ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLIV (2001), 71–87

Литовское būti с инфинитивом как модальное выражение и его латышские соответствия

AXEL HOLVOET

Lietuvių kalbos institutas, Vilnius

В балтийских языках būti + инфинитив теперь используется как модальная конструкция, выражающая необходимость. Она возникла из экзистенциальной конструкции с būti, дополненной инфинитивом цели (namas yra statyti ‘есть дом, который нужно построить’ → ‘дом можно/нужно построить’). Эта конструкция, первоначально выражавшая неопределённость между возможностью и необходимостью, впоследствии специализировалась на значении необходимости. Исходная форма именительного падежа при būti была переосмыслена как дополнение и заменена формой винительного падежа. Если тип, выражающий необходимость, продуктивен и в литовском, и в латышском языках, то только в литовском сохранилась исходная конструкция с именительным падежом, выражающая возможность (man namai matyti ‘я могу видеть дом’). В литературе иногда приводятся латышские соответствия этой конструкции, однако они представляют собой иной синтаксический тип, являющийся новшеством латышского языка: он характеризуется именительным падежом вместо исходного дательного для обозначения агенса/модального субъекта, а также иным статусом отрицания: zirgam vezumu nepavilkt → zirgs vezumu ne pavilkt.

1. КОНСТРУКЦИЯ būti + ИНФИНИТИВ В ЛИТЕРАТУРЕ

Использование в балтийских языках būti и в славянских языках byti с инфинитивом для выражения возможности или необходимости хорошо известно. В грамматиках, а также в монографиях по историческому и синхронному синтаксису это явление иногда называют так же, как и здесь (то есть конструкцией с глаголом ‘быть’); например, Миклошич (1926: 859) пишет: ‘безличный связочный глагол в сочетании с инфинитивом обозначает необходимость или возможность, а в отрицательной форме — физическую или моральную невозможность действия’. Сходное описание можно найти у Brugmann (1916: 923–926). В других случаях отсутствие явно выраженного глагола в настоящем времени (estb, yra, ir и т. д.) побуждает авторов, рассматривающих этот тип, называть его примером предикативного инфинитива (для латышского см. Endzelin 1951: 991; для литовского см. Ulvydas, ed., 1976: 323)¹. Если наряду с конструкцией

¹ В некоторых работах (главным образом русских) основное структурное тождество конструкций с явными формами глагола ‘быть’ и без них не игнорируется, однако обе рассматриваются как примеры «независимого инфинитива» (ср. Borkovskij, ed., 1978: 278–283). По-видимому, такой подход основан на предположении, что формы прошедшего и будущего времени глагола byti, употребляемые с инфинитивом, являются не формами самостоятельного глагола, а лишь показателями времени.

72 | AXEL HOLVOET

Если наряду с конструкцией без явно выраженной формы настоящего времени глагола ‘быть’ существует сопоставимая конструкция с явно выраженной формой времени (например, литовское Man buvo eiti ‘мне пришлось идти/я должен был пойти’ наряду с Man važiuoti ‘я должен/должна ехать’), то очевидно, что первая конструкция должна содержать нулевую реализацию формы 3-го лица настоящего времени глагола ‘быть’ (эта нулевая реализация хорошо известна как в обоих современных балтийских языках, так и в ряде славянских языков), и что перед нами разновидности одной и той же конструкции, а не две разные конструкции. Однако не все формы времени употребляются с одинаковой регулярностью (например, конструкция может быть практически ограничена настоящим временем, то есть разновидностью без явной формы глагола ‘быть’); кроме того, могут возникать дополнительные функциональные различия, затушёвывающие фундаментальное тождество конструкций, содержащих какую-либо форму глагола ‘быть’, и конструкций без неё². Применительно к литовскому языку и Palionis (1972), и Ambrazas (1995) приходят к выводу, что нет оснований разделять эти два типа. Иными словами, man važiuoti следует структурно интерпретировать как man (yra) važiuoti (для древнерусского языка на это указал уже Potebnja 1958: 394).

Ещё одна причина, по которой некоторые разновидности рассматриваемого здесь типа иногда выделяются в самостоятельные конструкции, заключается в наличии дополнений в разных падежных формах. В литовском языке (а в латышском — как пережиточное явление) и в некоторых славянских диалектах наряду с дополнением в винительном падеже при инфинитиве встречается дополнение в именительном падеже: man namai statyti наряду с man namus statyti ‘я должен построить дом/мне следует построить дом’ (примеры, иллюстрирующие эти модели, приводятся по Ambrazas 1995). Если трактовать именительный падеж как субъект, а винительный — как дополнение (что отчасти верно, но означает помещение явлений, относящихся к разным этапам развития языка, на один уровень, поскольку здесь произошло переосмысление исходного субъекта как дополнения, v. infra), то невозможно одинаково объяснить оба типа. Это побудило Fraenkel (1928: 118–119) утверждать, что инфинитив ataiti in kaip bua iam ataiti является субъектом būti, тогда как в iumus bus rustas sudas pas Diewa kelti инфинитив выражает предикат, субъектом которого является sudas (Fraenkel 1928: 14; оба примера взяты из «Вольфенбюттельского постиля», точное место не указано).

Интерпретация инфинитива как субъекта būti (предложенная Fraenkel для kaip bua iam ataiti) не может быть точным описанием древнейшего этапа рассматриваемой здесь конструкции, поскольку балтийский и славянский инфинитив первоначально был дательным падежом отглагольного существительного на -ti-, а область его употребления поэтому ограничивалась тем, что теперь называется инфинитивом цели. При реконструкции древнейших этапов балтийских инфинитивных конструкций всегда следует учитывать относительно позднее происхождение инфинитива как глагольной формы и широкий диапазон возможных синтаксических функций, которые он первоначально мог выполнять в силу своей морфологической природы, а именно как дательный падеж отглагольного существительного. В тех случаях, когда инфинитив функционирует как субъект в смысле занятия места подлежащего в именительном падеже (как в Turėti daug dėdžių [...] nemažą garbės ir malonumo ‘иметь много дядей... — немалая честь и удовольствие’ – Vaižgantas, цит. по Ulvydas, ed., 1976: 292), такое положение дел представляет собой относительно позднее развитие.

Ambrazas (1995) distinguishes, within the syntactic type under consideration here, two subtypes: (man) yra / Ø / buvo / bus namai matyti and (man) yra / Ø / buvo / bus namai

² В качестве примера можно привести функциональное различие между конструкциями с нулевой формой глагола ‘быть’ (формами настоящего времени) и конструкциями с формой будущего времени būs в латышском языке (v. infra).

ЛИТОВСКОЕ būti С ИНФИНИТИВОМ

73

statyti. Учитывая происхождение балтийского инфинитива, он анализирует конструкцию (man) yra / / buvo / bus namai matyti как расширенный вариант конструкции с глаголом-связкой и подлежащим в именительном падеже. Впоследствии подлежащее в именительном падеже подверглось переанализу и стало функционировать как объект инфинитива. Это один из источников характерного для балтийских инфинитивных конструкций объекта в именительном падеже. Замена объекта в именительном падеже объектом в винительном привела к появлению более нового варианта (man) yra / / buvo / bus namus statyti. Наряду с упомянутыми выше моделями с переходным глаголом Амбразас рассматривает модель с непереходными глаголами: (man) yra / / buvo / bus eiti. Эта модель, несомненно, возникла позднее и, должно быть, развилась на основе переходной модели после того, как произошёл переанализ.

Объяснение Амбразаса этого процесса как случая переанализа (в основном отражающее трактовку Бругмана 1916: 925) весьма убедительно, хотя предлагались и альтернативные объяснения: Тимберлейк (1974) объясняет объект в именительном падеже как результат ареальной конвергенции финского, балтийского и севернорусского языков. Как отмечал Амбразас, эти два объяснения не обязательно противоречат друг другу. В любом случае реконструкция Амбразаса является наиболее правдоподобным объяснением данного выражения необходимости, поскольку конструкция с глаголом «быть», сочетающимся с инфинитивом цели или иной эквивалентной конструкцией со значением цели, — распространённое средство выражения возможности и/или необходимости; ср. английское what is to be done, немецкое die Frage ist nicht zu lf6sen и т. д.). Можно предположить, что такие конструкции возникают как экзистенциальные, а затем переосмысляются как модальные; исходная модель, таким образом, — yra namai statyti / matyti, что означало бы примерно «есть дом, который можно увидеть/построить». Иными словами, namai первоначально было подлежащим экзистенциальной конструкции. Поэтому гипотеза Тимберлейка нужна не столько для объяснения происхождения употребления именительного падежа, сколько для объяснения сохранения именительного падежа после переосмысления конструкции как модального выражения, то есть его сохранения на этапе, когда подлежащее в именительном падеже уже стало объектом в именительном падеже. Именно такую роль Амбразас (1997: 99) отводит финскому субстрату/адстрату.

2. ПРОБЛЕМА ГЛАГОЛА būti КАК МОДАЛЬНОГО ГЛАГОЛА

Если изменение статуса именительного падежа в namai yra statyti (то есть его переанализ как объекта в именительном падеже и последующая замена объектом в винительном падеже) очевидно, то до сих пор в литературе не уделялось внимания изменениям статуса глагола «быть». Изначально это был полнозначный глагол, выражавший экзистенциальный предикат. До переанализа подлежащего в именительном падеже как объекта, должно быть, существовал период, когда исходная синтаксическая структура предложения сохранялась, но в семантической структуре уже произошёл сдвиг: вся конструкция приобрела значение выражения возможности или необходимости. Подобную ситуацию можно наблюдать и в случае других конструкций, которые приобрели или приобретают модальное значение. Так, например, модальное значение (отсутствия необходимости) развилось в балтийских и славянских конструкциях, где инфинитивное придаточное определительное относится к подразумеваемому подлежащему экзистенциальной конструкции. Литовское n1ra ko skaityti, латышское nav ko las2t означает «нечего читать», но также и «нет смысла читать (что-либо или какой-либо конкретный текст)».

74 | AXEL HOLVOET

Второе прочтение приводит к употреблению этой конструкции в модальной функции; в таком случае относительное местоимение утрачивает свою грамматическую связь с объектом инфинитива skaiytyti, lasīt, а инфинитив может иметь собственный объект: Nēra ko skaiytyti tokių knygų, Nav ko lasīt tādas grāmatas³. Введение объекта (отличного от относительного местоимения) при инфинитиве — пример актуализации, последовавшей за модальным переанализом конструкции. Те случаи, когда новый объект не вводится, хотя инфинитив является переходным (отчасти вследствие эллипсиса, например, nėra ko skaiytyti «нечего читать» или «нет смысла читать [это]», то есть книгу, о которой вы только что упомянули), теперь синтаксически неоднозначны; однако, очевидно, должен был существовать промежуточный этап до синтаксических изменений, на котором произошёл лишь сдвиг значения. Подобную ситуацию можно реконструировать и для namai statyti «есть дом, который нужно построить», «дом необходимо построить».

Это новое модальное значение, в свою очередь, привело к синтаксическому переанализу: yra стало функционировать как выражение модальности, то есть представлять модальный предикат, аргумент которого выражался вложенной структурой [namai statyti]; это, в свою очередь, привело к переанализу namai как объекта в именительном падеже и в конечном счёте к его замене винительным падежом. Этот процесс полностью параллелен процессу с глаголом turėti «иметь». Можно предположить, что в конструкции turiu duonos valgyti первоначально также было дательное обозначение цели: «у меня есть хлеб, чтобы поесть» → «я должен съесть хлеб». В действительности исходное значение (предполагающее членение [(turiu duonos) valgyti])) по-прежнему сосуществует с новым ([turiu [duonos valgyti]]). В настоящее время значение модального глагола («должен, обязан, следует») приписывается turėti как отдельное значение наряду с основным посессивным, и ввиду базового семантического сходства «habeo» и «mihi est» (которые следует описывать как синтаксические конверсивы, как подчёркивал Бенвенист 1966) подобное модальное значение должно быть возможно приписать и глаголу «быть».

Интерпретация būti как модального глагола, разумеется, требует дальнейшего объяснения. Глагол turėti соответствует нашим представлениям о модальных глаголах, поскольку обладает рядом признаков, характерных для того, что в порождающей грамматике описывается как компонент AUX: он как бы стоит вне синтаксической структуры предложения и не влияет на неё. В этом смысле он подобен показателю времени и наклонения; действительно, время и наклонение также часто выражаются вспомогательными глаголами. Таким образом, здесь можно говорить о модальном вспомогательном глаголе. Очевидно, случай būti иной, поскольку, по-видимому, он влияет на синтаксическую структуру. Однако требования и условности, связанные с порождающим способом описания, здесь несущественны. Модальный глагол обычно представляет собой модальный предикат с одним пропозициональным аргументом, синтаксическим выражением которого является вложенное предложение. Здесь я буду исходить из того, что такой предикат может влиять на присвоение падежных форм. Следует отметить, что это предположение необходимо для объяснения синтаксических свойств латышского дебитива: это форма, функция которой является исключительно модальной, то есть она выражает модальный предикат. Однако она изменяет присвоение падежных форм.

Система модальных предикатов (в отличие от модальности предложения) основана на центральных значениях необходимости и возможности. Собственно модальные глаголы, как правило, специализируются на

³Ср. также русское нечего читать такие книги, где отрицательный полнозначный глагол нет слился с относительным местоимением, образовав то, что теперь в данном конкретном употреблении считается предикативным выражением со значением «нет смысла (что-либо делать)».

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE

75

значения необходимости или возможности. Эти два модальных значения, разумеется, взаимосвязаны несколькими способами благодаря действию отрицания. В частности, следует отметить следующие эквивалентности:

‘□¬p’ = ‘¬◇p’ («необходимо, чтобы не¬p» = «невозможно, чтобы p»)

‘¬□¬p’ = ‘◇p’ («не обязательно, чтобы не¬p» = «возможно, что p»)

Хотя в языках обычно существуют различные формальные ограничения на введение отрицания в конструкции с модальными глаголами, в принципе отрицание можно присоединить либо к модальному глаголу (ВНЕШНЕЕ ОТРИЦАНИЕ), либо к инфинитиву (ВНУТРЕННЕЕ ОТРИЦАНИЕ), как показывают следующие литовские примеры:

jis negali ateiti (‘¬◇p’) «ему невозможно прийти» ‘/невозможно, что он придёт’ jis gali neateiti (‘◇¬p’) «он может не прийти» ‘/возможно, что он не придёт’ jis negali neateiti (‘¬◇¬p’) «ему невозможно не прийти» ‘/невозможно, что он не придёт’

Однако в выражениях необходимости отрицание часто может интерпретироваться внутренне, то есть формально присоединяться к модальному глаголу, но семантически относиться к инфинитиву. Например, структурное значение jis neturi ateiti — ‘¬□¬p’, то есть «ему не обязательно приходить» = «ему не нужно приходить», но эта форма может также означать ‘□¬p’, то есть «ему необходимо не приходить», «ему не следует приходить».

Помимо кратко охарактеризованных здесь модальных глаголов, можно отметить ряд альтернативных способов выражения необходимости и возможности. Например, в латинском языке значение необходимости часто выражается конструкцией с предикативным герундивом: Karthago delenda est «Карфаген должен быть разрушен». Структурным и функциональным соответствием латинской конструкции с предикативным герундивом является латышская конструкция с причастием настоящего времени страдательного залога: Siens ir pļaujams «сено нужно косить». Латышская конструкция интересна тем, что может служить примером выражения, семантически неопределённого между необходимостью и возможностью. Причастие или, точнее (поскольку чисто причастное употребление этой формы встречается редко), глагольное прилагательное на -ms указывает на общую предрасположенность объекта подвергаться определённому типу действия, однако конкретная интерпретация этой предрасположенности как возможности («которое можно косить») или необходимости («которое нужно косить») зависит от контекста. Эта неопределённость сохраняется и в тех случаях, когда глагольное прилагательное употребляется в связочной конструкции; Siens ir pļaujams может иметь оба значения — возможности и необходимости. Подобная модальная неопределённость наблюдается в ряде языков и в конструкциях с глаголом «быть» и инфинитивом цели; ср. немецкое Die Frage ist zu lösen «Проблему можно решить» или «Проблему нужно решить». Специализация таких конструкций как средств выражения необходимости, вероятно, связана с их возрастающей грамматикализацией. Вероятно, именно этим следует объяснять специализацию латинской конструкции с предикативным герундивом как средства выражения необходимости. Латышская конструкция с причастием настоящего времени

76 |

AXEL HOLVOET

страдательного залога, по-видимому, проходит аналогичный процесс. В тех случаях, когда конструкция с причастием страдательного залога является связочной, она также семантически неопределённа между возможностью и необходимостью; однако, переставая быть связочной и начиная функционировать как собственно МОДАЛЬНАЯ КОНСТРУКЦИЯ, она сохраняет только значение необходимости. Так происходит, когда конструкция такого типа образуется от непереходного глагола, вследствие чего в ней отсутствует подлежащее в именительном падеже и поэтому её уже нельзя интерпретировать как связочную: Ikviens jau zināja, kurā baznīcā viņam ejams (P. Rozītis) «Но каждый из них уже знал, в какую церковь ему следует идти». Можно найти и другие примеры модальных конструкций, изначально семантически неопределённых между необходимостью и возможностью, которые впоследствии специализируются⁴. Рассматриваемые в этой статье конструкции относятся к их числу.

3. ДВА ЭТАПА ГРАММАТИКАЛИЗАЦИИ būti + ИНФИНИТИВА КАК МОДАЛЬНОЙ КОНСТРУКЦИИ

Балтийские конструкции с būti и инфинитивом, по-видимому, подтверждают представление об изначально недифференцированной конструкции, допускающей двоякое модальное толкование (возможность или необходимость) и развивающейся в направлении модально однозначной конструкции, выражающей только необходимость. Случаи значения возможности следует интерпретировать как остаточные и непродуктивные.

Начну изложение с латышского языка, где рассматриваемые здесь конструкции встречаются чаще, чем в литовском (хотя в них также прослеживаются следы некоторых новых, специфически латышских изменений, которые будут рассмотрены ниже). В литовском конструкции с эксплицитными формами būti теперь являются исключением; они хорошо засвидетельствованы в сочинениях Бреткунаса (ср. Palionis 1972: 125–126). В латышской академической грамматике (1959: 622) говорится, что «связанные значения» неизбежности и невозможности выражаются предикативным инфинитивом. Приводятся следующие примеры:

(1) Ātrāk par nākamo pavasari... naudu neredzēt.

«До следующей весны денег не видать».

(2) Jums manu ilgu mūžam nesaprast. (Rainis)

«Вам никогда не понять мою тоску».

Очевидно, что здесь мы имеем дело не с двумя связанными, но различными конструкциями, как, по-видимому, предполагает формулировка академической грамматики. Разумеется, возможны две разные формулировки: невозможность p также можно выразить как неизбежность ¬p. Если теперь предположить, что приведённые здесь конструкции представляют собой случаи употребления būt с инфинитивом, а не самостоятельных предикативных инфинитивов, то наличие отрицания при инфинитиве указывает на то, что мы имеем дело с внутренним отрицанием и что «¬◊p» («невозможно, чтобы p») выражается как «□¬p» («необходимо, чтобы не¬p»), и

Разумеется, это не означает, что такие модально расплывчатые конструкции обязательно должны претерпевать подобную специализацию или непременно развиваться в выражения необходимости, а не возможности. Например, немецкий «модальный инфинитив» (ist zu lösen), по-видимому, не обнаруживает признаков эволюции ни в одном из этих направлений: он, судя по всему, вполне устойчив как выражение возможности или необходимости (ср. Van der Auwera & Plungian 1998: 100–103).

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE | 77

значение глагола būti в конструкции [BŪT] + NEG-INF, таким образом, — необходимость, а не возможность. Следовательно, (1) и (2) представляют собой ту же конструкцию, выражающую необходимость, что и (3):

(3) Ai vecais bāleliņ, Tev manam tēvam būt, Tev manim zirgu pirkt, Tev atvest līgaviņu. «О, мой старший брат, тебе надлежит быть мне отцом, купить мне коня и привезти мне невесту» (BW 13796)

Когда отрицание присоединяется к модальному глаголу būt, теоретически можно ожидать двух значений: «¬□p» или, при ослабленном либо внутреннем отрицании, «□¬p». Фактически в случаях, когда глагол выражен явно, засвидетельствовано только последнее значение:

(4) Nevienam svēšam nebīj redzēt, ka Slaucēja madāma ēda [...] (Р. Блауманис) «Ни одному постороннему не полагалось видеть, как ест мадам Слаучея [...].»

(5) Tev nebūs raudāt, mīļā dvēsele... (Райнис, цит. по Bergmane e.a., 1959: 623) «Не плачь / не следует плакать тебе, милая душа».

Формальное присоединение отрицания к инфинитиву (*tev būs neraudāt), по-видимому, не засвидетельствовано и, очевидно, избыточно, поскольку соответствующее значение выражается конструкцией с ослабленным отрицанием (tev nebūs raudāt). С другой стороны, у последней конструкции нет соответствия в настоящем времени: конструкции *Tev nav raudāt «тебе не следует плакать» не существует. Для выражения значения, которое, как можно было бы ожидать, имела бы такая конструкция (с учётом ослабления отрицания), всегда употребляется будущее время глагола būt.

Здесь, очевидно, в конструкциях с отрицанием произошло особое распределение временных форм. Употребление будущего времени būs в конструкциях типа Tev nebūs zagt «Не укради» семантически не мотивировано, поскольку в обобщённом высказывании о деонтической необходимости эта модальность обычно не рассматривается как возникающая в будущем и не охватывающая момент речи; будущее время модального глагола обычно употребляется только при динамической модальности (ср. Тебе не следует красть — Тебе придётся украсть). Очевидно, отрицательное будущее время вытеснило отрицательное настоящее время в деонтическом значении. В настоящем времени возможно только внутреннее отрицание. Это распределение деонтических и динамических значений, очевидно, распространилось с отрицательных конструкций на утвердительные, так что Tev būs strādāt «Тебе следует работать» теперь также специализировано в деонтическом значении⁵.

В литовском языке, по-видимому, наблюдается такая же модель с отрицанием. Отрицание может присоединяться к būti как модальному глаголу; значение является деонтическим и получает интерпретацию «□¬p» (при ослаблении отрицания). В современном литовском языке вся эта конструкция уже непродуктивна. В следующем примере употреблено nebuvo «не следовало бы»:

(6) Kai nuseidau nuo žirgelio, nebuvo vadinti, kaip įėjau į seklyčią, nebuvo sodinti. (Ambrazas 1995: 94)

⁵ В старых латышских грамматиках būs с инфинитивом иногда описывается как будущее повелительное наклонение; ср. Andronov (1999: 161–163).

78 |

AXEL HOLVOET

«Когда я слез с коня, не следовало приглашать меня войти, когда я вошёл в ваш дом, не следовало усаживать меня».

Когда отрицание является внутренним, значение динамическое, и для выражения невозможности («¬◇p») используется «□¬p». В этом случае отрицание присоединяется к инфинитиву, а глагол «быть» не имеет поверхностного выражения: поэтому варьирование времени невозможно. В литовской грамматике эта конструкция описывается как конструкция с предикативным инфинитивом (ср. Ulvydas, ed., 1976: 323):

(7) Seserys atšoko: jo (žalčio) nebįsvaryt! (Salomeja Nėris, цит. по Ulvydas, ed., 1976: 323) «Сёстры отпрянули: ужа уже не прогнать».

(8) Arkliui nepavykti vežimo. «Лошадь не может тянуть телегу».

Интерпретация невозможности, разумеется, возможна только в том случае, если отрицание является отрицанием глагольной группы, а не находится полностью вне её области действия. В (9), например, отрицание внутреннее в том смысле, что оно не относится к модальному глаголу (невыраженному глаголу būti), но в его область действия входит только наречие visuomet, а не глагол:

(9) Ne visuomet gi ir mums jungą vilkti. (A. Vienuolis, цит. по Ulvydas, ed., 1976: 616) «И нам ведь не всегда придётся тянуть ярмо».

Хотя значение невозможности может быть выведено из значения необходимости описанным выше способом, значение возможности, очевидно, вывести нельзя. Поэтому модальный глагол būti(i) «должен» не может входить в конструкции типа namai matyti; в противном случае этому глаголу пришлось бы приписать и другое значение, а именно возможность. Однако, вероятно, для этого нет оснований. Тип namai matyti обладает как синтаксическими, так и семантическими особенностями; важнейшая из них — последовательное сохранение именительного падежа (Ambrazas 1995: 90). Поскольку именительный падеж отражает более ранний этап развития рассматриваемых здесь конструкций, представляется обоснованным предположить, что модальное значение этой конструкции также отражает более ранний этап её грамматикализации в качестве модального выражения.

Неопределённость между возможностью и необходимостью нечасто встречается в специализированных лексических средствах выражения модальности, то есть в модальных глаголах. Однако она, по-видимому, характерна для различных конструкций на начальном этапе их грамматикализации в модальной функции. Выше утверждалось, что тип yra namai matyti / statyti, должно быть, возник как экзистенциальная конструкция: «Есть дом, который можно построить/увидеть». Пока конструкция сохраняла экзистенциальное значение, её модальное значение также оставалось неопределённым: yra namai statyti могло означать «есть дом, который предстоит построить», тогда как yra namai matyti одновременно могло интерпретироваться как «есть дом, который можно увидеть», то есть «дом виден». На более позднем этапе, когда возобладало модальное значение, а namai statyti стало интерпретироваться как придаточное предложение с инфинитивом (с объектом в именительном падеже), эта двусмысленность исчезла в пользу значения необходимости. В качестве параллели можно привести латышские конструкции с настоящим временем пассива

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE

79

упомянутые выше причастия: в исходной форме (как связочные конструкции) они допускают интерпретацию и как возможности, и как необходимости, но на более продвинутой стадии грамматикализации специализируются на значении необходимости. Тип namai matyti, таким образом, является остаточным, и этот факт отражается также в лексических ограничениях, которым он подчиняется: теперь этот тип, по-видимому, ограничен небольшой группой глаголов чувственного восприятия⁶.

For Latvian, Endzelin (1951: 992) cites one example that can be compared to the Lithuanian type namai matyti:

(10) pazīt man(i) brāļu māsas: pilni pirksti gredzentiņu BW 6259, 4

«Я могу узнать сестёр моих родственников: пальцы у них усеяны колечками».

Этот тип, подобно соответствующей литовской конструкции, с функциональной точки зрения является реликтовым: исходное значение возможности сохраняется у одного (или, возможно, нескольких) глаголов, выражающих чувственное восприятие или познание. В латышском языке эта конструкция полностью исчезла из современного употребления, тогда как её литовский аналог, хотя и подчиняется теперь лексическим ограничениям, по-прежнему вполне жив. Синтаксически латышская конструкция была ассимилирована продуктивным типом со значением необходимости, а именительный падеж был заменён винительным, что не видно в (10), но обнаруживается в других вариантах BW 6259 (например, pazīt bija kunga riju «можно было узнать амбар помещика»; pazīt man brāļa māsu «я могу узнать сестру моего родственника»), а также в других контекстах (pazīt bija pora egli melnajām skujinām «можно было узнать ель, росшую на болотистой почве, по её чёрным иглам»). В литовском языке такая ассимиляция не произошла: в остаточном типе со значением возможности сохраняется именительный падеж.

4. СВОЕОБРАЗНЫЕ РАЗВИТИЯ В ЛАТЫШСКОМ ЯЗЫКЕ

Пример (10), приведённый выше, — точный аналог остаточного литовского типа со значением возможности. Однако Мюленбах (Endzelin & Mühlenbach 1928: 194) и Эндзелин (1951: 992) приводят целый ряд примеров, якобы соответствующих типу namai matyti. Среди них только (10) является утвердительным и может быть правдоподобно истолкован как выражение возможности. Остальные примеры — отрицательные, поэтому нет оснований отделять их от конструкций типа (1–2), которые фактически выражают необходимость. Их приводят вместе с употреблением pazīt в (10), поскольку в них также присутствуют глаголы восприятия. Однако при более внимательном рассмотрении латышские конструкции,

⁶ В славянских языках также можно обнаружить некоторые следы ограничения употребления byti + инфинитив в значении возможности глаголами чувственного восприятия. Для древнерусского языка ср. Borkovskij, ed. (1978: 280). В польском языке исходные инфинитивы widać «можно видеть», słychać «можно слышать», czuć «можно чуять», znać «можно заметить» по-прежнему употребляются с być «быть» (опускаемым в настоящем времени), как в widać było «можно было видеть» и т. д. В них исходный именительный падеж заменён винительным, например, słychać muzykę «слышна музыка, музыку можно слышать». Однако синхронно их уже не считают инфинитивами, отчасти потому, что глаголы, от которых они образованы (widać, słychać), вышли из употребления. В современной грамматике польского языка widać и słychać описываются как неизменяемые глаголы, использующие być в качестве вспомогательного глагола времени и наклонения.

80 |

AXEL HOLVOET

или, по крайней мере, некоторые из них, по-видимому, имеют иную природу. Поверхностное сходство с (10) наблюдается в:

(11) ķēniņa dēla ne redzēt, ne dzirdēt «принца нигде не видно и не слышно».

(12) no tās reizes vilku ne redzēt, ne dzirdēt «С того времени волка больше не было ни видно, ни слышно».

(13) sauli nekur manīt «Солнца нигде не видно».

(14) uzsviedis tik augsti, ka gandrīz ne saredzēt «Он подбросил это так высоко, что его почти не было видно».

Эти конструкции весьма своеобразны в сравнении с (1, 2) и (10). Примечательно, что в (11–12) и (14) перед глаголом нет отрицательной частицы. В (13) мы ожидали бы nemanīt вместо manīt (ср. es viņu nekur nemanīja), а в (14) вместо ne saredzēt ([neˈsaredzēt]) мы ожидали бы nesaredzēt ([ˈnesaredzēt]). Отрицание относится к клаузе, поэтому должно быть проклитикой⁷ и присоединяться к глаголу в качестве приставки, как в случае с neredzēt в (1) и nesaprast в (2). Это не единственная неправильная особенность. Наиболее загадочно употребление падежных форм. В (10) субъект стоит в дательном падеже, как и в (1) и (2). Однако существуют конструкции, в которых появляется форма именительного падежа, семантически выполняющая функцию не объекта инфинитива (как в литовской конструкции jau namai matyti), а его агенса. Приведу ещё раз соответствующие примеры из Endzelin (1951: 992):

(15) zirgs tādu vezumu neparko pavilkt «Нет никакой возможности, чтобы лошадь сдвинула с места такую повозку».

(16) ķēniņa dēli... tuvumā ne rādīties «Не может быть и речи о том, чтобы принцы приблизились к этому месту».

Если (11–14) структурно эквивалентны литовской конструкции jau namai matyti, в которой агенс, если он выражен явно, может стоять только в дательном падеже (man bus namai statyti), то и ожидается, что агенс при инфинитиве будет выражен дательным падежом. Если это так, то тип (15–16) следует отделить от типа, представленного в (11–14). Но вправе ли мы действительно разделять эти две группы конструкций в латышском языке? Обратите внимание: бывают случаи, когда выраженный именительный субъект-агенс отсутствует, но приложения к «нулевому субъекту» всё равно стоят в именительном падеже:

(17) была такая баня, куда поздним вечером и подумать было нельзя одному явиться «Была баня, куда поздним вечером нельзя было даже помыслить пойти одному».

⁷ Здесь, как и во многих других случаях, проклитика не означает безударности. Латышское сентенциальное отрицание образует акцентную единицу вместе с глаголом; поскольку ударение в такой единице обычно падает на начальный слог, ударным оказывается именно отрицание.

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE

81

Именительный падеж viens pats (вместо vienam pašam) ясно указывает на то, что перед нами НУЛЕВОЕ ПОДЛЕЖАЩЕЕ В ИМЕНИТЕЛЬНОМ ПАДЕЖЕ: если бы оно было выражено явно, оно стояло бы в именительном падеже, подобно тому как в литовской конструкции jau namai matyti агенс, если бы он был выражен, стоял бы в дательном падеже. В обоих случаях нулевое подлежащее, по-видимому, выступает вместо выраженного подлежащего, указывая на то, что агенс имеет обобщённое значение, то есть namai matyti означает «дом может увидеть любой», а латышское ne domāt означает «даже и не мечтать о том, чтобы что-либо сделать; даже и не помышлять о чём-либо». Конкретное (необобщённое) подлежащее, очевидно, стояло бы в именительном падеже; в результате получилась бы структура (18), аналогичная (15–16):

(18) сын короля... и подумать одному явиться

Полное синтаксическое представление (17) должно учитывать наличие нулевого подлежащего, маркированного как именительный падеж (подлежащее не имеет поверхностной реализации, но обусловливает употребление именительного, а не дательного падежа в качестве падежа согласования именной части сказуемого):

∅_nom и подумать одному явиться

Для литовской конструкции, напротив, можно предложить абстрактную модель следующего вида:

∅_dat дома видны

Теперь становится ясно, что для (11) необходимо постулировать глубинную структуру, совершенно отличную от структуры литовской конструкции, а именно:

∅_nom сына короля ни видеть, ни слышать

Верно, что среди приведённых Эндзелином примеров с нулевым подлежащим лишь один, а именно (17), содержит синтаксические свидетельства в пользу нулевого подлежащего в именительном падеже. В других примерах, таких как (13) и (14), имеются лишь косвенные свидетельства: позиция и статус отрицания позволяют отнести эти предложения к тому же типу, что и (17), а следовательно, и к тому же типу, что и (15), (16). Такой вывод не кажется необоснованным, поскольку все примеры указывают на тесную связь между позицией и статусом отрицания, с одной стороны, и подлежащим в именительном падеже — с другой. Характер этой связи будет рассмотрен ниже.

Вопрос, на который здесь следует ответить, состоит в том, связаны ли исторически предложения этого типа, совершенно неизвестного литовскому языку (как и славянским языкам), с литовским типом (man) namai matyti или же они представляют собой совершенно самостоятельное развитие латышского языка. Учитывая общее функциональное сходство, возникает соблазн предположить, что латышский тип произошёл от более древнего типа, соответствовавшего литовскому, в котором агенс при инфинитиве мог выражаться дательным падежом. Очевидно, тип предложения с подлежащим в именительном падеже возник в результате переанализа разновидности с

82 |

AXEL HOLVOET

обобщённый нулевой субъект: ∅_dat был переосмыслен как ∅_nom, после чего могли вводиться выраженные субъекты в именительном падеже.

Это переосмысление нулевого субъекта как именительного (то есть нулевого субъекта, занимающего место субъекта в именительном падеже и задающего именительный падеж как падеж согласования именной части сказуемого), несомненно, связано с появлением обобщённых нулевых субъектов единственного числа — особенности, характерной для латышского языка и не имеющей соответствия в литовском. Нулевые субъекты в латышском языке рассматриваются в Holvoet (1995), однако основные положения следует кратко повторить здесь. В литовском и латышском языках имеются неопределённые нулевые субъекты, то есть конструкции, в которых позиция субъекта в именительном падеже при личной форме глагола остаётся незаполненной, а субъект интерпретируется как неопределённый, но референциальный, например kur (∅_nom) medžius kerta, ten skiedros lekia, латыш. kur (∅_nom) malku cērt, skaidas lec. Однако в латышском языке различаются два типа неопределённых субъектов: один синтаксически множественный⁸ и обозначает референциальный субъект (обычно группу лиц); другой синтаксически единственный и обозначает нереференциальный (обобщённый) субъект. Такой обобщённый нулевой субъект единственного числа часто употребляется с модальным глаголом, например varēt «мочь, быть в состоянии», как показано в (19). Обратите внимание, что с точки зрения согласования нулевой субъект ведёт себя как субъект мужского рода единственного числа в именительном падеже (ср. прилагательное мужского рода единственного числа в именительном падеже traks).

(19) Varēja traks palikt no dusmām. (A. Eglītis)

«Можно было рассердиться до безумия».

Можно предположить, что нулевые субъекты единственного числа такого типа распространились и на конструкцию būt + инфинитив, породив структурную модель, представленную в (11–14).

Ещё одна особенность этого процесса требует синтаксического объяснения: загадочное функционирование отрицания. Как видно из приведённых выше примеров, все они в некотором смысле отрицательные, однако тип отрицания отличается от ожидаемого на основании таких примеров, как (1), (2). В конструкции с дательными субъектами (имеющей структурные эквиваленты в литовском языке) используется обычное проклитическое отрицание при инфинитиве (neredzēt, nesaprast). Почему же мы имеем Zirgs tādu vezumu ne pavilkt, а не *Zirgs tādu vezumu 'nepavilkt с проклитическим отрицанием? Это отрицание сходно с эмфатической отрицательной частицей ne «даже не, нисколько не», как в примере Kārlēnu nevarēja vairs ne pazīt «Уже невозможно было даже узнать маленького Карлиса». Однако эта эмфатическая отрицательная частица ne употребляется только в том случае, если при глаголе имеется обычное (проклитическое) отрицание (neteica ne vārda «не сказал ни слова»), либо при главном глаголе, если частица ne присоединена к вложенному инфинитиву (nevarēja ne pazīt «не мог даже узнать»). Кроме того, в (13) не обнаруживается никаких следов эмфатической отрицательной частицы. Поэтому трудно объяснить функционирование отрицания в (11–14), если не предположить, что оно присоединено к некоторому абстрактному глаголу, не представленному в поверхностной структуре: zirgs ne-∅ pavilkt vezumu. Когда появляется неопределённое местоимение или соотносительное наречие, отрицание присоединяется к нему, как в (13) и (15).

О том, что нулевой субъект синтаксически множественный, свидетельствует форма причастия в составных глагольных формах, например Mani apzagaši «Они ограбили меня», «Меня ограбили». В большинстве случаев нулевые субъекты единственного и множественного числа формально неразличимы из-за омонимии форм 3-го лица единственного и множественного числа, однако различие между обоими типами нулевых субъектов проявляется в случаях именного согласования.

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE | 83

Возможное объяснение могло бы быть следующим. Прежде всего следует отметить, что в современном латышском языке по-прежнему существует конструкция с дательным падежом. Она проиллюстрирована выше в (2). Её глубинную структуру можно представить следующим образом⁹ (обратите внимание, что главная клауза содержит модальный глагол с нулевым выражением — модальный глагол, который мы отождествляем с глаголом būt и которому приписываем лексическое значение «быть необходимым»):

В той разновидности, где дательный падеж был заменён именительным, глагол būt в качестве модального глагола был заменён другим абстрактным модальным глаголом с нулевым выражением, отличающимся от būt своими синтаксическими свойствами: при būt модальный субъект (лицо, на которое распространяется необходимость) стоит в дательном падеже; абстрактный модальный глагол, пришедший на смену būt, сочетается с модальным субъектом в именительном падеже. В этом отношении он ведёт себя как такой модальный глагол, как varēt «мочь, быть в состоянии». На этом этапе отрицание перемещается вверх, то есть занимает позицию, предназначенную для модального глагола, и функционирует как внешнее отрицание. Этот модальный глагол следовало бы глоссировать как «мочь, быть в состоянии», поскольку при внешнем отрицании значение невозможности уже нельзя вывести из значения необходимости. Такое перемещение необходимо предположить, поскольку отрицание, относящееся к вложенной клаузе (внутреннее отрицание), должно было бы иметь форму, характерную для отрицания клаузы, то есть проклитически присоединяться к инфинитиву.

Правила размещения отрицания в тех случаях, когда встречается неопределённое местоимение или наречие, те же, что и в конструкциях с выраженным модальным глаголом (Sauli nevar nekur

⁹ В этом предварительном представлении глубинной синтаксической структуры субъект в дательном падеже отнесён к матричной клаузе, а субъект инфинитива считается опущенным как кореферентный этому субъекту главной клаузы в дательном падеже. Можно было бы также отнести его к вложенной клаузе и предположить, что модальный предикат имеет лишь один пропозициональный аргумент. Любой из этих вариантов в той или иной мере произволен; то же можно сказать и о других безличных модальных глаголах, таких как vajadzēt: В Tam vajag notikt «Это должно произойти» можно предположить либо что дательный падеж управляется глаголом vajag (как в Man vajag naudas «Мне нужны деньги»), либо что он представляет собой субъект инфинитива.

84 |

AXEL HOLVOET

manīt), но, по-видимому, действует правило удаления, устраняющее одно из отрицаний, поэтому Sauli nekur manīt, а не *Sauli nekur ne manīt.

Но если переанализ такого типа действительно произошёл в предложении, соответствующем литовскому arkliui vežimo nepavilkti, то почему исходная модель (с дательным субъектом) сохранилась наряду с новым типом (с субъектом в именительном падеже)?

Возможное объяснение состоит в том, что новая конструкция не была во всех отношениях функционально эквивалентна старой. Фактически Endzelin дважды упоминает конструкцию SUBJ + ne + INF, не рассматривая вопрос о том, может ли существовать связь между двумя употреблениями¹⁰. Помимо конструкций, выражающих возможность, она также упоминается в связи с повествовательным инфинитивом (Endzelin 1951: 991). Повествовательный инфинитив заменяет финитную форму глагола (претерит) при подлежащем в именительном падеже, например:

(20) Šis... tūlin no dūkstes ārā, zirgam mugurā un skriet nu uz mājām (folk tale)

«Он выпрыгнул из болота, вскочил на коня и поскакал домой».

Однако Endzelin добавляет, что «бывают также случаи, когда в русском переводе перед инфинитивом можно поставить глагол хотеть» („citūr infinitīvam krievu tulkojumā var priekšā likt verbu хотеть“) (Endzelin 1951: 991), и приводит следующие примеры:

(21) Brencis bija tāds pamulkis, un māte neparko viņu laist (folk tale)

«Бренцис был простоватым малым, и мать ни за что не хотела отпускать его».

(22) izteic visu, kā noticis, ķēniņš gandrīz ne ticēt (folk tale)

«Он рассказывает всё в точности так, как было, а король никак не хочет этому верить».

(23) saukuši, lai nevedot..., bet jaunkungi ne dzirdēt (folk tale)

«Они кричали, что не хотят, чтобы их увозили, но молодые господа не желали слушать».

Как видно, этот тип по формальным признакам полностью совпадает с рассмотренным выше типом, который, как было указано, выражает (не)возможность. Однако он отличается от повествовательного инфинитива, представленного в (20), обязательным наличием отрицания. Это отрицание в точности параллельно тому, которое мы наблюдаем в упомянутых выше конструкциях, выражающих невозможность, а именно оно (по крайней мере формально) совпадает с эмфатическим неклитическим отрицанием ne «даже не». То, как представлены обе конструкции — выражающая волеизъявление и выражающая невозможность, — позволяет предположить, что Endzelin без труда определял, с каким типом имеет дело. Действительно ли это различие настолько чёткое? Можно ли без сомнения установить, что ķēniņš ne ticēt в (22) означает «не хочет верить», а не «не может поверить»? Вероятно, нет, поскольку с каждой из этих интерпретаций не связано никаких формальных различий. Если возможны обе интерпретации, то конструкция, очевидно, неоднозначна. В других случаях приемлема лишь одна интерпретация,

¹⁰ Unlike Mühlenbach (Endzelin & Mühlenbach 1928: 195), who cites the volitional type in close connection with the type allegedly expressing possibility, without suggesting a link with the narrative uses of the infinitive.

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE

85

например, в (23) имеет смысл только «не стал бы слушать». Таким образом, по-видимому, существует одна синтаксическая модель (SUBJ_nom + ne + INF), которая в принципе допускает двоякое толкование: как отрицательное волеизъявление или как невозможность. Какое из двух прочтений уместно, обычно можно установить по контексту, однако, вероятно, формальных критериев, позволяющих их разграничить, нет.

Разумеется, необходимо поставить вопрос о том, нет ли генетической связи между волитивным типом, иллюстрируемым в (21–23), и нарративным типом, представленным в (20), как предполагал Эндзелин (хотя и не утверждал этого прямо). В таком случае не было бы оснований считать, что произошёл предложенный выше пересмотр анализа. Тип с подлежащим в именительном падеже развился бы из нарративного инфинитива, который хорошо засвидетельствован и в других языках.

В изложении Эндзелина существование связи между нарративным инфинитивом и волитивным типом предполагается на основании наличия типа, который, по-видимому, является переходным: в следующем примере, как утверждает Эндзелин (1951: 991), инфинитив обозначает предполагаемое действие, а не действие, совершённое в действительности:

(24) Skrien divas stirnas; dēli tūlīn šaut, bet stirnas lūdzās.

«Пробежали две косули; сыновья уже собирались стрелять, но косули стали молить о пощаде».

В принципе, можно представить, что волитивное значение развилось из нарративного инфинитива, обозначавшего «предполагаемое действие», однако в таком случае следовало бы ожидать, что сначала возник утвердительный тип, а отрицательная разновидность появилась позднее. На деле волитивный тип, по-видимому, исключительно отрицательный. Отрицательный нарративный инфинитив едва ли можно себе представить, поэтому связь между волитивным типом и нарративным инфинитивом по меньшей мере проблематична. