LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XL (1998)

Обзоры. Рецензии. Заметки. Opinions. Reviews. Observations Überblicke. Rezensionen. Anmerkungen

Олег Поляков, Проблема балто-славянской языковой общности [Гейдельбергские публикации по славистике, серия A. «Лингвистика», том 8. Редактор: Бальдур Панцер], Франкфурт-на-Майне: Peter Lang, Европейское издательство наук, 1995, XXX 336 с.

Рецензируемая книга доцента кафедры славянской филологии Вильнюсского университета Олега Полякова — пожалуй, самое крупное исследование после «Славобалтийских этюдов» Яниса Эндзелинса¹, посвящённое одной из, можно сказать, вечных проблем исторического языкознания — проблеме древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками. Книга состоит из «Предисловия» (с. XIII–XIX), трёх частей (с. 1–302), «Общих выводов» (с. 303–305) и списка литературы (с. 307–334). В «Предисловии», опираясь на теоретические принципы, автор характеризует основные методы, применявшиеся при решении проблемы древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками, определяет свой метод исследования как "Systemanalyse, systematische Behandlung", подчёркивая, что эту проблему якобы можно решить не перечислением отдельных общих явлений этих языков, а анализом изоглосс на всех языковых уровнях и таким образом избежать произвола противоположных и противоречащих друг другу гипотез (с. XVII), и формулирует довольно скромную цель, которая состоит «не в том, чтобы предложить окончательные решения многих проблем, а в том, чтобы стимулировать новую дискуссию о проблеме балто-славянской Sprachgemeinschaft и языкового родства вообще, соответствующую современному развитию языкознания» (с. XIX). Как выясняется при дальнейшем чтении книги, своим исследованием О. Поляков преследовал гораздо более масштабные цели. В первой части «Введение. История проблемы балто-славянской языковой общности и вопросы методологии» (с. 1–58) подробно характеризуются методы исследования древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками, выделяются метод Бругмана и метод Мейе и затрагивается в целом вопрос о происхождении балтийских и славянских языков; кроме того, на основе обзора новейшей лингвистической литературы рассматривается состояние изучения древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками на отдельных языковых уровнях — лексическом (вслед за В. Маньчаком словарь считается важным фактором при определении степени родства языков; упоминаются общие для этих языков суффиксы словообразования), фонетико-фонологическом (рассматриваются только вопросы просодии и ударения), морфологическом (затрагивается только система глагола), синтаксическом и даже «экстралингвистическом» уровне (рассмотрев преимущественно с методологической стороны исследования прародины индоевропейцев,

¹ Эндзелин И. М. Славяно–балтийские этюды, Харьков, 1911.

243

делается вывод, что данные других наук, например археологии, не могут ни подтвердить, ни опровергнуть балто-славянскую языковую общность). Бросается в глаза, что, рассматривая состояние изучения древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками на разных языковых уровнях, автор упоминает, комментирует и критикует только те аргументы, которые направлены против балто-славянской общности, а аргументацию её сторонников не затрагивает, ограничиваясь общим замечанием о том, что их аргументы также спорны (с. 58).

С методологической точки зрения заслуживает внимания замечание О. Полякова о том, что проблему древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками можно решить не упоминанием и перечислением отдельных явлений этих языков или их групп, а анализом изоглосс на всех языковых уровнях, — и, самое главное, что эти общие явления и элементы нельзя проецировать на одну и ту же хронологическую плоскость (с. 8).

Во второй части «Фонетико-фонологические проблемы балто-славянской языковой общности» (с. 59–192) рассматриваются весьма разнообразные явления фонетических и фонологических систем балтийских и славянских языков, возникшие в разное время, например: судьба слоговых сонантов и.-е. l, m, n, r, слияние велярных и лабиовелярных заднеязычных согласных и.-е., удлинение гласных корня в балтийских и славянских языках (так называемый закон Винтера), слияние придыхательных и непридыхательных взрывных согласных и.-е., палатализация палатальных заднеязычных согласных и.-е., изменения групп согласных, изменение *s после i, u, r, k, рефлексы носовых согласных и.-е. в конце слова и законы славянских конечных сочетаний. Значительное место отведено здесь также вопросам балтийской и славянской акцентологии. Подробно рассмотрев интонационные системы латышского и прусского языков, а также жемайтских говоров литовского языка, автор приходит к интересному выводу, что первобытный характер балто-славянских интонаций (акут — нисходящее ударение, циркумфлекс — восходящее ударение) сохранили литовский литературный язык и аукштайтские говоры.

Наиболее спорными вопросами этой главы, конечно, являются закон Винтера и действие закона де Соссюра — Фортунатова в славянских языках.

Третья часть «Склонение в балтийских и славянских языках и их отношения» (с. 193–302) посвящена системам склонения балтийских и славянских языков, которые, по мнению О. Полякова, при решении вопроса о древнейших отношениях между балтийскими и славянскими языками важнее систем спряжения, поскольку склонение является «статическим», менее изменчивым и изменённым. В качестве основы анализа принимается система из восьми падежей (включая звательный), характерная для позднего этапа развития праиндоевропейского языка.

Вывод, который О. Поляков делает на основании анализа отношений между системами склонения балтийских и славянских языков применительно к их древнейшим отношениям, неожиданен: уже после распада праиндоевропейского языка существовал общий источник склонения балтийских и славянских языков, который, по его мнению, можно назвать «праязыком» („Ursprache“) или «языковой общностью» („Sprachgemeinschaft“) (с. 302). Но когда О. Поляков добавляет, что этот общий источник был того же типа, что и индоиранский, всё становится ясно: после распада праиндоевропейского праязыка существовал общий балто-славянский язык, из которого позднее развились

244

балтийские и славянские языки. Ведь существование индоиранского праязыка признанный факт в индоевропеистике.

Нет сомнения, что появление исследования О. Полякова — новый важный этап в изучении древнейших отношений балтийских и славянских языков, не говоря уже о том, что книга, изданная за рубежом и написанная по-немецки, представляет собой значительный биографический факт в жизни самого О. Полякова как учёного. В связи с этим необходимо подчеркнуть, что, написав и издав эту книгу на немецком языке — классическом языке индоевропеистики, — О. Поляков оказал услугу и литовскому языкознанию. Благодаря книге О. Полякова в поле зрения западных учёных попали труды, интерпретации, гипотезы и идеи литовских языковедов. Литовским и латышским языковедам очень полезно, даже необходимо внимательно изучить книгу О. Полякова. Сразу видно, что она написана не только в Литве, но и в западных научных и культурных центрах. В ней рассматривается и цитируется новейшая литература по индоевропеистике, используются результаты, гипотезы и выводы новейших исследований. По каждому рассматриваемому вопросу подробно излагается литература, приводятся объяснения и гипотезы, ничего не умалчивается. Но у О. Полякова есть и собственная точка зрения: он обосновывает её, приводит аргументы, полемизирует с точками зрения других исследователей. Следовательно, книга О. Полякова — научное исследование. В качестве положительной черты научного метода О. Полякова следует отметить то, что он рассматривает факты и явления балтийских и славянских языков в широком контексте данных индоевропейских языков: факты и явления балтийских и славянских языков предстают в новом свете — либо как архаизмы, либо как инновации. Возможность ознакомиться с новейшими исследованиями индоевропейских языков и их результатами, а также системный подход автора книги позволили по существу пересмотреть многие положения балтийского исторического сравнительного языкознания, например историю существительных среднего рода в балтийских языках (с. 197–209).

Как уже отмечалось, в книге О. Полякова есть и спорные моменты, по которым действительно стоит поспорить, но, разумеется, не в таком тоне и стиле, как у W. Hock ².

О. Поляков выделяет два основных метода исследования древнейших отношений балтийских и славянских языков и их характера — метод Brugmann и метод Meillet (с. XIV). По мнению О. Полякова, их суть такова: перечислением общих эксклюзивных явлений и фактов балтийских и славянских языков (так называемые «восемь пунктов Brugmann») утверждается существование «eine balto-slavische Sprachgemeinschaft» (после распада индоевропейского праязыка); указанием на тождественные или сходные соответствия и параллели в истории других индоевропейских языков признаётся параллельное, независимое развитие балтийских и славянских языков (метод Meillet). Эти два метода, две точки зрения и стали причиной возникновения самой известной дискуссии в языкознании, в которой участвовали многие учёные. Одни исследователи, продолжает О. Поляков, признают существование «balto-slavische Sprachgemeinschaft», другие отрицают её, «ausgehend paradoxerweise von den methodologischen Vorstellungen K. Brugmanns (pro) oder A. Meillets (con-

² См. Linguistica Baltica 5–6, 1996–97, 227–233.

