского языка скру́тка (ср. лит. slėptuvė), которую словари белорусского языка также не фиксируют (ср. ТСБМ V 186). В них употребляются и другие кальки с литовских говоров, например, скра́бачка ‘скребок’ (СБГ IV 457), которой также нет в их словарях (ср. ТСБМ V 180), и др.

В изолированных литовских говорах Беларуси, где способ выражения мыслей особенно интенсивно славянизируется, их речь быстро белорусизируется, а семантика отдельных слов заметно меняется. Литовские значения некоторых слов словно начинают казаться недостаточными, неточными, как будто им недостаёт полноты, поэтому эти говоры, испытывая влияние белорусских говоров, начинают искусственно расширять значения. В результате в них особенно заметно начинают появляться продукты этих искусственно расширенных значений — белорусские семантические кальки; они занимают место литовских средств выражения и вытесняют их из употребления. Например, вместо apkáli (grebėstais), nepavýko dúona, nepàkeliu kvapų и т. п. здесь по образцу белорусских говоров абабіц (г’рабёстамі), не ўда́ўся (хлеб), не знясу́ (запаха́ў) уже говорят aprmúzdžic’ (grabėstais), neišdavė (dúona), nesunėšų (kvapų) и т. п. А в славянизировавшихся говорах такая смена значений слов в литуанизмах уже стала всеобщей. Например, раньше литовцы здесь говорили suburbuliávo (balà), užtirpo (pirštai), apgrabėstáu (stógų), prišakal’áų (pirk’ų), а теперь говорят уже только забурбу́ляла (не субурбу́ляла) бало́та, паце́рпнули (не заце́рпнули) па́льцы, награбяста́ў (не аг’рабяста́ў) страху́, нашакаліняу́ (не пры-шакаліняу́) ха́ту и т. п. Кальки, несомненно, в наибольшей степени способствуют окончательному вхождению литуанизма в систему белорусских говоров и гибели изолированного литовского говора. Они наиболее опасны для ассимилируемого говора, однако, вероятно, труднее всего поддаются обнаружению и распознаванию.

С другой стороны, изолированные литовские говоры передали белорусским говорам немало собственных калек. Так, по образцу литовских говоров в них говорят: сасе́кла

181

(булъбы) Kur., сащпіліць (спадніцу) Achr., сасніла (спадніцу) Kur., сасніла (яго́) Sal., сасо́х (часно́к) Vid., саспе́ла (да аўто́буса) Vid., (яна́) састарэла Val. и др. вместо обычных для них пасёкла (булъбы), зашпіліць (спадніцу), пасліšnila (спадніцу), прысніла (яго́), пасо́х (часно́к), паспе́ла (да аўто́буса), (яна́) пастаре́ла; ср. лит. sukapójau (bùlves), susègti (sijóną), suseiliójo (sijóną), susapnavau (jį), sudžiūvo (česnakai), suspėjau (prie autobùso), (jį) susèno и др. Вероятнее всего, это произошло в самом начале ассимиляции изолированных литовских говоров на этих территориях, когда белорусские говоры здесь ещё только формировались. Эти кальки не исчезают из тех белорусских говоров и сейчас, хотя новые образования подобным образом в них больше не создаются. И фактически они не нанесли вреда этим белорусским говорам.

Рассмотренные здесь особенности белорусских литуанизмов выявляют пути и способы их белорусизации, раскрывают характер и тенденции приспособления и изменений множества их форм, а отчасти и значений, показывают, как распознавать такие слова литовского происхождения, дают основания для установления их тождества соответствующим словам литовского языка, позволяют лучше понять фонетические отношения между литовскими и белорусскими говорами, до сих пор не констатированные и не получившие реального обозначения. Все эти особенности, учитывая различия и сходства языковых систем, представляют собой сравнительно важный и надёжный источник и новый конкретный материал для дальнейших исследований диалектологии обоих языков, проблем субстрата и суперстрата, контактов балтийских и славянских языков.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

АБС XX: Г р и н а в е ц к е н е Э., М а ц к е в и ч Ю. Ф., Р о м а н о в и ч Е. М., Ч е б е р у к Е. И. Лингвогеографические данные белорусских говоров о балтославянских языковых связях. – Acta Baltico-Slavica 20, 323–332.

Achr. — записи экспедиции Э. Гринавецкене 1974 г. в говоре Ахремовцев (Браславский район, Беларусь) (архив автора).

Baltistica 1989: G r i n a v e c k i e n ė E., M a c k e v i č J. Литовские соответствия вокализму -(i)au в белорусских литуанизмах. – Baltistica 3 (1). Приложение, 70–80.

Bok. — записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1972 г. в говоре Бокштов (Вижисский район, Беларусь) (архив автора).

ЭСБМ I – Этымалагічны слоўнік беларускай мовы 1, Мінск: Навука і тэхніка, 1978.

ЭСБМ V – Этымалагічны слоўнік беларускай мовы 5, Мінск: Навука і тэхніка, 1989.

Glinka S. 1990: Lituanizmy fonetyczne w gwarach białoruskich i polskich Białostocczyzny. – Balto-słowiańskie związki językowe 81, 115–127.

Kam. — записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1989 г. в говоре Камоев (Поставский район, Беларусь) (архив автора).

Kir. — записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1976 г. в говоре Киралей (Щучинский район, Беларусь) (архив автора).

Kur. — записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1974 г. в говоре Кураполе (Поставский район, Беларусь) (архив автора).

ЛАГВП 1962: Т о п о р о в В. Н., Т р у б а ч е в О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва: Издательство Академии Наук СССР.

Lis. — записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1974 г. в говоре Лисно (Верхнедвинский район, Беларусь) (архив автора).

