LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997)

LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS

Jonas KLIMAVIČIUS

ЧТО ТАКОЕ ЛЕКСИКА ЛИТОВСКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА?

Понятия, мнения и предрассудки. Практика и теория словаря. Потребности и проблемы употребления

Это лишь побуждение и скромная попытка ответить на этот вопрос, особенно на его обратную сторону — что точно не является, что не могло бы быть и, вероятнее всего, не будет лексикой литовского литературного языка. Ответ ищется посредством анализа установок и манифестов по созданию и развитию литературного языка в этом столетии, с особым стремлением развеять живучие поверхностные мнения и предрассудки, сопоставить лицом к лицу теорию и практику «Словаря современного литовского языка», рецензии (в том числе одного и того же рецензента), потребности и проблемы употребления литературного языка.

Вопрос о том, что представляет собой или чем могла бы быть л е к с и к а литературного языка, возник уже у Jonas Jablonskis в первой нормативной г р а м м а т и к е 1901 года. Ответы — теоретические и практические — почти за столетие менялись, развивались и варьировались, никогда не были вполне ясными; встречались даже весьма ошибочные, неоправданно оптимистические мнения. И теперь существуют разные представления, но, возможно, мы уже в конце туннеля. Это зависело и зависит от:

1) От запоздалого и трудного становления лексики литературного языка в неблагоприятных исторических условиях — консолидации нации, восстановления государства, культурной жизни и образования; от неравномерного, порой противоречивого развития этой лексики, отдельные этапы которого отмечались как этапами истории народа, так и этапами и даже ступенями развития самого языка, обозначавшимися разными и действительно неоднозначными терминами — письменный, литературный, литературный и вновь литературный язык; от различного конституционного статуса — государственный язык, вытесняемый и искажаемый языком русских оккупантов, а теперь вновь государственный; от самой природы лексики — она подвижнее, изменчивее и открытее диалектам и заимствованиям, чем грамматика, особенно в период бурного роста зарождающегося литературного языка и на начальных этапах его развития; от нашего небольшого, но диалектно разнообразного (множество говоров, огромные различия) народа, затронутого различными формами двуязычия (через диалекты и непосредственно через литературный язык), — междиалектные и межъязыковые коллизии, коллизии диалектов и литературного языка, столь очевидные для Ferdinand de Saussure’а (Saussure 1977: 60, 231), некоторыми нашими языковедами упущены из виду или упорно игнорируются: мол, диалекты только обогащают, обогащают сколько и когда угодно, чуть ли не автоматически, — безоглядно и смело формулируется: система словаря свободна, лексика из диалектов легко включается в литературный язык.

2) От лексикографических результатов развития лексики литературного языка и его этапов — от их отражения и закрепления в качестве опоры для следующей ступени либо от

20

неуспевания или запаздывания (возможно, даже рокового) с этим. Ведь, достигнув ступени государственного литературного (уже не письменного) языка, мы не имели его словаря (вообще никакого более пригодного для общества, разве что пару двуязычных), который закреплял бы его нормы и удовлетворял потребности. Не хватило народу сил на словари и лексикографов? К сожалению, да, потому что требования были новыми, качественно иными — требованиями к словарю литературного языка. Необходимость такого словаря была осознана, имелись замыслы и подготовка (это отдельная тема). Были и субъективные неблагоприятные обстоятельства — ранняя потеря К. Буги, нагрузка на J. Jablonskis, не соответствовавшая его возрасту и здоровью, нехватка новых кадров, слабость и молодость лексикографических учреждений. Объективно теория литературного языка зарождалась на основе грамматики, синхронное языкознание было уже и ценилось ниже исторического. И только в неблагоприятном 1954 году вышел «Словарь современного литовского языка» — современного, а не литературного; различие здесь не только формальное, но и фактическое. Не показательно ли и, возможно, даже судьбоносно для литературного языка то, что раньше — в 1951 году — вышел «Словарь иностранных слов» — переводной, ненормативный, без пометы ntk. (не рекомендуется к употреблению), которая используется, хотя пока непоследовательно и недостаточно, лишь в «Словаре иностранных слов» 1985 года. Огромный ненормативный «Словарь иностранных слов» вышел уже в 1936 году, более мелкие издания появились ещё раньше. Не одна ли это из немаловажных причин того, что литературный язык так заполонили иностранные слова, которые в течение нескольких десятилетий широким фронтом вытесняют литовские слова во многих областях?

Теперь обо всём подробнее и по порядку.

1. «Если в письменном диалекте недостаёт какого-либо слова, известного только по другим диалектам, писатель должен употреблять это слово, где бы он его ни нашёл; <...>; если писателю и з в е с т н о, что употребляемое им слово почти повсюду будет пониматься п о-д р у г о м у, он должен, насколько возможно, п р и с п о с а б л и в а т ь с я к читателям и всегда з а б о т и т ь с я о том, чтобы его понимало большинство» (Jablonskis 1901:60; здесь и далее разрядка в цитатах моя — J.K.). Проницательная программа! Хотя не всё в ней вполне очевидно и нам: д о л ж н о ли писателю быть известно, что его слово, возможно, поймут иначе? Вероятно. Jablonskis даже не говорит о том, что произойдёт, если слово окажется совершенно неизвестным: для него гораздо важнее, что его поймут иначе, неправильно. Практика подтвердила проницательность Jablonskis.

