254 |

RECENZIJOS

с. 32, 2-я строка снизу. В литовской части ошибок больше, причём не только опечаток, например: Aurelia (= Aurelija) с. 16, 10-я строка сверху, прим. 6; busimasis (= būsimasis) с. 25, 8-я строка сверху; lekti (= lėkti) с. 31, 8-я строка сверху; pusti, putė (= pūsti, pūtė), žadžia (= žaidžia) с. 31, 13-я строка сверху; baigiai (= baigei) с. 34, 6-я строка снизу; работы литовских акцентологов, упомянутые на с. 34, прим. 27, отсутствуют в списке литературы; mokė-tė-ės ir mokė-me-ės (с. 35, 2-я и 3-я строки снизу) нужно поменять местами; tečiu (= tečiu) с. 58, 12-я строка снизу; biški (= biški «немного») с. 92, 3-я строка снизу; неверно, что форма šokinti не существует в литовском языке (с. 103, прим. 64); krenta (= krinta) с. 115, 15-я строка снизу (krenta — форма родного языка, а не литературного); MFTYTI (= MĖTYTI) с. 117, 1-я строка сверху; {tevelis} (= tėvelis) с. 133, 13-я строка снизу; tetis (= tetis {tėtis}) с. 134, 10-я и 13-я строки сверху. Перечисленные здесь опечатки «растворяются» среди множества безупречно приведённых примеров и не бросаются в глаза. Хуже обстоит дело с литовским резюме: его язык, стиль и пунктуация нуждаются в значительной редактуре. Прискорбно, что многие ошибки литовского текста перенесены из диссертации. Это свидетельствует о том, что подготовка монографии велась в спешке. Вероятно, поспешностью следует объяснить и то, что в тексте книги вместо слова «монография» проскользнуло «диссертация», например: «In this dissertation, I shall refer to problems of accentuation» (с. 34, прим. 27).

Завершая эту рецензию, хочу сказать, что, несмотря на отмеченные недостатки и ошибки, монография П. Вуйчика — серьёзный труд, расширивший горизонты литуанистики благодаря исследованиям детской речи. Рецензируемая книга и статьи не появились бы без усилий многих людей: аудиозаписи делала и расшифровывала мать Руты, литуанистка Аурелия Кашкелевичене (эту работу отчасти поддержала Австрийская академия наук — грант был получен благодаря проф. W. U. Dressler; также Фонд «Открытая Литва», купивший компьютер, магнитофон и кассеты); данные кодировал и анализировал, разумеется, П. Вуйчик, которого консультировала и всячески поддерживала известный психолингвист проф. М. Смоциньска, по инициативе которой и начались исследования детской речи литовцев; диссертацией и её защитой руководил балтист проф. Аксель Холвоет. Помощь этих и других людей автор прекрасно отмечает в книге (с. 7), однако главным героем новой отрасли литовского языкознания является он сам — профессионально подготовленный психолингвист и литуанист, который, не сомневаюсь, успешно продолжит исследования литуанистики.

Bonifacas Stundžia Baltistikos ir bendrosios kalbotyros katedra Vilniaus universitetas Universiteto g. 5, 2734 Vilnius, Lietuva [email protected]

Поступила 2001 08 17

ПЬЕТРО У. ДИНИ, Языки балтов. Сравнительная история.

Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2000, 540 p.

Введение Пьетро У. Дини в балтскую филологию Le lingue baltiche уже получило множество положительных отзывов в лингвистической периодике. Переводы на литовский и латышский языки свидетельствуют не только о том, что книга восполняет пробел в балтистической литературе, но и о её достоинствах. Немало усилий для того, чтобы литовское издание сохранило все эти качества оригинала, приложил специальный редактор книги Бонифакас Стунджя. Его тщательная работа позволила избежать многих —

RECENZIJOS

255

терминологических и фактических неточностей, которые легко могли бы возникнуть при переводе. Отдельно рецензировать литовское издание, после того как Гедрюс Субачюс уже рецензировал итальянский оригинал в этом журнале (т. 39, 1998, 253–257), вроде бы нет необходимости. Однако появление перевода в Литве — важное и радостное событие, о котором стоит упомянуть и по другим причинам: оригинал, скорее всего, останется в Литве библиографической редкостью, а литовское издание, несомненно, займёт почётное место рядом с итальянским, тем более что оно (как сказано в предисловии к литовскому изданию) уточнено и значительно дополнено.