182

LHD 1970: V a n a g a s A. Lietuvos TSR hidronimų daryba, Vilnius: Mintis.

LKK XVI – Г р и н а в е ц к и е Э., М а ц к е в и ч Ю. Ф., Р о м а н о в и ч Е. М., Ч е б е р у к Е. И. Бытовая лексика литовского происхождения в западной Белоруссии. – Lietuvių kalbotyros klausimai 16, Lietuvių terminologija, 1975 163–195.

LKK XXII – G r i n a v e c k i e n ė E. Лексика литовского происхождения в белорусских говорах литовского приграничья. – Lietuvių kalbotyros klausimai 22, Lietuvių kalbos specialioji leksika, 1983, 182–204.

LKK XXVII – G r i n a v e c k i e n ė E., M a c k e v i č J. Фонетические особенности некоторых белорусских литуанизмов. – Lietuvių kalbotyros klausimai 27, Lietuvių kalba ir bilingvizmas, 1988, 121–131.

LKK XXVIII – Г а р ш в а К., П о л я к о в О. Литовский говор в округе Опсы, 99–117; G r i n a v e c k i e n ė E. Новые литуанизмы белорусских говоров, 162–166. – Lietuvių kalbotyros klausimai 28, Kalbų ryšiai ir sąveikos, 1989.

LKK XXX – G r i n a v e c k i e n ė E. Литуанизмы в белорусских говорах окрестностей Камая (Поставский район Беларуси). – Lietuvių kalbotyros klausimai 30, Periferinės lietuvių kalbos tarmės, 1993, 113–133.

LKK XXXII – G r i n a v e c k i e n ė E. Топонимы литовского происхождения в окрестностях Видз. – Lietuvių kalbotyros klausimai 32, Baltų onomastikos tyrinėjimai, 1993, 21–33.

LKŽ XI – Lietuvių kalbos žodynas 11, Вильнюс: Mokslas, 1978.

LKŽ XIV – Lietuvių kalbos žodynas 14, Вильнюс: Mokslas, 1981.

Mal. – Записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1980 г. по говору Малю (Островецкий район, Беларусь; архив автора).

Мат. – Матэрыялы для слоўніка Мінска-Маладзечанскіх гаворак, Минск: Наука и техника, 1974.

Rag. – Записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1977 г. по говору Рагулишек (Даугавпилсский район, Латвия; архив автора).

Rod. – Записи диалектологических экспедиций Э. Гринавецкене 1972 и 1982 гг. в окрестностях Родуньи (Гродненская область, Беларусь; архив автора).

R o z w a d o w s k i J. 1995: Litewska gwara okolic Zdziecioła na Nowogródczyźnie. – Prace Komisji językoznawstwa 59, Kraków.

Sal. – Записи диалектологической экспедиции Э. Гринавецкене 1979 г. по говору Салов (Сморгонский район, Беларусь; архив автора).

СБГ I – Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча 1, Минск: Наука и техника, 1979.

СБГ II – Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча 2, Минск: Наука и техника, 1980.

СБГ IV – Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча 4, Минск: Наука и техника, 1984.

СБГ V – Словарь белорусских говоров северо-западной Беларуси и её приграничья 5, Минск: Навука і тэхніка, 1986.

Sl.Or. 1990: Г р ы н а в е ц к е н е А. И., М а ц к е в и ч Ю. Ф., Р а м а н о в и ч Я. М., Ч а б я р у к А. И. Вачыма аўтараў. – Slavia Orientalis 39 (3–4), 309–317.

ТСБМ V – Тлумачальны слоўнік беларускай мовы 5, Мінск: Беларуская савецкая энцыклапедыя імя Петруся Броўкі, 1983.

T u r s k a H. 1982: O powstaniu polskich obszrów językowych na Wileńszczyźnie. – Studia nad polszczyzną kresową 1, Prace językoznawcze 98, 19–121.

Val. – записи экспедиции по диалектологии Э. Гринавецкене 1974 г. в говоре Вальницов (Верхнедвинский район, Беларусь) (архив автора).

Вестві 1969: А р а ш о н к о в а А. У., Г р ы н а в е ц к е н е Е. И., К а в а л ь ч у к И. П., М а ц к е в и ч Ю. Ф., Р а м а н о в и ч Я. М., Ш т а л а в а Л. Ф. З лексікі беларускіх гаворак заходняй зоны. – Весці Акадэміі Навук БССР, Серыя грамадскіх навук 4, 123–134.

Vid. – записи экспедиции по диалектологии Э. Гринавецкене 1991 г. в говоре Видзов (Поставский район, Беларусь) (архив автора).

183

АДАПТАЦИЯ ЛИТУАНИЗМОВ К БЕЛОРУССКИМ ДИАЛЕКТАМ И СПОСОБЫ ИДЕНТИФИКАЦИИ ЭТИХ ЗАИМСТВОВАНИЙ

Резюме

В статье рассматриваются важнейшие фонетические особенности литуани́змов, встречающихся в белорусских говорах, а также процессы их перехода в белорусский язык. Белорусское оформление литуани́змов проявляется во множестве форм, частично также в адаптации значений к системе белорусских говоров, а также в конкретном характере и тенденциях этих изменений. Кроме того, мы пытаемся показать, как распознавать литуани́змы, проникшие в белорусские говоры или усвоенные ими, и идентифицировать их в качестве таковых. Прежде всего излагаются основные принципы, позволяющие интерпретировать фонетические отношения между литовскими и белорусскими говорами. Подробно представлены результаты многолетнего исследования белорусских диалектов, имеющие значение для изучения и теории заимствований, проблемы отношений субстрата и суперстрата, а также контактов балтийских и славянских языков.

184