Кто специально исследовал, насколько успешной была эта программа и как её придерживались писатели, включая Jablonskis как автора и переводчика (отдельный вопрос — как лексикографа)? Исследования проводились, но пробелы остались; синтеза, безусловно, нет: преобладает удовлетворение тем, что удалось, но очень не хватает антитезы — что и п о ч е м у не удалось. Надоели бесконечные сожаления о том, что что-то не удалось или не удаётся, без размышлений о причинах. Сколько сожалели и сетовали из-за слов tūlas, támsta; vėlinas; abūojas, -a! Но здесь всё ровно так же, как из песен пришельцев из края северного ветра получилось северный ветер (Vitkauskas 1975: 64), а также siūras, siūrus, šiūrus, sraujas (хотя в LKŽ XIII разъясняется: 2. «сильный»), сильный ветер; только здесь слово (вместе с песнями) перешло из одного диалекта в другой, а там — в литературный язык. А досталось ему за то же самое: «непонятное — понимаемое иначе», поэтому искажённое; слово есть только в диалекте, а в литературном языке — значение. Слова север, северный край не заимствовались, поскольку у него есть своё, чуж

21

даже не понимают. Только теперь, кажется, начинают проясняться глаза: для литературного языка tūlas, tamsta, vedinas, abuoja не были признаны необходимыми. Но при редактировании всё продолжают учить, что эти слова на самом деле означают. Есть и другой, пожалуй, более верный урок: если у тебя нет такого слова в своём говоре и ты его толком не знаешь — не употребляй, не смеши носителей говоров!

«Литва, кажется, только мешочек (маленькая), а что до дома, то говорят» (Круонис, LKŽ XI 793). Диалекты, говоры — богатство, люди — словоохотливы, словарь — богат. Но если есть беда с умом (среди малоумных), то вот и с богатством слов тоже беда. Иногда междиалектные (или более широкие, даже общие) столкновения значений замечают и остроумно объясняют, например: — Йонай, отец упал с крыши. — Жив остался? — Жив-то жив, да мёртв Klp (LKŽ VII 498). А значение слова aplamas «поверхностный; неосторожный, туповатый» в DŽ₃ просто высмеяло значение 1. «общий, весь» в DŽ₁, DŽ₂. Пора всерьёз поговорить об избыточном языковом богатстве, которое нередко становится препятствующим излишеством в литературном языке.

Иногда диалектные значения одного слова в литературном языке сталкиваются, словно кошки в мешке. Вот dōras DŽ₃ 1. «<...> моральный» и 2. «подходящий, хороший»: Хорошей еды здесь хватает. У меня нет хорошего здоровья. Не против хорошего так буйствует. Я хорошенько (хорошо) не знаю, а также dora 2. «погодный, хороший»: Хорошей погоды не будет и завтра (погода не наладится). Кто знает, будет ли хорошее с тем больным (выздоровеет ли). Идти в хорошую (на переговоры). В диалектах doras (и существительное dora) широко употребляются таким образом у жемайтов и части (северо-)восточных аукштайтов, например: Хорошей погоды не видать и за забором Pn. Мои свиньи в хорошую не идут, и всё Ut. Дров хорошенько привезти не могу Pc. Однако значение «моральный» у dora в диалектах исчезло (Sb, Sim, Dkš; JR28, S. Dauk, M. Valanč; dora — SD, Grk, Užv), вытесненное варваризмами (š)čyras, čystas, cnatlyvas, zgadnas, cekavas, а nedoras — также словами šelmis, laidokas (ledokas), kurva; кроме того, часть семантики слова doras переняли nekaltas, skaistus, tyras, grynas, а слова nedoras — ištvirkęs, pasileidęs. Поэтому значения в диалектах и не сталкиваются. Неужели этого не нужно замечать, или это трудно увидеть?

Похожим образом следует оценивать слова blōgas DŽ₃ 3. диал. «тощий, скудный», 4. диал. «слабый (о больном)» (DŽ₂, DŽ₁ — не диал.); pýkinti 2. «вызывать рвоту»; bérgždžias 3. перен. «пустой, не дающий результатов»; gáuti 2. «быть обязанным, быть должным»: Тебе придётся ехать в лес. Пришлось звать доктора; pagauti «начать, пуститься»: Все пустились бежать [но и их поймали]. Разве нам ничего не говорит тот факт, что сама Жемайте писала: Из-за тебя мне пришлось самому нести так далеко?

Это большая тема, но уже можно сделать вывод, что предписания Яблонскиса придерживались не вполне последовательно. Если сегодня эти слова уже понимаются иначе, то по меньшей мере не совсем, не легко и не всеми: они смущают, ставят в тупик; либо людям непонятно, почему их употребляют: почему nieko doro («ничего хорошего»), а не nieko gero, почему blōgas («плохой»), а не «тощий», почему pykina («тошнит»), а не «противно», почему bergždžias («бесплодный») труд, а не «пустой», почему gavo bėgti («пришлось бежать»), а не turėjo bėgti («должен был бежать»), почему pagavo bėgti («пустился бежать»), а не ėmė, šoko bėgti («принялся, бросился бежать»). Эти диалектные значения стали чаще встречаться в письменных текстах, люди спрашивают: почему? Неужели так уже можно говорить? Смотришь — кто-нибудь возьмёт да и исправит nieko gero на nieko doro... Эти диалектные значения, конечно, одной ногой уже вошли в литературный язык, но

22

по большей части в нём они книжные. Это ещё не обсуждалось, даже не затрагивалось, поэтому многим покажется парадоксальным, что диалектизм в литературном языке превращается в факт книжного стиля. Но ведь в действительности статус употребления существенно меняется. В словаре литературного языка для таких его «диалектизмов» куда уместнее была бы и точнее ориентировала бы пользователя (особенно не владеющего диалектом) помета книжн., а не диал. И не следовало бы поспешно и без разбора умножать такие значения: если в диалектах где-то есть п о д е р ж а н н ы й трактор, то это лишь диалектизм, а в литературном языке — (по) подержанный.

