Северные паневежские говоры можно разделить на четыре части: крупнейший центральный северо-западный паневежский подговор (охватывающий районы Пакруойо и Пасвалиса) и периферийные биржайские, паневежские и йонишкские говоры. Северо-западный паневежский подговор выделяют три фонетические особенности: так называемое оттягивание ударения, полная редукция бывших кратких гласных окончаний, а также переход гласных i, u в ę, ǫ (кроме позиции основного ударения) и ę, ą — в ę̄, ǭ, а твёрдообходных ā m, ā n, ē m, ē n — в ō m, ō n, ē m, ē n (ср. Garšva 1977: 76–77; Urbanavičiūtė-Markevičienė 1994: 85–86).
Границы подговора указаны на карте.
Рис. 1. Территория северо-западного паневежского подговора
165
Page 2
1. «Краткие гласные» К. Яунюса
Архив прихода Лигумай показывает, что гласные северо-западного паневежского подговора были несомненно редуцированы уже во второй половине XVIII века. В 1764 г. записано Wiejas / Wiejs, в 1765 и 1766 гг. — Peledziuns и т. д. В 1777–1781 гг. в приходе ежегодно записывали около 10 имён собственных с редуцированными краткими гласными закрытого окончания, происходивших из разных (даже значительно более отдалённых) местностей (Moteiuns, Jokans, Preymans, Szlondans, Stankuns, Szymkuns, Balczuns, Bajors, Maczuns, Motiejuns, Walantyns, Waytekuns, Zaks); в 1782–1785 гг. — ежегодно от 2 до 6, поэтому нельзя считать эти записи случайными. В 1781 г. записана также форма Rekšs «Regžtys», свидетельствующая о том, что уже тогда писарь воспринимал конечное сочетание согласных ts как согласный c (без разделительного «мурмыкающего гласного»).
28 августа 1860 года в Лауксодисе была составлена священником П. Гомалевским красиво оформленная «Kniga kurioj ira surasziti wisi brolej ir seseris brostwinninkaj prigulitis ir dobrawalnaj isiraszusius ing brotswa blajwistes…». Здесь записаны имена 866 мужчин и 906 женщин, а также фамилии семей. Фамилий с редуцированными окончаниями — 16%, имён — 30%, то есть почти вдвое больше. Чаще всего встречаются имена и фамилии с редуцированным кратким гласным a, особенно в словах из трёх и четырёх слогов (Kurliuks, Morkuns, Marcions, Nagions, Wilips, Lukusziuns и т. д.), а также с гласным i (Laszins, Nieks, Noreiks), u (Burks). Форма Ferens «Ferensas» показывает, что писарь воспринимал сочетание двух согласных ss как один согласный. Люди из одной и той же деревни, а порой даже из одной и той же семьи, записаны как с сохранённым, так и с редуцированным кратким конечным гласным (у детей — чаще, чем у родителей): Jonas / Jons, Motiejis «Motiejus» / Motiejis и т. д. Итак, уже тогда краткий конечный гласный не имел фонологического значения.
В 1929 г. Казимерас Гаспаравичюс записал в деревне Поджюнуй тексты фольклора, в которых было редуцировано уже не 30%, а около 50% кратких окончаний. Можно предположить, что за 70 лет в центральной части подговора редуцировалось 20 процентов кратких окончаний, и этот процесс ускорился, поскольку за следующие 30 лет редуцировалось ещё около 40 процентов окончаний. В 1960 г. Э. Гринявичене обнаружила в деревне Стейгвиляй (в 1 км от Поджюнуй в направлении Лауксодиса) очень мало кратких гласных (но, судя по особенностям согласных и гласных, отметила, что здесь «исчезновение гласных в конце слова […] — сравнительно новое явление», Grinaveckienė 1961:168).
Судя по указанным темпам редукции, возможно, её перенесли литовцам земгалы в XIII–XIV веках, однако до XIX века она проявлялась слабо.
«Мурмыкающие» («краткие») гласные северо-западных паневежских говоров впервые описал в 1898 г. жемайт Казимиерас Яунюс (ср. 1898 (1970): 127). Основываясь на данных, собранных в 1892 году в периферийных говорах Пампенай и Пасвалис северо-западного паневежского подговора, а также на материалах Эдуарда Вольтера, он обобщил сведения о «кратких» гласных окончания для многих слов подговора. В конце XIX века на границе северо-западных паневежских говоров с биржайскими остатки кратких гласных произно-
166
Page 3
чаще, чем сейчас, но не столь систематически, как отмечал К. Яунис. Объехав немного говоров и располагая небольшим количеством точных текстов, он не заметил, что одно и то же слово могло произноситься и с «кратким» гласным (факультативным вариантом), и без него.
На год раньше, чем К. Яунис, был записан текст из сборника Антанаса Баранаускаса из Пампе̄нов, однако в нём следы конечных гласных составляли лишь 20%1, а в тексте из окрестностей Пасвалиса — 1% (Specht 1920: 162–164, 171–174). Родившийся в 1896 году близ Гружю Пятрас Бутенас писал в 1932 году: «хотя кимограф ещё мог бы иногда отмечать в словах следы окончаний (курсив везде наш — К. Г.), но для человеческого уха они почти незаметны» (Būtenas 1932: 169).
Родившийся в 1908 году в 10 км к северу от Линкくвы (в Пуоджюнай) упомянутый языковед К. Гаспаравичюс, записавший в сборнике фольклора с обозначенными ударениями (1929: 2–123) ещё около половины следов конечных гласных и описавший говор по речи информантов, родившихся в середине XIX века, в 1936 году отметил, что конечные гласные «превращаются в очень короткие звуки, а впоследствии могут и вовсе исчезнуть»2 (тексты людей, родившихся во второй половине прошлого века, преимущественно без «мурмурающих гласных» записывали и более поздние исследователи). К. Гаспаравичюс в 1936 году также добавил, что эти «едва слышные шепчущие звуки […] лишь пожилые люди произносят медленно».
Dabar teigiama panašiai (plg. Zinkevičius 1978: 60), nors per 40 metų seniais pavirto jaunimas, pagal K. Gasparavičių „murmamojo balsio“ neturėjęs.
Новая теория К. Яуниса почти 70 лет не имела последователей (в тот период следов кратких гласных было больше, чем сейчас). Эти гласные не признавал не только А. Баранаускас (1898: 76), опубликовавший своё описание в том же году, что и К. Яунис, но и К. Буга (1924: 82–83), К. Гаспаравичюс (1929), А. Салис (1931, ср. прим. 2), П. Бутенас (1932: 168, 169), родившийся в деревне Довидай в окрестностях Гружю. На него как на профессионального литуаниста, хорошо знавшего родной говор, опирался и К. Буга, за исключением Я. Герулиса (1930: 41, 61–65). Эта особенность не была принята и с наступлением второй половины XX века, когда появилось больше подробных исследований диалекта (Jašinskaitė 1957: 189–194; Grinaveckienė 1961: 167–183; 1962: 147–168; Šukys 1962: 176–183 и т. д.). Того же мнения придерживались и в написанных в то время студенческих дипломных работах, а также в описании А. Салиса «Lietuvių kalbos tarmės», подготовленном в 1935 году и изданном в эмиграции (1992: 304–305). Примерно за 300 лет до К. Яуниса «краткие», полностью редуцированные гласные тоже существовали, но никто их не обозначал, ср. Petrošiūns (1600), Gulbins (1678)3.
1 Примерно в половине слов эти следы встречаются только в абсолютном конце слова после мягкого согласного, например, pirtì, mažì и т. д. 2 На лекции 1931 12 01 сходное утверждение сделал и Антанас Салис (записи К. Гаспаравичюса в рукописном отделе библиотеки LLTI). 3 Книга записей о крещениях в Йонишкисе, с. 10b; книга записей о крещениях в Линккуве, с. 17a.
167
Page 4
2. «Мурмурающие гласные»
Понятие (термин) «мурмурающий гласный» было возрождено и получило распространение с 1966 года (Girdenis, Zinkevičius 1966: 143, ср. LDS 1999: 126, 130, 142–145; Girdenis 1981: 61–62 и т. д.). Авторитетные диалектологи, назвавшие новую классификацию литовских говоров улучшенным вариантом классификации А. Баранаускаса, отвергли его мнение о кратких гласных паневежских говоров, хотя он как восточноаукштайтский диалектолог глубже вник в предмет, чем жмудин К. Яунис (чью классификацию говоров языковеды отвергли).
Краткие гласные и соседние с ними согласные уже довольно точно описала Э. Гринавецикене (1961: 168). В хрестоматии «Lietuvių kalbos tarmių», подготовленной Институтом литовского языка и литературы (LKT: 33, 35, 237–259), было отмечено, что большинство восточноаукштайтских говоров с переносом ударения полностью опускают конечные гласные, которые искусственно не обозначались в текстах. Однако после опубликованных рецензий (Girdenis 1971: 206–208; Zinkevičius 1975: 85–86; 1976: 129 и т. д.) в томе фонетики «Атласа литовского языка» (LKA 1982: 18, 22–26) было признано, что северные говоры обычно опускают краткий конечный гласный, за исключением трёх типов сочетаний согласных, при которых встречаются «некоторые следы мурмурающего звука или придыхания». В «Энциклопедии литовского языка» (LKE: 459–461) уже без исключений обозначается непроизносимый «мурмурающий звук».
Я. Шлявас, полагавший, что «мурмурающие гласные» в практической речи «заметны теперь почти только при стечении звонких и глухих согласных в конце слова» (1972: 399), начал обозначать эти «гласные» в 1975 году (ср. также Zinkevičius 1976: 129). Много путаницы вокруг «мурмурающего гласного» возникло из-за того, что паневежским говорам приписывали закономерности других диалектов, придерживались односторонней теории, смешивали непроизносимый «гласный» со следами конечных гласных, фонологию — с фонетикой, по-разному понимали фонологию и экспериментальную коммутативную пробу, опирались на разные говоры и информантов разного возраста.
Языковедов обычно делят на тех, кто не различает явления, связанные с «мурмурающим гласным» (ср. И. Яшинскайте, Э. Гринавецикене, Я. Шукуѕ и др. — см. Zinkevičius 1975: 844), и тех, кто их различает. В действительности последние подразделяются ещё на 3 группы: тех, кто объясняет упомянутые различия в окончаниях слов 1) фонетически и фонологически (Г. Качюшкене, И. Ручинскайте), 2) только фонологически (А. Гирденис, З. Зинкявичюс), 3) просодически, то есть несегментно, и не придаёт этим явлениям особого значения, считая их лишь потенциально возможными вспомогательными средствами фонологической системы (прежняя интерпретация, ср. Garšva 1984: 128–137). В фонетическом аспекте можно говорить о «мурмурающих гласных», в фонологическом — о «мурмурающем гласном».
Первое мнение среди тех, кто различает «мурмурающие гласные», наименее надёжно и не доказано даже экспериментально. Из 14 пар слов, исследованных Г. Качюшкене (1983: 29), только 4 (29%) могли бы свидетельствовать о «мурмурающем гласном» (в 10 различается основное ударение и перенесённое), однако и эти 4 «пары» по крайней мере в западной части диалекта
168
Page 5
В этой части они различаются прежде всего твёрдостью–мягкостью предпоследнего согласного в сочетаниях ks’ – k’s’, ps’ – p’s’. Таким образом, и эти слова не образуют минимальных пар и не могут доказать существование какого-либо «мурмующего гласного».
При проведении значительно более масштабных аудитивных экспериментов с тремя парами типа lipės – lipsi (lėp’s’) в более естественных условиях (повторение 1 раз, без акцентирования) пары различали 55–48% испытуемых (n=191; Garšva 1984: 132–135). В искусственных условиях (при повторении пар целых 5 раз) различали 64–58% пар (n=305; Bielskytė 1984: 18–20). Последний результат был получен не сразу, а после проведения дополнительного эксперимента: предыдущие слушатели (n=215) различали лишь 58–48% пар. Таким образом, даже аудитивные эксперименты не доказывают существования «мурмующего гласного».
Слова pešiu – peši (pėš’) в естественных условиях различили 41% слушателей (и 23% опрошенных в тестах), тогда как в эксперименте I. Ručinskaitė (1984: 73) различие между подобными омоформами достигло 77,7%. Известно, что результаты аудитивных экспериментов бывают тем «лучше», чем искусственнее проводится эксперимент и чем сильнее исследователь стремится «мотивированно принять гипотезу, выдвинутую в начале работы» (забывая, что опровержение этой гипотезы столь же ценно для науки). Пока в этих экспериментах не будут различать хотя бы некоторые пары (например: tò rito kàs’ – tò dabà kàs’, vaike gèr’ – vànden’ gèr’ – piėno gèr’ и т. д.), до тех пор ничего существенного доказано не будет. Пары типа Pešiu – peši вряд ли могли бы различаться «мурмующими гласными» «двух качественных типов», поскольку ещё до окончательной редукции эти гласные часто совпадали, ср.: k’āli «колеёй», dòmis, gaspadòris, mėlynczi (Specht 1920: 85, 147, 164, 173), lėnki, vėrki, kòjis (‘<a), nòr, prasėkėr’s’, lýg’s (‘<u) и т. д. (Gasparavičius 1929: 25–92; см. также Bilevičius 1980: 6 и др.). Обсуждая омонимичные формы типа nėš’ (наст. вр. 2-е л., буд. вр. 1-е и 2-е л.), K. Gasparavičius (1936: 2) и J. Bilevičius4 справедливо указали, что их различие можно установить только синтаксически.
Вторая (фонологическая) интерпретация теоретически весьма интересна, но паневежский диалект рассматривается преимущественно с позиций северожемайтского и других диалектов, а также литературного языка, с опорой на историческую грамматику и теорию фонологии. Утверждается, что, например, в слове blógs согласный g не оглушается потому, что после него теоретически вводится обычно не произносимый и не слышимый «мурмующий гласный», а последний необходим потому, что g не оглушается. Однако balts, viens, libdams, alkans, aug, duod и т. п. произносят также шауляйцы, латыши, каунасцы («стриуки» Малой Литвы), южные жемайты (ср. Zinkevičius 1978:34, 36, 91, 94, 100, 154), а «мурмующий гласный» вводится только для северных паневежцев.
Область редукции окончаний простиралась от Риги до Тильзита. Северные шауляйцы говорят не только sauss (как и латыши), но и káušs, daržs, lėds (или làds, Zinkevičius 1978: 38) и т. д. Неудивительно, что паневежцы также сохранили конечные группы согласных b, d, g, ž, š, s+s, тем более что гласный окончания постепенно и окончательно редуцировался в течение последних 100 лет. Упомянутые особенности согласных в слове
4 1982 06 10 и более поздние сведения.
169
Page 6
подробно объясняются сохранённой оппозицией по звонкости-глухости, сочетанием двух согласных ss и т. п., поэтому нет смысла обозначать тот же признак ещё одной фонемой («мурмующим гласным»).
Главный недостаток такой интерпретации состоит в том, что практически повсюду без исключения стремятся представить литературный язык — даже в инфинитиве и других формах глагола (например, KačiUškienė 1984: 1515), где ещё K. Jaunius (1898 (1970): 115–160) не слышал никакого «мурмующего гласного»: láistet’ «láistyti», vălgem’ «vălgėme» и т. п. (за 90 лет почти полностью исчезли даже остатки редуцированных гласных окончаний). Нет надёжных доказательств того, какие сочетания согласных или особенности гласных основы свидетельствуют о сохранении «мурмующего гласного», например, в словах lėken «lieknui, lieknu», rág’n «ráginu, rágina», šárk «šárka», táms «tamsù» и т. п. Z. Zinkevičius справедливо пишет, что «молодёжь и даже среднее поколение часто не произносят мурмующий звук» (1978: 60). Северные паневежцы полностью нивелировали этот звук, во многих местах он уже не слышен (Zinkevičius 2000: 8–9). А «неслышимые, не воспринимаемые на слух и не различаемые особенности звуков не могут быть фонологическими элементами языка — их просто не существует в языковой системе» (ср. Girdenis 1981: 189). Не произносимые и не слышимые звуки не нужно никак (апострофом и т. п.) обозначать в транскрипции.
Третья интерпретация возникла в стремлении адекватнее объяснить возможные различия минимальных пар (без фиктивного «мурмующего гласного»). Просодическая интерпретация вызвала 6 контраргументов (Girdenis 1981: 61–62; KačiUškienė 1983: 33–34; Ručinskaitė 1984: 76).
Один из них позволил бы преобразовать гипотезу о двух типах слогов. Согласно ей, слоги I и II типа различаются тем, что при появлении первых перед нередуцированным гласным новый (шумный) согласный не присоединяется к ним ни в одной форме того же слова, то есть состав слога не меняется. Слоги двух типов образуются из звуков четырёх видов: долгих гласных (например: I тип vóks «vókas», ср. род. п. vó-ka и т. п. — II тип vóks «vógs», ср. vóg-dava, vó-k-sem’, хотя также и văgem’, vó-ge), дифтонгов (laūks «laūkas», laū-ka – laūk, laūk-šem’); смешанных дифтонгов (v’ŏlks «vilkas», v’ŏl-ka – v’ŏlks «vilk’s», v’ŏlg-dava и т. п.) и кратких гласных (lęp’s «lipės (хвосты)», li.-pės’ –lęp’s, li.p’-kèm’ и т. п.). Если не принимать деление на 2 типа слогов, на уровне вспомогательных фонологических элементов можно ввести «мурмующий гласный» или ещё 2 вторичные акцентные характеристики с ограниченной дистрибуцией. В долгих слогах они встречались бы только в позиции основного ударения (ср. Garšva 1977: 122–128; KačiUškienė 1984: 7–8), а в кратких слогах — в позиции оттянутого ударения (в конечных слогах). В противном случае в этих позициях пришлось бы обозначать дифтонги двух количеств, долгие и краткие гласные.
Просодический тип слога и произносимый как отдельный сегмент остаток гласного окончания были и остаются независимыми явлениями; они не противоречат друг другу. Тип слога обусловливался тем, был ли слог открытым (несколько более долгим) или закрытым (более кратким); остаток гласного произносится чрезвычайно редко и в связном тексте обычно также не меняет смысла.
170
Page 7
Подготовлена большая статья А. Гирдениса и Г. Жидоните «Система гласных северных паневежцев (говор Розалима)» (Girdenis, Židonytė 1994), иллюстрирующая распределение гласных и пытающаяся включить этот говор в систему других диалектов. Предпринимается попытка возродить мнение К. Яуняса о том, что позиционно долгие гласные e, a в позиции слабого (оттянутого или исторически конечного) ударения «на толщину ногтевой грязи» короче долгих.
Jau anksčiau buvo nurodyta (plg. Garšva 1977, 1984, 1986 ir t. t.), kad ne tik Rozalimo, bet ir Pakruojo, Pašvitinio, Linkuvõs, Joniškėlio, Pasvalio ir kitų vietų gyventojai jokių trumpųjų balsių nemurma, poras dù.r’s’ „dursi“ – dù.r’s’ „durys“, soṇ.ks’ „sunksi“ – soṇ’k’s’ „sunkūs“, már’ges’ „Margės“ – már’ges’ „margysi“, n’à.š „nešu“ – n’àš „neš“, kàps „kapsū“ – kà.ps „kapūs“, cèp’s’ „cipės“ (kalėjimus) – cèp’s’ „cipsi“ retkarčiais skirdami ne pagal „murmamuosius balsius“, o pagal kirčiuoto balsio ilgumą, priebalsių kietumą – minkštumą, skiemens ribą ir t. t. Dirbtinėmis sąlygomis (eksperimentuose) retkarčiais maksimaliai galbūt įžiūrimus skirtumėlius buvo siūlyta laikyti fonologinės sistemos pagalbinėmis priemonėmis ir variantais.
Из 100 информантов трое, по-видимому, всё ещё сохраняли остаток краткого гласного в закрытом окончании (soṇ.’k’k’s’ «тяжёлые»). В центральных частях диалекта и сейчас произносится около 1–3% таких остатков гласных, а на периферии — до 70%, поэтому «мурмурные гласные» не следует искать в надгробных надписях XIX века и на их основании судить о современной фонологической системе (Girdenis, Židonytė 1994: 115).
Недавно введённые в описание сильно редуцированные бесцветные гласные переднего и заднего ряда b, ъ обозначаются «только тогда, когда невозможно точно установить окраску гласного» (Skirmantas, Girdenis 1998: 113). При особенно сильной редукции меняется не только качество гласного, но гласный также перестаёт образовывать слог, поэтому знак заключается в скобки. Неизвестно, кто смог бы доказать различия между «мурмурными гласными» в формах žmón’n’s’ «люди» и v’ė˙(i)b’s «ветер», kò.k’b «какая» и v’òšt(ə) «курица», v’èr.gdamə «работая» и apsẹkabi.n’əs «обнявшись» (Skirmantas, Girdenis 1998: 112–114, 120). По-прежнему отмечается и фантастическая форма kàkəl(ə) «шею», хотя вставной гласный появился именно потому, что после -l никакого гласного нет. Множество противоречий в примерах «мурмурных гласных» показывает, что, не имея чётких критериев для этих «гласных», запутались и их сторонники.
3. Обобщение
Записи церковных архивов показывают, что в северо-западном паневежском поддиалекте окончания слегка редуцировались уже в XVII веке. До начала XX века сохранялось много остатков кратких гласных в окончаниях. В текстах А. Баранаускаса больше кратких гласных сохранилось ближе к ударному слогу, в бывших ударных окончаниях, в открытых слогах, после мягкого согласного (Kačiuškienė 1983: 28). Когда ударение оттягивалось, дифтонги am, an, em, en сужались, гласные окончаний ещё не редуцировались и образовывали отдельный слог, ср.: álkans «голодный», n’agàl «не мог-
171
Page 8
нуть, не может» (оттянутое ударение всегда выделяет второй компонент старого дифтонга, ср. n’akal.t «невиновного»).
Некоторые остатки кратких гласных произносятся и сейчас (особенно на периферии поддиалекта). Они показывают, что прежде редуцировались безударные гласные окончаний, ср.: laũ.ks «поле», ló.u «кровать», но ròn.kas «руки», šaka «ветку» (Норвайшяй, Микнюнай, Лигумай). До редукции гласных все гласные окончаний после мягкого согласного слились в один гласный i. Такое соответствие сохранилось в текстах А. Баранаускаса, на периферии диалекта и в песнях, например: karā.li «короля», vėlnis «чёрт».
Согласные в конце слова смягчены перед редуцированными гласными i, e или передвинутыми вперёд u, a (>i), а также после гласных переднего ряда или мягких согласных: gàl’ «могут», galì «могут», kár’ves «коров», stàːč’s «прямой». Исключение составляют согласные после гласных заднего ряда a, o, ɔ (išeinam «выходим», ži.not «знать», gai.l’əs «сожалею») и после гласных переднего ряда i, e в формах дательного и творительного падежей множественного числа (naktím «ночам, ночами»), а также во 2-м лице будущего времени глаголов (sidės «будешь сидеть»).
По меньшей мере двенадцать известных лингвистов (А. Баранаускас; J. Bilevičius 1978; 1999: 95; К. Буга; П. Бутенас; A. Butkus 1989: 56–60; К. Гаршва; К. Гаспаравичюс; Э. Гринавецкене; И. Яшкинтайте; А. Салис; Ю. Шукис; S. Tumėnas 1987: 171–175, ср. LDS 1999: 328–330) обозначали остатки кратких гласных только там, где их действительно было слышно.
Иного мнения придерживались, возможно, семь лингвистов (J. Gerullis, А. Гирденис, В. Гринавецкис, К. Яуниус, Г. Качюшкене, И. Ручинскайте, З. Зинкявичюс). Если сравнивать только лингвистов, выросших на территории паневежского диалекта, различие было бы ещё заметнее — восемь против двух. Поэтому не следует в учебниках по диалектологии, энциклопедиях и лекциях излагать лишь второе мнение, полностью умалчивая о первом, тем более что и лингвисты второй группы не вполне согласны между собой: одни требуют передавать «мурмурными гласными» все краткие гласные окончаний литературного языка, другие же допускали исключения.
Интерпретация вспомогательного фонологического средства в виде слогов с редуцированными гласными окончаний потенциально сохраняет за ним определённую роль. Это могло бы помочь достичь компромисса между придерживающимися разных мнений лингвистами. Из формулировки Казимераса Яуняса 1898 года (1970: 127): «представителям других диалектов кажется, что самые краткие гласные паневежцев вовсе не произносятся, однако […] существование гласного элемента […], если внимательно прислушаться, легко услышать» (то есть без специального вслушивания звук почти незаметен) видно, что и почти 100 лет назад «мурмурный гласный» имел не более чем вспомогательное значение.
К указанию К. Яуняса на пятиступенчатую количественную систему гласных паневежского диалекта и некоторые интонационные различия следует относиться осторожно; столь же некритично принимать и «краткие гласные» нельзя.
«Мурмурных гласных» в большей части северного паневежского диалекта сейчас обычно нет. Эти гласные следует обозначать только тогда, когда они действительно произносятся. Так поступали и при записи и публикации текстов говоров (ср. Bilevičius 1980; JAŠT; LRD).
JAŠT – Joniškėlio apylinkių šnektos tekstai, sudarė K. Garšva, Vilnius, 1981.
LDS – Хрестоматия литовской диалектологии 1, составили Z. Babickienė, B. Jasiūnaitė, Вильнюс: кафедра общей лингвистики Вильнюсского университета, 1999.
LKA – Атлас литовского языка 2, Фонетика, Вильнюс: Mokslas, 1982.
LKE – Энциклопедия литовского языка, составил K. Morkūnas, Вильнюс: Институт издательства науки и энциклопедий, 1999.
LKI – Институт литовского языка.
LKT – Lietuvių kalbos tarmės. Chrestomatija, Vilnius: Mintis, 1970.
LLTI – Институт литовской литературы и фольклора.
LRD – Полола льны, пела, составили B. Stundžienė, Z. Puteikienė, K. Garšva, Вильнюс: Vaga, 1990.
MB – Научная библиотека.
LTR – Рукописный архив литовского фольклора.
ŠPU – Шяуляйский педагогический университет.
VU – Вильнюсский университет.
LITERATŪRA
Baranauskas A. 1898: Барановский А. Заметки о литовском языке и словаре, Санктпетербург. Plg. LDS: 34–57.
Bielskytė J. 1984: Keletas šiaurės vakarų panevėžiškių tarmės fonetikos ypatybių (homoformų audicinis nagrinėjimas) (Kursinis darbas), Šiauliai. ŠPU lietuvių kalbos katedra.
Bilevičius J. 1978: Pašvitinio šnektos žodynas (rankraštis), Joniškis. LKI Didžiojo „Lietuvių kalbos žodyno“ skyrius.
Bilevičius J. 1980: Pašvitinio šnektos tekstai (rankraštis), Joniškis. LKI Kalbos istorijos ir dialektologijos skyrius.
Būga K. 1924: Kirčio ir priegaidės mokslas. – Rinktiniai raštai 3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1961, 19–84.
Būtėnas P. 1932: Aukštaičių tarmės okuojančios pašnektės sienos. – APh 3, 168–193.
Butkus A. 1989: Latvių kalbos įtaka Skyronių lietuvių šnektai. – Lietuvių kalbotyros klausimai 28 (Kalbų ryšiai ir sąveikos), 55–61.
Garšva K. 1973: Šiaurės vakarų panevėžiškių prozodija ir vokalizmas (Diplominis darbas), Vilnius: VU Bendrosios kalbotyros katedra (D 434).
Garšva K. 1977: Akcentuacijos ir vokalizmo sąryšis šiaurės vakarų panevėžiškių tarmėje. – Lietuvių kalbotyros klausimai 17 (Lietuvių arealinės lingvistikos klausimai), 76–87.
Garšva K. 1982: Svarbesnės šiaurės vakarų panevėžiškių fonologijos ypatybės. – Baltistica 18 (1), 65–74.
Garšva K. 1984: Šiaurės vakarų panevėžiškių fonologinės sistemos pagalbinės priemonės ir variantai. – LTSR MA darbai, A serija, 4 (89), 128–137.
Garšva K. 1986: Šiaurės panevėžiškių „murmamasis balsis“ ir penkios jo interpretacijos. – Jaunųjų filologų darbai 2, 110–117.
Gasparavičius K. 1929: Puodžiūnų sodyiaus tautosaka (LLTI LTR 5373).
Gasparavičius K. 1936: Morfologinės linkuvių šnektos ypatybės (rankraštis) LLTI MB.
173
Page 10
Gerullis G. 1930: Litauische Dialektstudien, Leipzig.
Girdenis A., Zinkevičius Z. 1966: Dėl lietuvių kalbos tarmių klasifikacijos. – Kalbotyra 14, 139–147. LDS 125–135.
Girdenis A. 1971: Lietuvių kalbos tarmės (rec.). – Baltistica 7 (2), 201–209.
Girdenis A., Židon ytė G. 1994: Šiaurės panevėžiškių (Rozalimo šnektos) balsių sistema. – Baltistica 29 (2), 115–154.
Grinaveckienė E. 1961: Prebalsių minkštėjimo ryšys su galūnių trumpėjimu Stegvilų tarmėje. – Lietuvių kalbotyros klausimai 4, 167–183.
Grinaveckienė E. 1962: Kai kurios lietuvių kalbos tarmių ypatybės (iš 1961 metų dialektologinių ekspedicijų). – Lietuvių kalbotyros klausimai 5, 147–169.
Grinaveckis V. 1973: Žemaičių tarmių istorija, Vilnius: Mintis.
Jaunius K. 1898 (1970): Panevėžiškių tarmė. – Drotvinas V., Grinaveckis V. Kalbininkas Kazimieras Jaunius, Vilnius: Mintis, 1970.
Jašinskaitė I. 1957: Kirtis, priegaidė ir jų poveikis vokalizmui Biržų tarmėje. – Lietuvių kalbotyros klausimai 1, 189–194.
Kačiūškienė G. 1983: Šiaurės panevėžiškių murm amųjų balsių fonetinės ypatybės, distribucija ir fonologinė interpretacija. – Kalbotyra 34 (1), 24–38.
Kačiūškienė G. 1984: Šiaurės panevėžiškių tarmės balsių psychoakustinė klasifikacija. – Kalbotyra 35 (1), 42–53.
Ru činskaitė I. 1984: „Murmamųjų“ balsių kokybinė opozicija šiaurės panevėžiškių tarmėje. – Kalbotyra 35 (1), 72–76.
Specht F. 1920: Litauische Mundarten, gesammelt von A. Baranowski 1, Leipzig.
Šliavas J. 1972: Žeimelis, Žeimelis (rankraštis) VU MB.
Šukys J. 1962: Rytų aukštaičių pontininkų ir vakarinų pantininkų tarmių būdingosios ypatybės. – Lietuvių kalbotyros klausimai 5, 175–184.
Tumėnas S. 1987: Dėl prielinksnių konstrukcijų išplitimo šiaurinėse aukštaičių tarmėse. – Lietuvių kalbotyros klausimai 26, 171–175.
Urbanavičiūtė-Mark evičienė Ž. Dar kartą apie rytų aukštaičių tarmių ribas. – Kalbotyra 43 (1), 85–87.
Zinkevičius Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis.
Zinkevičius Z. 1969: Apie lietuvių kalbos tarmių skirstymą. – LTSR MA darbai, A serija, 137–151. LDS 136–152.
Zinkevičius Z. 1975: Smulkmenos. XII. – Baltistica 11 (1), 85–86.
Zinkevičius Z. 1976: Smulkmenos XXX. – Baltistica 12 (2), 165–160.
Zinkevičius Z. 1978: Lietuvių kalbos dialektologija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.
Zinkevičius Z. 2000: Juozas Balčikonis ir Pranas Skardžius. Pastabos apie panevėžiškių tarmę. – Panevėžio krašto kalbininkai, Panevėžys, 4–8.
WHISPERED VOWELS IN THE NORTH-WESTERN PANEVĖŽIŠKIAI DIALECT
Summary
The loss of whispered vowels in the dialect of the North-Western Panevėžiškiai set in at the beginning of the 19th century and their reduction was completed in the early 20th century. It is suggested here that, in dialect texts, whispered vowels should be marked only in those rare instances where they can really be pronounced.
174
Page 11
The interpretation of the whispered vowels as a subsidiary phonological means in those cases where reduced vowels in inflectional endings may retain a certain distinctive value could contribute to a compromise among linguists advocating different interpretations of these vowels.
СЕВЕРО-ЗАПАДНО ПАНЕВЕЖСКИЕ “ШЕПОТНЫЕ ГЛАСНЫЕ”
Резюме
Краткие гласные в северо-западном паневежском говоре начали исчезать в начале XVII в. и процесс их редукции практически завершился к началу XX в. В настоящее время как сверхкраткие, так и "шепотные (бормотаемые) гласные" в говоре обычно не произносятся, а встречаются лишь спорадически, и, разумеется, только в таких случаях их и следует обозначать в диалектных текстах.
Kazimieras GARŠVA Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6 LT-2055, Vilnius, Lietuva El. paštas [email protected]