Среди факторов, определяющих ценность рецензируемой книги, особенно следует отметить, что её автор в равной мере лингвист и филолог: разбирая суть дискуссии о законе де Соссюра, он чувствует себя столь же свободно, как и характеризуя рассуждения авторов эпохи Возрождения о балтских народах и языках, а также об их происхождении («палеокомпаративизм» в балтском ареале — одна из излюбленных областей исследований автора). Равновесие лингвистических и филологических аспектов, особенно значимое в эпоху усиливающейся специализации, делает книгу Дини настоящим образцовым введением в балтистические исследования.

В книге рассматриваются доистория балтов, основные особенности сравнительного балтского языкознания, языковые контакты и ареальные аспекты, развитие литовского и латышского языков, а также его исторический и культурный контекст; характеризуются немногочисленные данные о прусском и других мёртвых балтских языках и диалектах, дошедшие до наших дней. В конце приведены образцы текстов на балтских языках разных периодов с комментариями и чрезвычайно подробная библиография. Изложение материала несколько неравномерно и асимметрично, но это обусловлено характером самого материала: развитие литовского и латышского языков рассматривается от доистории до новейшего времени, поэтому сведения об этих языках распределены по нескольким главам; автор последовательно раскрывает отдельные исторические пласты языковой структуры. Прусский язык, засвидетельствованный лишь несколькими короткими текстами, невозможно было описать таким же образом, поэтому все сведения о нём собраны в одной главе, где, кстати, дан превосходный обзор филологических проблем, связанных с реконструкцией этого языка. Содержание книги в этой рецензии освещено весьма неполно; без преувеличения можно сказать, что нет такой области балтистических исследований, которую автор хотя бы в общих чертах не представил читателю. Тщательность автора и широта его научного кругозора видны как по обширной библиографии, так и по содержанию книги.

Книга Дини хорошо написана и тщательно отредактирована, и даже крайне придирчивый рецензент не нашёл бы материала для длинного перечня замеченных ошибок. Формы на разных языках в большинстве случаев цитируются безупречно. То, что примеры латышского языка приведены несколько хуже, чем примеры других языков, соответствует среднему уровню публикаций по балтскому языкознанию. Учитывая большое количество диакритических знаков, используемых при записи латышских слов, статистическую вероятность того, что в лингвистической публикации, напечатанной не в Латвии, все или хотя бы большинство латышских форм будут приведены правильно, можно считать равной нулю. Поэтому такие неточности, как varš вместо varš/varš (с. 119), pērkuns вместо pērkūns (с. 119), māsīnam вместо māsīnam saucamies (с. 137), ķiselis вместо ķiselis (с. 181), nākt priekš вместо nākt priekšā (с. 338), неудивительны. Следует подчеркнуть, что таких случаев совсем немного.

Несколько больше удивляет транскрипция [z’in’a] (вместо [ziņa]), приведённая рядом с латышским словом ziņa (с. 92). Не следует скрывать от читателя, что фонологические системы литовского и латышского языков различаются; что в латышском языке перед гласными переднего ряда нет ассимилятивного смягчения и что согласный, обозначенный буквой <ņ>, — не смягчённый зубно-альвеолярный, а палатальный согласный (то есть палатальная артикуляция является не дополнительной, а основной). Поскольку твёрдых и мягких

256 |

RECENZIJOS

Противопоставление альвеолярных согласных, транскрипция слова šūt [ʃ’uːt] (с. 83) немотивированна и, вероятно, лишь отражает транскрипцию литовского соответствия siūti: в языках, где нет корреляции по мягкости, шипящие согласные обычно и без того являются альвеолярно-палатальными. Латышское слово blāurs также транскрибируется в соответствии с законом произношения литовского языка [bl’eurs] (с. 80). Спорным представляется принцип автора приводить литовские формы с ударными интонациями, а латышские — без них: форма būt, приведённая рядом с лит. būti, создаёт впечатление, будто различение ударных интонаций есть только в литовском языке. С другой стороны, следует признать, что латышские формы со знаками ударных интонаций слишком отходят от привычного облика печатного слова, и это может сбивать с толку читателя, не привыкшего к научной орфографии.

Спорные проблемы сравнительного балтийского языкознания автор представляет кратко, но с достаточной (с учётом ограничений объёма) полнотой, умело раскрывая суть вопроса и неизменно объективно излагая противоречивые взгляды исследователей. Учитывается новейшая литература, поэтому читатель, без сомнения, получает актуальный обзор балтистических исследований. Всегда можно сожалеть, что не была изложена ещё одна теория или не учтена точка зрения ещё одного исследователя, однако специально искать подобные пробелы и недостатки было бы бесполезным занятием. Упомянем лишь несколько мест, где изложенные автором взгляды, на наш взгляд, могут несколько ввести читателя в заблуждение.

Явления палатализации в книге рассмотрены не вполне убедительно (с. 83–84). Кстати, в библиографии не хватает статьи Чекмона ‘O jotacii v praslavjanskom i baltijskix jazykax’, Baltistica 11(1), 1975, 63–76, в которой уточняются понятия корреляции палатальности и мягкости. Цитируя Куриловича, автор пишет: «Сначала сформировались различные фонемы мягких согласных, а позднее они были нейтрализованы перед гласными переднего ряда; эта нейтрализация и привела к исчезновению *j». При перечислении проявлений палатализации параллельно приводятся, например, лит. sj > s’ (siūti) и лат. sj > š (šūt). Между тем Курилович постулировал для балтийского праязыка корреляцию мягкости перед гласными заднего ряда; она нейтрализовалась перед гласными переднего ряда, где обобщались немаркированные твёрдые согласные. Об этом свидетельствует исчезновение j между согласным и гласным переднего ряда в балтийском праязыке (ср. kėdė: kedžių, verti: verčiu), что указывает на функциональное отождествление C’V и CjV и является главным аргументом в пользу существования корреляции мягкости в балтийском праязыке. Система согласных литовского языка с фонологической точки зрения всё ещё близка к системе праязыка, хотя твёрдые согласные в позиции нейтрализации (перед гласными переднего ряда) в значительной степени были заменены мягкими (вероятно, под влиянием славянских языков). Многочисленные изменения согласных, обусловленные йотацией (sj, zj > š, ž, pj bj > p’, b’) в латышском языке отражают исчезновение корреляции мягкости: побочная палатальная артикуляция, служившая опорой корреляции палатализации, была заменена различными сдвигами места артикуляции (например, зубная-альвеолярная артикуляция сменилась палатальной, которая, в свою очередь, могла изменяться и далее; ср. процесс k’, g’ > c, dz, вероятно, с промежуточными палатальными согласными). Двоякое значение термина «палатализация» вводило в заблуждение не одного исследователя.

Верно, что «не совпадающий с дательным (точнее: с дательным или винительным — А. Х.) творительный падеж в латышском языке засвидетельствован лишь спорадически» (с. 319), однако в приводимом автором примере из старого языка Dewe beernes tapt ‘стать детьми Бога’ употреблён, несомненно, не творительный падеж (с окончанием -is < *-ais), а винительный — об этом свидетельствует соответствующее место в переводах Глюка и Эльгера (teem dewe wiṇtch Waļļas Deewa Behrnus tapt Глюк, Jn 1,12; Bet cek to vȥieme, dewwe tems walliu Dewa bērnus tapt Эльгер, Evangelijos ir Epistolos 6r25): вся конструкция ошибочна, чужда латышскому языку и возникла в результате копирования латинского accusativus cum infinitivo (dedit eis

RECENZIJOS

257

potestatem filios Dei fieri). Правильная латышская конструкция оказалась трудна для немецких авторов, поэтому падеж был выбран по немецкой конструкции Gottes Kinder zu werden. Поскольку падеж в таком сочетании было трудно определить из-за омонимии падежных форм, его грамматическая интерпретация была навязана латинским языком. Ошибочное предположение о том, что в этой конструкции следует употреблять творительный падеж, возникает из механического применения правил литовской грамматики к латышскому языку. В действительности литовский творительный падеж здесь представляет собой инновацию (в целом кажется, что сфера употребления предикативного творительного в литовском языке значительно расширилась по сравнению с балтийским праязыком), тогда как латышский язык сохраняет характерный для балтийских и славянских языков дательный падеж, обозначающий субъект инфинитивного предложения (выраженный или невыраженный) и именную часть сказуемого (ср. др.-ц.-сл. Dastb imъ oblastь čedotь božijemь [дат. мн.!] быть). В современной латышской конструкции Dieva bērniem tapti форма bērniem является настоящим дательным падежом, а не творительным, совпадающим с дательным, поскольку в позиции именной части сказуемого инфинитивного предложения может употребляться не только дательный множественного числа, но и дательный единственного числа (tapt Dieva bērnam), а творительный единственного числа с дательным не совпадает.

Вероятно, по недосмотру в качестве примера иллатива старого латышского языка приведена конструкция exan hellēs ‘в аду’, а в качестве примеров локатива — tan tresschan Deenan ‘на третий день’, cenan turret ‘держать в славе’ (с. 320).

Примеры, иллюстрирующие влияние иностранных языков и общественного и культурного контекста на лексику балтийских языков, подобраны очень удачно; автору можно было бы поставить в упрёк лишь несколько неточностей. Например, словообразование латышского слова plātēzeris ‘хвастун’ (с. 360) непонятно без упоминания конкретного источника — слова pletēzeris (plettiser, Plätteisen) ‘утюг’, рядом с которым по ассоциации звучания (plātities ‘хвастаться’) было образовано шуточное слово plātēzeris; вряд ли здесь можно говорить о словообразовательном элементе -izeris, восходящем к средненижненемецкому iser ‘железо’. Возникновению таких латышских прилагательных, как sniegbalts ‘белоснежный’ (с. 370), способствовал, разумеется, не русский язык (в котором этот тип вообще отсутствует), а немецкий (schneeweiß и т. п.), причём не в советское время, а значительно раньше — в произведениях авторов XIX века (Эндзелин пытался бороться с этим явлением ещё до войны). Латышский язык дважды, в разные периоды, заимствовал русское слово pud: лит. pūdas и эст. puud как «параллельное заимствование» хронологически соответствовали бы более старой латышской форме puōds, а не более новой puds (с. 394).

Переводчик, несомненно, очень хорошо справился со своей нелёгкой задачей, и критические замечания можно было бы высказать лишь по нескольким местам. Неудачно, например, употребление термина «модальность» в таких предложениях, как «эта модальность [о косвенном наклонении — А. Х.] проявляется при употреблении форм действительных причастий...», «дебитив традиционно считается модальностью» (с. 331–332). Можно говорить о наклонениях или о формах с модальной функцией, но термин «модальность» (modality, Modalität, модальность и т. п.) охватывает всю сферу модальных значений, поэтому его употребление для обозначения конкретных форм звучит необычно. Английский термин evidential употребляется для характеристики форм, с помощью которых говорящий может или должен указать, на каких данных или свидетельствах (англ. evidence) он основывается, когда что-либо говорит (например, видел ли он это сам или слышал и т. п.); перевод «очевидное наклонение» (с. 330) представляется не вполне подходящим, поскольку такое наклонение, вероятно, могло бы обозначать лишь то, что очевидно (evident). Французское выражение tout court означает не «довольно быстро» (с. 250), а «просто, одним словом, без оговорок».

Всегда следует радоваться, когда учёный, вместо того чтобы ограничиваться оригинальными исследованиями, от которых можно ожидать если не большей славы, то хотя бы большего интеллектуального удовлетворения, посвящает время и усилия написанию синтеза своей научной области: ведь он всегда может стать объектом дешёвой критики. Pietro

258 |

RECENZIJOS

У. Дини вложил в свои балтийские языки, несомненно, много души, подарив таким образом читателю не просто сухой перечень фактов, а живую и увлекательную книгу. Поблагодарим Пьетро У. Дини за прекрасно выполненную работу, а редактора Бонифациу Стунджю — за усилия, благодаря которым книга стала доступна читателям в Литве.

Axel Holvoet

Получено 24.08.2001

Институт литовского языка, ул. Антакальнё, 6, 2055 Вильнюс, Литва [email protected]