В словарь литературного языка такие значения полезно включать только как э т н о г р а ф и з м ы, например: márška этногр. 1. «грубая ткань для переноски корма, щепок или сыпучих вещей; количество, которое в ней переносят», 2. вост., дз. «простыня», 3. вост., дз. «покрывало», 4. дз., вост. «тканая подстилка», 5. вост., дз. «скатерть», 6. жем. «полотенце», 7. зап. «небольшая сеть без горловины, которую тянут вдвоём, двубредень»; skara 1. «женская накидка для головы и плеч», 2. жем. «тряпка (обычно плохая), лохмотья», 3. жем. «пелёнка», 4. собир. жем. «волокно»: В этом году льна хороший скарб, платок 1. «носимый платок» [вот как даже в толковании необходимо определение — носимый!], 2. вост. «лоскут ткани, тряпка (обычно плохая), ветошь, тряпка для вытирания» (skarelė «небольшой платок для головы, шеи», skepetaitė «платочек», а skepetėlė 1. «платочек», 2. диал. «лоскут ткани; носовой платок»); būtas 1. «часть дома, состоящая из одной или нескольких комнат и кухни», 2. диал. «жилой дом, изба», 3. жем. «любое здание, постройка»; sprágilas 1. этногр. «орудие для молотьбы — било, привязанное к рукояти», 2. вост. «било этого орудия», 3. <…>; spragilinė 1. дз. «рукоять цепа», 2. вост. «било цепа»; siaustuvė 1. вост. «рукоять цепа», 2. жем. см. пелёнка. Так это представлено в DŽ₃. Однако и «Словарь литовского литературного языка», по крайней мере пока литературный язык не укрепится, а его лексика не устоится, мог бы содержать некоторые диалектные пометы. Наряду с этнографизмами, возможно, не следует избегать и наиболее ярких хрестоматийных примеров: skujà 1. «игла сосны или ели», 2. диал. «сосновая веточка», 3. диал. «шишка» [DŽ₂, см. kankorėžis], 4. вост. «рыбья чешуя» [DŽ₃, см. žvynas, sriegas (рыбья)] DŽ₃ [а в DŽ₂ — без диалектных помет]; gróbas 1. аукш. «ребро», 2. жем. «кишка» DŽ₃ [в DŽ₂ и DŽ₁ 1. «ребро», 2. жем. «кишка»; но было бы grobas словом литературного языка?]; sėti 3. диал. «сажать (картофель)» DŽ₃ [по существу так же и в DŽ₁, DŽ₂]; širdingas 3. диал. «сердитый, вспыльчивый» DŽ₃ [в DŽ₁, DŽ₂ — вост.]; smagùs 5. жем. «тяжёлый» [также в DŽ₁; в DŽ₂ — 6.]. Для пользователя литературного языка, не владеющего диалектами, это было бы не только практически полезно, но и напоминало бы, что литературный язык возник не из камня...

2. «Обычно говорят, что только великие писатели создают письменный язык, развивают его культуру, оттачивают его. В этом много правды. Но темп современной жизни не ждёт медленного влияния даже хорошего писателя. Необходима языковая культура извне, сознательная культура», — говорится в манифесте «Начинаем работу», открывающем первый выпуск «Родного языка» (GK 1933 1). Не случайно здесь употреблён термин языковая культура, хотя он и не раскрыт. Факт замечен и упомянут, но подробно не обсуждался и не оценивался. Ясно видя истоки этого термина у соседних народов, нача-

23

запрещает связывать его и с уже упомянутым столкновением Сауссюровского понимания литературного языка как продукта культуры и диалектов как сферы природы (Saussure 1977: 60). Поэтому «Родной язык» подчеркивает, что не удовлетворяется исправлением ошибок: «Нам недостаточно горстки исправителей языка, нужно научить языку само общество» (GK 1933 1). Поэтому в манифесте больше говорится о воспитании культурного языка: «Мы смотрим на язык социологически. Язык, как и другие явления общественной жизни, подчиняется тем же социальным законам. Поэтому народный язык для нас не является абсолютной мерой культуры языка [то есть мерилом]; по нашему мнению, из него мы можем лишь воспитать культурный язык. Значит, „Родной язык“ будет заботить не только народность литературного языка [то есть народный характер?], но и его культурная прогрессивность. Иногда мы совершенно не ценим избыточное [то есть излишнее] языковое формообразование [то есть обилие форм; а не сексуальность...] и богатство слов (названий аиста!)» (GK 1933 2). Gandro История в литературном языке не лишена амбиций и связана с непростой проблематикой чистоты. Показательный пример без каких-либо оговорок — беспроблемное решение самим языком вопроса кодификации заимствования grybas, при котором в избыточный запас отправлены исконные слова kremblys и budis (для изобретательной попытки спасти для литературного языка слово budis в специальном значении «какой-нибудь гриб-лактабудис» в DŽ₃ недостаточно диалектной основы — требуется еще и несколько более широкое употребление в литературном языке).

Возможно, уместно привести хотя бы один пример формирования культурного языка. Одним из наиболее ярких примеров, когда слово народного языка не просто переносится в систему литературного языка, а из него формируется необходимая единица выражения, был бы такой: «Но, пожалуй, кто-нибудь скажет: kamšà не вполне соответствует понятию bū́nos. На это можно ответить: а pirmininkas и viršininkas соответствовали? Ведь до Великой войны наши люди обычно говорили о председателе жнецов на барщине или в поместье и начальнике пастухов. Рассказывают, что паневежцы даже в усы улыбнулись, когда им назначили первого уездного начальника. Не следует бояться предполагаемой неточности. Слово, войдя в употребление, само приобретет точное значение» (A.S. – GK 1938 26–27). Здесь можно лишь добавить: во-первых, у pirmininko в диалектах гораздо больше значений — 2. «<...>, надсмотрщик», 3. «<...>, первый», 4.<...>; старший пастух», 5. «пастух, идущий впереди стада» || «пастух», 6. «то, что лучшего, высшего сорта» || «первой варки, более хорошее пиво» LKŽ X; во-вторых, pirmininkas и viršininkas употреблялись в меньшей части Литвы, поэтому улыбнуться довелось не всем; в-третьих, в литературном языке никакой коллизии значений нет, поскольку здесь эти слова однозначны (DŽ₃, pirmininkas 2. и 3. — диал.). Успешно начавшийся этап развития культуры литературного языка прервали оккупация и геноцид.

3. 1953 03 18 было дано указание приступить к составлению DŽ₁ — Сталин уже не в Кремле, но, возможно, еще не в Мавзолее. Подписано в печать 1954 05 13. Датой 1990 01 30 St.Keinys отметил свое «Предисловие» к DŽ₃ (я закончил свою работу продолжительностью около трех лет в 1988 г. до отпуска). Хотя затем еще 1992 05 19, 06 17 и 22 проходили заключительные заседания по некоторым семасиологическим словам (в семантике которых важна прагматика). Воспользуемся разрешением покойного профессора Эдвардаса Гудавичюса задать вопрос: «что

24

было бы, если бы». Допустим, если бы эту хронику DŽ можно было начать хотя бы с 1933 г. (еще более ранняя дата, пожалуй, смутила бы слишком сильно). Возможно, такой DŽ 1933 г. постигла бы судьба LKŽ I₁ и II₁, но тогда уже были бы и факт, и миф о словаре литературного языка — повод говорить о нем и добро, и зло (в зависимости от того, кому). Вот и вся прагматика хроники DŽ.

Лексикографическая ситуация в 1954 г. такова: вышли только 2 тома большого LKŽ, хотя они и были удалены из поля зрения филологической общественности; из специальной лексикографии после войны был издан только в 1949 г. «Технический словарь» A.Novodvorskio, а довоенные терминологические словари имелись только в рабочей библиотеке редакции LKŽ. У DŽ₁ не было с о б с т в е н н о й картотеки; он был подготовлен на основе картотеки большого словаря — подвиг Геракла со стороны составителей, но вместе с тем существенный недостаток подготовки, не устраненный до сих пор.

Во Введении к DŽ₁, §1 (раздел «Назначение и объем словаря»), говорится: «<...> помимо языка письменности, широко пользуются также лексикой и фразеологией р а з г о в о р н о г о языка. Словарь <...> должен помочь усвоить литературный язык, <...>». §3: «В соответствии с практическим, нормативным характером Словаря в него входят: 1) слова политической, художественной и научной литературы, если они не слишком специальны и не относятся к редкому индивидуальному употреблению; 2) слова народного языка и различных д и а л е к т о в, ш и р о к о в с т р е ч а ю щ и е с я в литературе или необходимые для выражения некоторых понятий, например buklus, skubrus, namiegas [в тексте Словаря: skubruš см. skubus, тогда как DŽ₂ и DŽ₃ показывают, что значения различаются!]. §4: «В Словарь не входят: 1) узкоупотребительные и мало нужные литературному языку терминологические слова, например šutrus „горячий“ [хотя šutrą включили, šutnųš включили], klūkti „очень просить“ [хотя в тексте Словаря... есть: klūkti диал. 1. „ловить рыбу подо льдом, бить рыбу“, 2. „очень просить, выпрашивать“ (на самом деле это не два значения, а омонимы!)]. Итак, принцип включения лексики в DŽ₁ — лучше больше: пусть претендует на место в литературном языке, пусть слова конкурируют между собой, проходят испытание временем — какие «нужны», а какие «мало нужны». А «слова редкого индивидуального употребления», видимо, таковыми являются не в диалектах, а лишь в письменных текстах. Влияние картотеки большого словаря очевидно. DŽ₁ не фиксирует употребление литературного языка, а создает его, снабжает его диалектными словами с запасом, даже с избытком.

Первые рецензенты DŽ₁ тоже следовали путем DŽ₁. Они пытались пойти еще дальше: «Нам кажется, что в толковом словаре следует найти место и более редким диалектизмам, если они встречаются в произведениях классиков художественной литературы. Между тем читатель не найдет в Словаре ни слов luinas, pylė, repukas... (Donelaitis), ни (iš)drėžėti, snopis... (Žemaitė), ни atvalka, kraiguoti, (nu)piepti, šušėti... (P.Cvirka), ни ydas, pakinys, panuovalis, tun kčiai... (A.Vienuolis), ни plaitytis, priebėga, slambyti, žiubis... (I.Simonaitytė), ни многих других слов народного языка, встречающихся в произведениях выдающихся литовских писателей» (Grinaveckis 1955: 3). На самом деле читатель должен где-то найти эти слова у классиков и выдающихся писателей. Но в словаре литературного языка, если это не слова литературного языка? Разве уместно включать в словарь с о в р е м е н н о г о языка слова Donelaitis и Žemaitė? Быстро развернувшиеся публикации произведений классиков — как академические, так и школьные и массовые — нашли удачный выход —

25

добавляемые словарики, к которым одинаково хорошо подходят и диалектизмы, и устаревшие слова, и новообразования, и заимствования.

Однако и спустя несколько лет ответственный редактор DŽ₁ (а затем и DŽ₂) размышляет: «Можно давать только те [диалектные слова], которые шире употребляются в художественной литературе и разговорной речи или для которых нет других заменителей в литературном языке» (Kruopas 1968: 3). Что означает «шире употребляются в художественной литературе»? Основание включить [в словарь] есть у слов, употребляемых как минимум двумя писателями: luinas «безрогий, безухий», pylė «утка», tunčiai «обмотки для ног», slambyti «бездельничать, слоняться», тогда как включение слов одного писателя — snopis «разиня, ротозей» (Žemaitė), paknys «полевой край, опушка» (A.Vienuolis), žiubis «добыча» (I.Simonaitytė) — «слишком перегрузило бы его [т. е. Словарь]». И такая позиция формулируется как вывод: «диалектизмы следует включать в ЛЖ [т. е. словарь литературного языка] ограниченно»! Это зависит от общего понимания отбора слов, которое определяется не только употреблением в общелитературном языке, но и идеалом: «Ведь литературный язык, говоря о реальном положении вещей, — это идеал общего языка, предназначенного для нужд общества, культуры, науки и прочих областей. <...>. И в разговорно-диалектной, и в художественной литературе, и в научной, и в публицистической, и в иной речи мы встречаем такие слова, которые могут не относиться к общелитературному употреблению, к литературному языку, но составляют значительную и важную часть словарного состава языка, которая в большей или меньшей степени должна отражаться и в ЛЖ (не только в большом «Словаре литовского языка»)» (Kruopas 1968: 3). Здесь упоминаются и «слова, перешедшие в пассивный запас», и часто встречающиеся в письменных текстах диалектизмы. Ориентируются на прагматические потребности пользователя Словаря: «Лексическая система языка очень обширна, сложна и строго не очерчена, поэтому словарь литературного языка должен это учитывать. Только поступая так, можно, насколько позволяет объем DŽ, отразить лексическую систему литовского языка современного периода, основой которой является также лексика литературного языка» (Kruopas 1968: 3). Таким образом, лексика общелитературного языка здесь понимается как зародыш во чреве всей лексической системы языка — несамостоятельный, растущий, еще не отделившийся.

Однако необходимость отделения и обособления лексики общелитературного языка от диалектной становится все яснее: «Журналисты, редакторы, переводчики давно ждут большого, исчерпывающего словаря синонимов общелитературного литовского языка. Хочу подчеркнуть слово „о б щ е л и т е р а т у р н о г о“, потому что небольшой словарик A.Lyberio, вышедший десять лет назад, хотя и мал, наряду со словами литературного языка содержит немало диалектизмов. Сегодня было бы трудно внедрить в общелитературный язык spagą, žagą, stičią, geinyti, kliūkti и подобные синонимы» (Kirvaitis 1971: 67). Разумеется, точнее было бы говорить не о трудности их внедрения, а обсуждать, нужны ли они общелитературному языку и найдется ли для них хотя бы какая-нибудь ниша.

4. DŽ₂ — 1972 год. Наступает новый год жизни языка и народа — появляются и новые страницы лексикографии: 8 томов LKŽ (VIII — 1970 год), по алфавиту — до буквы O включительно; тогда казалось, что это половина словаря (сейчас том XVII LKŽ заканчивается словом valgy s).

Страницы введения DŽ₂ по структуре похожи на DŽ₁, только примеры другие и их много. Однако в тексте Словаря половина примеров выглядит совсем иначе: вместо ryt. — žem., вместо dz. —

26

ryt.! Вместо раздела DŽ₁ «Назначение и объем Словаря» в DŽ₂ — только «Объем Словаря» [так и в DŽ₃], но уже во втором предложении говорится и о назначении: «<...> цель — представить слова современного литовского литературного языка». О диалектизмах подробно говорится в §2: «Поскольку Словарь является практическим, нормативным, в нем приводятся слова следующих категорий: <...>; 2) более часто употребляемые [в DŽ₁ — встречающиеся шире] в художественной литературе, публицистике, печати и других источниках слова народной разговорной речи [в DŽ₁ только — народной] и диалектов [в DŽ₃ — стараются приводить <...> более частотные диалектные слова], например: слова жемайтского диалекта — atvàrsla «вожжи» [в тексте Словаря — atvarslai; этот пример сохранился и во введении DŽ₃], buklùs «хитрый» [в тексте объясняется без какой-либо диалектной пометы: «способный, хитрый; коварный», в DŽ₃ — «способный, хитрый», в DŽ₁ — 1. «способный, хитрый, понятливый; коварный», 2. диал. «быстро устающий, заболевший; слабый, хилый»; в LKŽ I₁ это омонимы — 1 buklùs (SD, DP, MP, Mž, Vln, KN, B, RB; M.Valanč; Skr, Btg; также bùklas BsP; buklingas PK, K, P, buklystė R, Sch) и 2 buklùs 1. «который боится зимы, холода, сквозняков; слабый, изнеженный, хилый» Prl, Vrn, Žln, Dsm — в LKŽ I₂ это значение разделено на два, а из 2. «который заикается, говоря» образован омоним 3 buklùs, šiltìs «стараться» [в тексте — 2 šiltìs, -iasi, šýlėsi «стараться, заботиться» без диалектной пометы; в DŽ₃ — žem.], žãmbas «угол, край» [в тексте — 1. «угол, уголок», 2. «край» без диалектной пометы; так же и в DŽ₃]; слова восточно-аукштайтского диалекта — kūtė «хлев» [в тексте — kūtė žr. tvartas; так же и в DŽ₃; слово употребляется в северном жемайтском и восточном диалектах], tausóti «уважать; экономить» [в тексте — 1. «беречь, охранять», 2. «экономить» без диалектных помет; в DŽ₃ — 1. «умеренно расходовать, экономить», 2. «беречь, охранять»], verdėnė «источник» [в тексте — вост. «бьющий источник, родник»; этот пример сохранился и во введении DŽ₃ — verdenė «источник», а в тексте — вост. см. versmė], vil̃gšnas «влажный» [в тексте — vil̃gšnas, vil̃gšnas жем. «слегка мокрый, влажный»; в DŽ₃ — vil̃gšnas жем. «слегка мокрый, влажный»]; слова западно-аукштайтского диалекта — blį̃sti «темнеть» [в тексте — 1. «темнеть, хмуриться», 2. жем. «изнашиваться, приходить в негодность, портиться»; значение «темнеть, хмуриться» — из западного диалекта, по данным LKŽ I₂ употребляется в KzR, чаще в восточном — Ktk, Klt, Lkm, Švnč, Dglš, Dkšt, а также SD], dagóti «убирать урожай» [в тексте — «снимать, убирать урожай» без диалектной пометы; в DŽ₃ тоже без диалектной пометы: употреблялось у литовцев Малой Литвы], šãras «корм» [употреблялось на западной окраине, чаще в западном дзукском диалекте; в DŽ₃ — нет; слова дзукского диалекта — dyrėti «смотреть» [в тексте — вост. 1. «смотреть, ожидая чего-нибудь, высматривая; таращиться», 2. «сидеть, прятаться, бездельничать»; так же и в DŽ₃, но с пометой «разг.»; на самом деле это восточное слово], drėngti «моросить» [в тексте — «идти мокрому снегу, снегу с дождем, ненастной погоде» без диалектной пометы; так же и в DŽ₃; на самом деле употребляется в дзукском и немного в западном диалектах, но вошло в общелитературный язык], dudénti «говорить» [в тексте — 4. дзук. «говорить, разговаривать»; этот пример сохранился и во введении DŽ₃], kùšlas «слепой» [в тексте — дзук. «слепой, плохо видящий, косоглазый»; в DŽ₃ — диал. «слепой, плохо видящий»; за пределы области дзукского диалекта слово почти не выходит — достигает Klvr] и др.»

Первые рецензенты DŽ₂ с энтузиазмом встретили избыточное богатство общелитературного языка: «[Узаконение диалектизмов обогащает лексику литературного языка. <...>. <...>. При включении диалектных слов и слов народной разговорной речи в словаре проведен огромный отбор слов, основанный на внимательном прислушивании к повседневному употреблению литературного языка-»

27

…ну. В этом смысле словарь п р а в и л ь н о р е ш а е т, пожалуй, самую сложную практическую языковую проблему нашего времени — в з а и м о д е й с т в и е л и т е р а т у р н о г о я з ы к а и д и а л е к т о в» (Grinaveckienė 1973: 5). На самом деле совершенно неясно, как нормативный словарь может решать это взаимодействие: он может лишь закреплять результаты этого процесса. Говоря конкретно, рецензентка высказывает на эту тему и верные замечания: «<...> без особой необходимости попали некоторые диалектизмы или слова разговорной речи», однако рассматривает этот вопрос главным образом с точки зрения стилистики и чистоты словаря.

«Главный источник обогащения словаря, безусловно, — живая народная речь, её диалекты. Всё лучшее, что есть в народной речи, вливается в литературный язык и обогащает его новыми словами, выражениями, новыми средствами выражения» (Lyberis 1973: 4). Перечислив примеры, часть которых и впрямь лишь «источники», а не факты общеупотребительного языка, — aitas «сорванец, непоседа», aipti «разнежиться, одуреть, озорничать», apymauda «ненужная вещь, помеха», aptvarus «огороженный со всех сторон», — вновь выражается надежда: «Возможно, не все эти и другие слова народной разговорной речи или диалектов, приводимые в Словаре, уже вошли в литературный язык, но они могут быть полезны ему как источник обогащения» (Lyberis 1973: 4).

Звучит более сдержанная нота: «Кажется, в словаре с о в р е м е н н о г о языка можно приводить меньше устаревших и редких диалектных слов, таких как: blenkti, brotis, dulsus, gabūžas, gybti, grasme, grikas, gūdnas, gvoja, iesmė, kauras, kerslas, kivinklis, kliesnas (= klienas?), kupurna и т. п.» (Labutis 1973: 2).

Йонас Паулаускас насчитал около 2000 диалектизмов в DŽ₂ — «чуть более 3% всех слов» (Paulauskas 1974: 42). Он перечисляет диалектизмы в DŽ₂, которые в DŽ₂ «не имеют помет диалекта» (Paulauskas 1974: 42), и, наоборот, те, которых в DŽ₂ уже совсем нет. «Есть и другие диалектные слова, которых не было в первом издании, например, хотя бы начинающиеся на букву d: deinauti, dygmuo, dykoi, dylatė, dilikas, dosai, dremžti, drepinti, drėžėti, driunyti, dūbla, dūkinuoti, duogas, dvakinti, dvėluoti» (Paulauskas 1974: 43). Й. Паулаускас ищет основания, по которым диалектизмы можно было бы считать словами литературного языка: «Многие слова с диалектными пометами из-за своих специфических значений могли бы считаться словами литературного языка: они обозначают понятия, для наименования которых нет д р у г и х п о д х о д я щ и х слов литературного языка, например: amalas „молния без грома“ [вост.], čižas „костра, прилипшая к льняному волокну“ [вост.], guogis „непрошеный гость на свадьбе“ [вост.], goža „ряд разбивающихся морских волн“ [1. южн., 2. геогр.], rytagonė „выпас скота от восхода солнца до завтрака“ [вост., дзук.], samplėšinis „льняная ткань полотняного переплетения“ [южн.], paražos „убывание луны, начало последней четверти“ [южн.], rūgpienis „кислое молоко“ [зап.], vientulys „тот, кто живет один, отдельно, одинокий человек“ [вост.]» (Paulauskas 1974: 43). Счастливый конец здесь имеют только goža — диалектизм, который, кстати, уже закреплен в DŽ₁ и как научный термин: 2. геогр. «шум накатывающих (разбивающихся) морских волн на отмели или у берега», — и rūgpienis — прозрачный по форме диалектизм, уже получивший в DŽ₃ статус слова литературного языка, который только с е й ч а с действительно подтверждается и употреблением. В DŽ₃ он уже есть и как 2amalas, но, возможно, не потому, что нет

28

«других подходящих» — по крайней мере, «другие» есть: помимо amalo, amala krečia (meta) есть и rūda (rūdi, rūdis) krečia (meta). То же можно сказать и о čižą (помимо čižti есть и žvigti). Однако и vientulys в DŽ₃ имеет помету «вост.», а в общеупотребительном языке наряду с многозначным atsiskyrėlio — 1. «монах, отшельник, аскет», 2. перен. «человек, избегающий общества и общественной жизни, замкнутый человек» — есть и более ясное, прозрачное слово vientulį (а также „viengungis“!) — vienšius, разг. «тот, кто живёт один, отшельник» (DŽ₃). А guogis и в DŽ₃ помечен «вост.», поскольку на западе есть kriukininkas [нижн. ¹ stỹrininkas LKŽ XIII]. Вполне обоснованно считать диалектизмы с определённым значением и этнографизмами: sámplėšinis — нижн., этногр. «двухнитная льняная ткань, сотканная из очёса» (DŽ₃); rytãgonė — вост., дзук., этногр. (DŽ₃), хотя прозрачность и системность этого слова (ср. naktigonė, этногр., DŽ₃) облегчали бы его вхождение в общеупотребительный язык. Этого нельзя сказать о нижн. pãraiz̃os, pãraiz̃os, pãraiza, paraižai, paraižis: слово мотивировано: Kad mėnuo p a r y ž t a, bus paraižos J (LKŽ IX); ¹ ryžti, -ta, -o «бледнеть перед убыванием (о небесных светилах, особенно о луне)»: Beryžtas mėnuo, kad su saule nesusieina, t.y. eina į tuštumą, dėla, jau bilstėja J (LKŽ XI); paryžti «начать бледнеть, убывать (о небесных светилах)»: Mėnesį paryžo, mėnesį paėmė delčia Kos 133 (LKŽ XI). Здесь, конечно, не всё, но и этого достаточно. DŽ₃ действительно непоследователен: paraižos уже без пометы «нижн.», а ² ryžti «переходить в последнюю четверть, убывать» с пометой «нижн.» поставлено вместо DŽ₂ paryžti «нижн.».

J. Paulauskas остался убеждённым рыцарем обогащения языка, хотя и весьма обеспокоенным отбором диалектных вариантов: «Между тем диалектные слова считались (и до сих пор считаются) б о г а т с т в о м литовского языка, п о п о л н я ю щ и м с л о в а р н ы й з а п а с литературного языка. В большинстве случаев это правильный подход. Но при таком отношении к лексике диалектов в литературном языке появилось много вариантов, которые лишь расширяют его словарный фонд, не добавляя ничего к фонду лексических значений» (Paulauskas 1979: 77). Поистине важный вывод, однако избыток (и недостаток) значений в общеупотребительном языке следовало бы исследовать всесторонне, а не только с точки зрения вариантов.

5. Наконец, в статье Antanas Lyberis 1983 года, название которой точно отражает тему, — «Проблема отбора слов в “Словаре современного литовского языка”» — кратко и ясно сказано то, что давно следовало сказать: «Главный критерий отбора слов для DŽ — у к р е п л ё н н о с т ь с л о в, ш и р о т а и х у п о т р е б л е н и я в литературном языке» (Lyberis 1983: 147–148). Обильно перечисляя диалектизмы из DŽ, не получившие широкого распространения в общеупотребительном языке, A. Lyberis указывает две причины этого: «Попытки составителей Словаря распространить эти слова в литературном языке не увенчались успехом. Главная причина — редкость этих слов и наличие в языке более привычных замен» (Lyberis 1983: 149). Верно подмечено, что в художественной литературе диалектизмы лишь создают колорит деревенской жизни, а часть из них в общеупотребительной речи выполняет функции этнографизмов.

К сожалению, коллеги, готовившие DŽ₃, не услышали этих трезвых и точных мыслей. Похожим было только одно, сформулированное ненаучно и гиперболизированное заявление: «Прежде всего из DŽ следовало бы выбросить немало диалектизмов и вообще редко употребляемых, устаревших слов. Слова audrotie, blįsti, dagoti, keleivystė, laiškus, slasnos,

29

slaptė, šaras, tviega, vystas не поймёт ни один человек, которого спросили бы на улице» (Kirvaitis 1984: 55).

6. DŽ₃ – 1993 г. Лексикографическое окружение: 15 томов LKŽ, словари терминов, фразеологии, синонимов и антонимов. Восстановленное государство и государственный язык получили словарь, подготовленный в самые мрачные годы застоя и двуязычия, отредактированный в годы возрождения. Отбор диалектизмов, к сожалению, не изменился, его ещё больше усилили употреблением классиков литературы и богатством жемайтского диалекта: из 2152 диалектизмов — 698 западноаукштайтских, 687 жемайтских, 487 восточных, а остальные — 280 (за компьютерные подсчёты благодарность д-ру Виде Жилинскене). А примеры во Введении сильно изменены.

Главный редактор DŽ₃ Ст. Кяйнис в своём лексикографическом кредо, сформулированном по завершении работы над Словарём, оправдывает увеличение числа диалектизмов и даже скрывает его за убедительными оговорками: «Такие региональные слова употребляет каждый, кто естественным образом усвоил родной язык, особенно те, кто рос в окружении живой (прежде всего диалектной) речи. <...>. Большая часть языковой лексики знакома не всем пользователям языка — <...>. <...>. В DŽ отказались от слов с узкой сферой употребления. Поэтому пометы DŽ dz. (дзукское), ryt. (восточноаукштайтское), tarm. (диалектное), vak. (западноаукштайтское), žem. (жемайтское), а также добавленную в третьем издании помету aukšt. (аукштайтское) не следует понимать буквально. Гораздо точнее считать такие слова словами литературного языка с более узкой сферой употребления (они характерны для речи определённого ареала употребления литературного языка и выходцев из этого ареала)» (Keinys 1991: 95). Ареалы общелитературного языка — contradicto in se. Свою точку зрения я здесь по-своему выражу пожеланием, составленным из диалектизмов DŽ₃: «накинуться и собраться, чтобы так старательно трудиться — без нытья, безделья, разрушения и беспорядка, чтобы добросовестно защитить нескреплённый словарь. Крепитесь добросовестно — и получите žūti» (см. žūti 3)!

7. Что дальше? В литературе давно сделаны «Три шага к фольклору» (название статьи Витаутаса Кубилюса — "Pergalė", 1976, № 10, с. 110–132). Можно полагать, что в литературе сделаны и все три шага к народному языку. Каким будет четвёртый шаг нормализующей лексикографии? Будем черпать из всё более ширящегося и углубляющегося потока лексики общелитературного языка или по-прежнему из притоков и истоков — диалектов? Должен ли словарь общелитературного языка действительно «и дальше составляться как словарь литовского языка» (Keinys 1991: 34), как хранилище богатств народной речи или как словарь общелитературного литовского языка, языка интеллигенции и культуры (а также культурного наследия народа)? Достаточно ли будет 50 тысяч словарных гнёзд или мы будем стремиться к «по меньшей мере 80–90 тысячам слов» (Kirvaitis 1984: 54)? Достигнув от 5% терминов в DŽ₂ (Kirvaitis 1984: 55) 8,35% терминов в DŽ₃ (цифра, опубликованная В. Жилинскене), не должны ли мы стремиться к мировому стандарту — 20% терминов (Kirvaitis 1984: 55)? Откуда взять эти тысячи и проценты? Они ждут своего закрепления в нормализующем словаре, словно укрепления таинством миропомазания. Здесь остаётся только согласиться и с мыслью Кяйниса: «Особенно важно системнее представить лексику, связанную с историей Литвы (...). В третьем издании DŽ также стремятся системнее представить названия литовских растений и животных, слова, отражающие ландшафт Литвы»

30

(Keinys 1991: 95). Словарь общелитературного языка действительно станет общим (universalis) лишь тогда, когда в нём необходимый минимум лексики всех областей найдут не столько специалисты этих областей, сколько такие пользователи, которым нужно понемногу из самых разных сфер, — редакторы, журналисты, учителя.

LITERATŪRA

B – Lexicon Germanico-Lithvanicvm et Lithvanico-Germanicvm, darinnen... von Iacobo Brodowskij, Praecentore Trempensi. [XVIII amž. pradžios (1713–1744 m.) rankraštis.]

BsP – Lietuviškos pasakos įvairios. Surinko Dr. J. Basanavičius, I–IV dalis, Chicago, 1903–1905.

S.Dauk– Simonas Daukantas (1793–1864), jo raštai.

DP – Postilla Catholicka... Per Kūnigą Mikalojiv Davkszą... iš lėkiško perguldita... Vilniui Drukárnioi Akadémios... 1599.

DŽ₁ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1954.

DŽ₂ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mintis, 1972.

DŽ₃ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1993.

GK – Gimtoji kalba, Kaunas, 1933–1941.

Grinaveckienė E. 1973: Literatūrinės kalbos aruodas. – Literatūra ir menas 6, 5.

Grinaveckis V., Palionis J., Urbutis V. 1955: Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. – Tiesa 54, 3–4.

J – Litovskij slovar’ A. Juškeviča... 1(1), Sankt Peterburg, 1897; (2), Sankt Peterburg, 1904; (3) [2(1)], Petrograd, 1922.

Jablonskis J. 1901: Lietuviškos kalbos gramatika. Rašytojams ir skaitytojams vadovėlis. Parašė Petras Kriaušaitis, Tilžėje 1901. – Jablonskis J. Rinktiniai raštai1, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1957.

JR – Svotbinė réda... par Antáną Juškevičę 1870 mėtuse, Kazan', 1880.

K – Littauisch-deutsches Wörterbuch von Friedrich Kurschat, Halle a. S., 1883.

Keinys S. 1991: “Dabartinės lietuvių kalbos žodynas” ir kalbos normalizacija. – Lietuvių kalbotyros klausimai 29, 92–98.

Kirvaitis G. 1971: Laukiame žodynų. – Kultūros barai 4, 67–68.

Kirvaitis G. 1984: Kokį norėtume turėti “Dabartinės lietuvių kalbos žodyną”. – Kultūros barai 8, 54–57.

KN – Kniga Nobaznistes Krikščioniszkos... antra karta perdrukavota Kiedaynise... 1653.

Kos – Litvanica... przez... Ambrożego Kossarzewskiego. (Rankraštis. Autorius gyveno 1821–1880 m.)

Kruopas J. 1968: Koks turėtų būti literatūrinės kalbos žodynas. – Literatūra ir menas 42, 3.

Labutis V. 1973: Naujas “Dabartinės lietuvių kalbos žodynas”. – Tiesa 99, 2.

Lyberis A. 1973: Antrasis žodyno leidimas. – Tarybinis mokytojas 19, 4.

Lyberis A. 1983: Žodžių atrankos problema “Dabartinės lietuvių kalbos žodyne”. – Lietuvių kalbotyros klausimai 22, 147–154.

LKŽ I₁ – Lietuvių kalbos žodynas 1, Vilnius, 1941.

LKŽ I₂ – Lietuvių kalbos žodynas 1, Vilnius: Mintis, 1968.

LKŽ IX–XVI – Lietuvių kalbos žodynas 9, Vilnius: Mintis, 1973; 10–15: Mokslas, 1976, 1978, 1981, 1984, 1986, 1991; 16: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1995.

MP – Postilla Lietvwiszka... Wilniwy per Jokubą Morkuną... Metuose... 1600.

MŽ – Mažvydas, Kaunas, 1922.

P – Jurgis Pabrėža (1771–1849), jo raštai.

Paulauskas J. 1974: Aktualios leksikos norminimo problemos ir žodynas. – Kalbos kultūra

31

27, 40–49.

Paulauskas J. 1979: Leksikos variantų norminimas. – Kalbos kultūra 37, 77–80.

PK – Polski z Litewskim Katechism... Malchérá Pietkiewicziá... W Wilnie... Roku 1598.

R – Littauisch-Deutsches und Deutsch-Littauisches Lexicon... von P h i l i p p R u h i g... Königsberg... 1747.

RB – L. J. Rhesa. Biblia,... Tilžėje 1824.

Saussure F. 1977: Trudy po jazykoznaniju, Moskva: Progress.

Sch – Litauisches Lesebuch und Glossar von A u g u s t S c h l e i c h e r, Prag, 1857.

SD – Dictionarium trium lingvarum,... Avctore... C o n s t a n t i n o S z y r w i d... Vilnae, apie 1620, 1642, 1713.

Sim – S i m u č i o patarlių rinkinys (iš visur).

M.Valanč – M o t i e j u s V a l a n č i u s (1801–1875), jo raštai.

V i t k a u s k a s V. 1975: Iš kur siauras vėjas? – Mūsų kalba 3, 64.

Vln – B a r t h o l o m ä u s W i l l e n t's litauische Uebersetzung des Luther'schen Erchiridions und der Episteln und Evangelien... Göttingen... 1882.

WAS IST UNTER DEM WORTSCHATZ DER GEMEINSPRACHE ZU VERSTEHEN

Zusammenfassung

Die Frage, was unter dem Wortschatz der Gemeinsprache zu verstehen sei, wurde 1901 von dem Grundlegler der litauischen Schriftsprache Jonas Jablonskis aufgeworfen. Eine Antwort suchten auch 1933 die Redaktoren der Zeitschrift “Gimtoji kalba” (“Muttersprache”), da sie sich mit den Problemen der Gemeinsprache befaßten. Doch erst 1954 erschien “Dabartinės lietuvių kalbos žodynas” (“Wörterbuch der litauischen Gegenwartssprache”), dessen Neuausgaben 1972 und 1993 nachfolgten. Die Herausgeber, die Rezensenten, die Forscher schlugen sehr unterschiedliche bzw. widersprüchliche theoretische und praktische Lösungen vor.

32