245

tra)» (с. XIV). Отсюда возникают две категории исследователей — «Anhänger dieser Theorie und Gegner dieser Theorie (d. h. der balto-slavischen Sprachgemeinschaft)». Такое разделение принципиальных взглядов на проблему древнейших отношений балтийских и славянских языков схематизировано, слишком укрупнено и потому не соответствует действительности. Вспомним, что О. Поляков считает метод Meillet «im großen und ganzen ein großer methodologischer Fehler» (с. 14); мы знаем, на чьей стороне симпатии О. Полякова: он горячий сторонник единства балтийских и славянских языков. Предвзятая априорная установка на существование этого единства снизила убедительность и доказательную силу хорошей и интересной книги.

В действительности нет ни противников, ни сторонников балто-славянской языковой общности; есть проблема и н т е р п р е т а ц и и, которая и составляет суть исследования древнейших отношений балтийских и славянских языков. Балтийские и славянские языки имеют ряд изоглосс, объединяющих их между собой и отличающих от других индоевропейских языков. Как возникли эти изоглоссы? Необходимо ли признать существование отдельного балто-славянского языка после распада индоевропейского праязыка, то есть опереться на понятие праязыка, восходящее в действительности к «Stammbaumtheorie» А. Шлейхера середины XIX века? Или, возможно, возникновение этого ряда можно объяснить иначе — параллельным развитием балтийских и славянских языков, как предполагал А. Мейе, либо конвергентным развитием этих языков, вторичным сближением, как считал Я. Эндзелин и многие другие исследователи? Великий французский компаративист А. Мейе попытался найти иное решение проблемы: он усматривал в развитии балтийских и славянских языков момент параллелизма; методологически именно это было важнейшим для решения проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков. По мнению А. Мейе, сходство структур балтийских и славянских языков было обусловлено следующими факторами: 1) балтийские и славянские языки произошли от идентичных диалектов индоевропейской языковой общности (l’unité indo-européenne) (de parlers indo-européens sensiblement identiques), которые не разделяла ни одна значимая изоглосса; 2) в ходе своего развития балтийские и славянские языки не пережили радикальных изменений системы ((aucune fracture brusque du système), следовательно, они консервативны и архаичны и поэтому сохранили многие древние особенности; 3) балты и славяне всё время жили в соседних географических районах в сходных цивилизационных условиях, что отразилось на их языках. Кроме того, сходство балтийских и славянских языков усилили заимствования — особенно заимствования из славянских языков в балтийские.³

Возможность конвергентного развития балтийских и славянских языков не исключал и Н. Трубецкой, отмечая, что последовательное дивергентное развитие, вероятно, привело бы к возникновению переходных, промежуточных языков или диалектов.⁴

Ещё до Второй мировой войны были составлены атласы основных национальных языков Европы — итальянского, французского, немецкого и др. Особенно важными для исследования явлений истории языка и языковых контактов оказались атласы, охватывавшие несколько языков, как, например, восьмитомный труд К. Яберга и Я. Юда «Италии и

³ M e i l l e t A. Les dialectes indo-européens, Nouveau tirage, Paris, 1922, 40–41.

⁴ Т р у б е ц к о й Н. С. Избранные труды по филологии, Москва, 1987, 48.

246

Pietų Šveicarijos kalbų atlasas“ ((I tomas, 1928). Kartografiniu kalbinių duomenų pavaizdavimu – pirmiausia klasikiniu izoglosų bei jų pluostų pavidalu – buvo padėti arealinio geografinio indoeuropiečių kalbų tyrimo pagrindai. Šie atlasai iškėlė įdomių faktų, rodančių, kad kalbiniai reiškiniai peržengia dialektų ir kalbų arealų ribas, įsiterpia į kitos kalbos plotą. Indoeuropiečių kalbotyroje atrasta komparatyvinį metodą ėmus taikyti ir genetiškai negiminingoms kalboms, paaiškėjo, kad bendrų, tipologinių fonetinės ir gramatinės sistemų ypatybių gali turėti ir skirtingų struktūrinių tipų kalbos⁵. Visa tai tyrinėtojams kėlė mintį, kad dėl kitų kalbų poveikio ir didelės svetimų elementų akumuliacijos kalbos gali iš esmės pasikeisti – iš vieno struktūrinio genetinio tipo pereiti į kitą, pavyzdžiui, iš fleksyvinio į agliutinatyvinį⁶. Todėl Prahos funkcinės lingvistikos atstovai skyrė genealoginę kalbų giminystę (parentė, Verwandschaft) ir antrinę tipologinę kalbų giminystę (affinité, Affinität). Genealoginės giminystės sąvoka, išreiškianti ryšį tarp kalbų, išaugusių iš vieno kelmo, vadinamo čia prokalbe (Ursprache), čia kalba-baze, buvo būdinga visos XIX a. istorinės lyginamosios kalbotyros mąstymo aparatui. Antrinė tipologinė kalbų giminystė atsiranda tarp genetiškai nesusijusių kalbų ir apima bendrus jų bruožus, atsiradusius dėl konvergentinės raidos ir interferencijos (Prahos lingvistų terminas). Balkanų kalbų struktūrų panašumas leido tyrinėtojams imti kalbėti apie kalbines sąjungas (alliance linguistique, Sprachbund): kaimyninės, kad ir negiminingos kalbos, ilgą laiką palaikiusios pastovius intensyvaus bendravimo ryšius, viena kitą „užkrečia“ ir įgyja panašių tarimo įgūdžių, bendrų garsų bei fonotaktikos elementų, taip pat panašių gramatinės struktūros ypatybių⁷.

По-видимому, под влиянием этих ареальных конвергентных факторов возникло также сходство балтийских и балтийско-финских языков. Балтийско-финские языки не только имеют многочисленные заимствования из балтийских языков, но и сблизились с ними своей фонетической системой⁸, демонстрируют поразительное сходство также в грамматических структурах; сравним, например, парадигмы настоящего времени литовского miegoti и эстонского magama «спать»:

литовский эстонский я сплю mina magan «я сплю» ты спишь sina magad «ты спишь» он, она спит tema magab «он спит» мы спим meie magame «мы спим» вы спите teie magate «вы спите» они спят nemad magavad «они спят»

⁵ Я кобсон Р. Характеристике евразийского языкового союза, Париж, 1931.

⁶ Трубецкой Н. С. Op. cit., 29–30, 53–58.

⁷ Jakobson R. Selected Writings. – I. Phonological Studies, The Hague – Paris, 1962, 137–201.

⁸ Анттила Р. An Introduction to Historical and Comparative Linguistics, Нью-Йорк—Лондон, 1972, 174.

247

Kaip matyti, prieš mus ne pavieniai, atskiri ir todėl, visai galimas daiktas, atsitiktinai panašūs faktai, bet morfologinės sistemos fragmentas, kurio struktūrinis ir funkcinis panašumas apima netgi materialinį elementų tapatumą (daugiskaitos galūnės -me, -te ir pačių veiksmažodžių šaknys mieg-, mag-). Estų kalbos paradigmoje trečiuoju asmeniu eina grynas kamienas – kaip ir baltų kalbose, – nes -b-/-va- yra esamojo laiko rodykliai ir -d- yra daugiskaitos formantas. Struktūrinis paradigmų panašumas dar padidėja žinant, kad vienaskaitos I asmens galūnės istoriškai būta *-m ir priebalsis m žodžio gale dėsningai virto n – kaip ir baltų kalbose. Materialiai identišką elementą baltų kalbose randame atematinių veiksmažodžių fleksijoje, plg. ei-m-i „einu“. Skirtumas tarp paradigmų tik tas, kad elementas -t-/-d- estų kalboje funkcionuoja vienaskaitos antrajame asmenyje, o lietuvių kalba jį turi trečiajame, plg. es-t-i. Kitos ide. kalbos, pvz., hetitų, jį turi tiek trečiajame, tiek ir antrajame asmenyje, plg. het. e-eš-ta „tu buvai; jis buvo“.

Если конвергентное развитие смогло вызвать такое поразительное совпадение в языках принципиально различных генетико-структурных типов, то что же говорить о балтийских и славянских языках, которые произошли из одного языка — пусть и диалектно распавшегося индоевропейского праязыка — и тысячелетиями существовали по соседству в сходных географических и цивилизационных условиях, причем их носители поддерживали тесные и интенсивные контакты.

О. Поляков придает большое значение общей лексике балтийских и славянских языков, явлениям просодии и аблаута: все это, по его мнению, свидетельствует о генетическом, а не параллельном, независимом происхождении общих балто-славянских языковых фактов. Вполне возможно, что некоторые морфологические инновации, например окончание родительного падежа единственного числа основ на *o *-ā (лит. vilko, латыш. vilka), -a (др.-слав. vlъka), окончание творительного падежа единственного числа основ на *ā -ān (лит. ranka, др.-слав. rǫkǫ), возникли в период формирования общей балтийской и славянской лексики (например, названия частей тела: galva, др.-слав. glava, ranka, др.-слав. rǫka, delnas, серб.-хорв. dlan, ragas, др.-слав. rogъ, pentis, др.-слав. pěta). Но означает ли это, что существовал единый язык? Окончание родительного падежа единственного числа основ на *o — действительно поразительная балто-славянская изоглосса, отличающая эти языки от других индоевропейских языков, поскольку это новообразование парадигмы, возникшее в результате замены древней формы генитива формой аблатива (с. 216). Однако прусский язык сохранил древнее склонение (deiwas «бога» с -as из индоевропейского -oso). Логичный вывод состоит в том, что в период замены генитива аблативом, вполне возможно, одновременно с формированием общей балтийской и славянской лексики, балтийские и славянские языки представляли собой два самостоятельных диалектных континуума. В противном случае генитив был бы заменен аблативом и в прусском языке. То же, по-видимому, показывают и некоторые фонетические явления, например сохранение индоевропейского *s после i, u, r, k: если бы после распада индоевропейского праязыка существовал балто-славянский язык, едва ли сохранились бы такие слова с неповрежденным s, как teisūs, viešulas, blusà, mūsas, mūsė, ausis, daūsos, klausýti, saūsas, tausýtis (ср. др.-слав. tichъ, др.-рус. vichъrъ, blъcha, tъchъ, mъšica, др.-слав. ucho, duchъ, slušati, suchъ, po-tuchnoti).

Согласно данным новейших исследований, подробно изложенным О. Поляковым (с. 202–205), существительные среднего рода в прусском языке с окончанием nom. -acc. sing.

248

-an < ide. *-om (например, assaran, creslan: лит. ežeras, krėslas) является суперархаизмом. Следовательно, появление в литовском языке форм среднего рода в предикативной функции (например, Kaip man gera! «Как мне хорошо!») и появление в славянских языках существительных среднего рода на -o (ozero, krėslo) вместо архаичных форм среднего рода с *-om — это инновация восточнобалтийских и славянских языков. Объяснение О. Полякова, согласно которому древняя форма среднего рода *geran (ср. прус. labban) была заменена на gera по аналогии с прилагательными u-основы, у которых средний род никогда не имел -n < *-m (ср. gražu и хетт. idalu «плохое»), вполне возможно. Результатом аналогического выравнивания, возможно, является и средний род на -o в славянских языках. После закономерного фонетического изменения Nom. acc. sing. *-om в *-b возникла серьёзная опасность исчезновения категории среднего рода. Чтобы этого не произошло, в существительные среднего рода могло быть введено окончание -o из местоименного склонения (ср. to «этот») или, возможно, также из s-основы (ср. slovo < *slovos). Такого классического индоевропеистического подхода к этому явлению (А. Лескиен, К. Бругман, Ф. Фортунатов) придерживается и О. Поляков. Следовательно, категория среднего рода праиндоевропейского языка с *-om была устранена независимо в балтийских и славянских языках, однако это явление не было поздним: заимствования балтийского происхождения в прибалтийско-финских языках уже не имеют -an (ср. фин. silta «мост», heinä «сено»).

В системе именного склонения можно найти и другие случаи параллельного и независимого развития. Окончание nom. plur. i-основы *-ies > лит. -ys (ср. ugn-ys) и слав. -bje < *-i̯ies (ср. др.-слав. gostbje) заменило индоевропейскую флексию этого падежа *-eies (ср. др.-инд. agnayas «огни») независимо в каждой из языковых групп — об этом свидетельствует то, что древняя индоевропейская флексия сохранилась в литовской диалектной (аукштайтской) форме ugnies с -ies < *-eis < *-eies. Такое развитие признаёт и О. Поляков (с. 274).

Не вполне ясно, является ли окончание acc. plur. i-основы -is (лит. akis, латыш. acis) и слав. -i (др.-слав. ogni) «eine gemeinsame ostbaltish-slavische Neuerung» (с. 276), поскольку *-ins > -i — единственный случай такого фонетического изменения и потому весьма проблематичный. Скорее здесь следовало бы ожидать того же результата, что и в форме acc. plur. основ на -i̯, где *-i̯ins дало рефлекс носового гласного; ср. местоимения др.-слав. je «их», ježe «которых», а также gen. plur. i-основы др.-слав. gostbji с -bji из *-i̯ōm. Флексия этого падежа в балтийских и славянских языках, по всей вероятности, также представляет собой результат параллельного, независимого развития. В системе вокализма очевидным случаем параллельного развития является изменение дифтонга *eu в лит. iau и слав. ju, поскольку во время контактов балтийских и прибалтийско-финских языков в балтийских языках eu ещё сохранялся в неизменном виде; ср. фин. leuka «нижняя челюсть, подбородок» < балт., ср. лит. liaukà «железа» (о семантической связи ср. лит. geležūnys «железа»: латыш. dzēdzs «челюсть»; латыш. žuokli «челюсти; миндалины»). Также не вполне понятно, почему форма gen. sing. i-основы с окончанием *-eis (ugnies, др.-слав. ogni) представляет собой инновацию балтийских и славянских языков (с. 270). Ведь такое окончание есть в германских языках (gen. sing. древневерхненем. ensti, древнесакс. ensti, древнеангл. ēste «благосклонность, милость» с герм. *-eiz < иде. *-eis), в оскском (aeteis) и, вероятно, в древнеиндийском (gátes «ходьба»)⁹.

⁹ B a m m e s b e r g e r A. Die Morphologie des urgermanischen Nomens, Heidelberger, 1990, 124–125.

249

Наряду с формами dat. plur. с герм. *-miz, которые, вероятно, восходят к instr. plur. (ср. Saitchamimis в древнейших германских источниках), теперь склонны признавать существование также форм dat. plur. с окончанием *-maz <иде. *-mos, например dat. plur. гот. dagam «дням» выводится из *dagamaz через синкопу третьего слога и последующую ассимиляцию *dagamz >dagam(m)¹⁰. Окончание dat. plur. славянских языков -ть может продолжать как *-mus, так и *-mos, а в балтийских языках встречаются случаи, когда гласный a переходит в гласный u, особенно рядом с губными согласными (ср. лит. mazgas: muzgas, paskui: puskui, kaponė: kuponė, sambarė: samburė, латыш. jūrmala: jūrmule). Следовательно, флексия dat. plur. *-mos и instr. plur. *-mis, соответственно *-mis, — диалектная особенность, унаследованная из индоевропейского праязыка и противопоставленная флексии других индоевропейских языков (арийских, греческого, италийских, кельтских) *-bhi(i)os.

В двух приводимых ниже примерах виден метод О. Полякова, с помощью которого он стремится доказать существование балто-славянского языка после распада индоевропейской языковой общности. Окончание nom. plur. существительных o-основы o-основы *-oi (vilkai, др.-слав. vьlci), по его мнению, является «eine gemeinsame genetische Isoglosse im Baltischen und Slavischen» (с. 236), тогда как такое же окончание в греческом языке (λύκοι) — результат параллельного независимого развития греческого языка. Объясняя происхождение флексии dat. sing. существительных o-основы (vilkui, др.-слав. vьlku), О. Поляков опирается на теорию В. Мажюлиса о том, что здесь балты и славяне имели общее окончание *-ō, которое позднее в славянских языках было заменено окончанием *-u<-*-ou¹¹, пришедшим из u-основы, однако он отвергает утверждение В. Мажюлиса, что это окончание было общеиндоевропейским, поскольку с добавленным *-i оно имелось у хеттов, ариев, греков и др. Ведь это ослабляет впечатление балто-славянского единства (с. 223–224).

Netikslus teiginys, kad ilgojo dvibalsio *ōi refleksas ui „im Inlaut nie vorkommt“ (p. 217), todėl atmeta *ōi > *uoi > ui raidą, nes, girdi, jos negalima paremti faktais (p. 219). Tačiau yra žodžių, kurių ui gali būti kilęs iš dvibalsio *ōi¹². Šakninio *-ōi galimybę rodo ir liet. kuomija „būstinė, vieta (apie vilką)“, kuris yra tos pačios šaknies kaip kaimas. Tik čia *ōi refleksas buvo kitoks – pozicijoje prieš m išnyko i¹³. Šitai turint galvoje ir žinant, kad o kamieno dat. sing. *-ōi (iš *-o +-ei) ide. kalbose yra gerai paliudytas, nėra visiškai negalimas tradicinis aiškinimas, kad *-ōi pakito 1) į *-ō (dėl sandhi nukritus -i) >liet. -uo ir 2) per tarpinę stadiją *-uoi >liet. -ui >-u (su vėliau nukritusiu -i). Netikslus teiginys yra ir tas, kad baltų ir slavų kalbos neišlaikė šakniažodžių su diftongine šaknimi ir kad tai esanti dar viena tų kalbų bendrybė ((p. 290)¹⁴. Kad u kamieno dat. sing. galūnė -ui (sūnui) < *-uoi < *-ōi būtų kilusi iš *-ou-ei (p. 282), yra negalima fonetiškai. Bet dėmesio verta O. Poliakovo mintis, kad u kamieno dat. sing. galūnė

¹⁰ B a m m e s b e r g e r A. Op. cit., 45–46.

¹¹ M a ž i u l i s V. Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai, Vilnius, 117 ir tolesni.

¹² K a z l a u s k a s J. Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius, 1968, 120 (su literatūra).

¹³ K a r a l i ū n a s S. Baltų kalbų struktūrų bendrybės ir jų kilmė, Vilnius, 1987, 183.

¹⁴ K a r a l i ū n a s S. Op. cit., 188.

250

-uo (жемайтское и герветское šūnuo) могло возникнуть из loc. sing. *-ōu (ср. жем. turguo <’-uo-ēn и <’-ōu, а также др.-инд. śūnaú <’-ōu).

История согласных основ балтийских и славянских языков и развитие их флексии определённо не являются особым доказательством балто-славянской языковой общности (с. 299), поскольку тип согласного склонения в этих языках представляет собой явно сохранившуюся индоевропейскую архаику, свидетельствующую о происхождении балтийских и славянских языков от праиндоевропейского языка. Некоторые общие изменения парадигм этого склонения в балтийских и славянских языках (например, окончания основ на ступени нормальной аблаутной ступени -en-, -er-) обусловлены общей тенденцией развития языков — тенденцией к упрощению и выравниванию парадигм, — а потому являются поздними и возникли независимо в каждой языковой группе. В целом же история систем склонения балтийских и славянских языков не подтверждает вывода о существовании после распада индоевропейской языковой общности общего источника склонения балтийских и славянских языков, подобного индоиранскому (с. 302). Общее в склонении именных слов балтийских и славянских языков — это, во-первых, во многих случаях сохранённое индоевропейское архаическое состояние; во-вторых, отражение диалектных особенностей северо-западного ареала праиндоевропейского языка, из которого развились балтийские, славянские и германские (а также тохарские) языки; и, в-третьих, инновации балтийских и славянских языков, возникшие путём конвергенции как на уровне морфологии, так и на уровнях фонологии, просодии и лексической семантики вследствие соседства балтийских и славянских народов, их длительных интенсивных контактов и сходных условий цивилизации и географии.

Сомнительные реконструкции и сопоставления встречаются и далее, как и отдельные ошибки. Возможно, древнеслав. azъ и можно восстановить как праформу *eg’hom (с. 180), ср. др.-инд. ahám «я», однако лит. aš (ср. диалектное и старописьменное ėš), а также латыш. es <балт. ēz могут происходить только от индоевропейского *Hēg’h₃ с нулевой ступенью вокализма, существовавшего наряду с *Heg’ēh₃ с нормальной ступенью аблаута в латинской и греческой формах ego и ἐγώ. Хотя происхождение дифтонга ui не выяснено, как справедливо замечает О. Поляков (с. 217–218), несомненно, что лит. lūisas «хромой», kuīnas «безрогий, безрогое животное» и tuikti «одуреть, растеряться» этимологически не имеют ничего общего соответственно с lūsis «рысь», kūnas «тело» и tūkti «толстеть» (с. 218). Кроме того, и Хр. Станг их не связывает¹⁵. Lūisas, по-видимому, связано с lūsas «хромой», lūšinti «хромать», lušónas «хромой», ap-lūšti «покалечить» и далее с lūžas «хромой»; kuīnas этимологически может быть связано с kuīnas «колотушка, биток», kuīnis «палка, дубина» и далее через промежуточную форму *kain- с keinis, keinys «палка для игры в рипки» (ср. по смысловой связи лит. baužas «безрогий, безрогий бык»: латыш. bauzis «безрогий бык», bauze «палка, дубина; вал ткацкого станка…»), а tuikti несомненно относится к корню, представленному в tvaikti «…одуреть, помутиться». Прус. naryti s «быть дерзким» (с. 155) на самом деле соответствует лит. narytis (-ijasi) «проявлять упрямство» LKŽ VII 564; в письменности прусских литовцев это слово употребляется вместо славянизма, распространённого в других диалектах, narãvytis «то же», поэтому оно не имеет ничего общего с nóras. Из-за различного строения корней лит.

¹⁵ S t a n g Chr. S. Vergleichende Grammatik der Baltischen Sprachen, Oslo–Bergen–Tromsö, 1966, 72.

251

mokėti, laukas, toli, sotus, с одной стороны, и древнеслав. mogą, logą, рус. dalb, древнеслав. sytb, с другой (с. 108–110), принадлежат к разным корням. Из-за различного вокализма корня нельзя также этимологически связывать лит. glodùs и латыш. gluds (с. 109), лит. brėžti и braũkti (с. 114). Этимологическая связь между лит. nãmas и dimstis «двор, усадьба» (с. 109), правда, неясна¹⁶, однако нельзя исключить, что namas и латыш. nams имеют самостоятельный корень 'nem-. Древнеслав. trepetati и рус. pryskatb также лучше не связывать с лит. drebėti и рус. bryzgatb (с. 104–105), а считать разными корнями¹⁷.

Различие начальных согласных в лит. strãzdas, латыш. str azds и слав. 'drozdъ (с. 104) следует объяснять законом Зибса. В лит. geĩsti нет '-ds- (с. 100), слово образовано из корня geid- и форманта инфинитива *-t(e)i, поэтому на морфемном шве имеется *-dt- (> *-tt- >-st-). На с. 94 утверждается, что pirštas и древнеслав. prъstъ содержат лит. š и слав. s, восходящие к ‘k’, тогда как на с. 115 они отнесены к словам, в которых литовское š происходит из индоевропейского *s после r. На с. 293 указано, что окончание родительного падежа единственного числа основ на -o *-ā (vilko, древнеслав. vlъka) происходит от индоевропейского *-ās; на с. 210 и далее справедливо доказывается, что это древнее окончание аблатива (*-ōd). На с. 178–179 приведено фин. paimen «пастух», а на с. 208 уже правильно указано piemen. На с. 179 находим прус. menschon «рыбы», на с. 263 правильно — «мяса». Прус. guntwei не является формой 1-го лица множественного числа (с. 69). Вместо лит. taišyti (с. 96), прус. sachis (с. 101), др.-инд. ugnis (с. 110), лит. taisytis (с. 116), латыш. bārti (с. 141), лит. sù vienà šviesà (с. 226), instr. sing. bãdu (с. 227, прим. 269), gen. dual. Dviijų karvių (с. 260, прим. 330) должны быть соответственно tašyti, sackis, ágnis, taušytis, bārt, sù viena šviesà, badù, dvijų karvių.

Simas Karaliūnas

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛИНГВИСТКИ

Tamara Buch. Opuscula Lithuanica. Wydal Wojciech Smoczyński, Warszawa, 1998: Katedra Językoznawsta Ogólnego i Bałtystyki Uniwersytetu Warszawskiego, 381 p.

Известная наша германистка Ина Мейкшиняйте в недавно опубликованных воспоминаниях о своей сестре Тамаре Бухене цитировала отрывок из её письма монсеньору Винцентасу Минцевичюсу, жившему в Риме: «И что же эта жизнь со мной делает! Ведь я всегда только и хотела жить в Каунасе, гулять по берегам Немана, мне нужны были сосновые леса, озёра, тишина; зачем же мне пришлось жить в разных странах, среди разных людей, говорить на разных языках и — в настоящее время — лишиться

¹⁶ F r e a n k e l E. Litauisches etymologisches Wörterbuch, I, Heidelberg–Göttingen, 1962, 483.

¹⁷ Ф а с м е р М. ЭСРЯ III (1987) 391, IV (1987) 99.

252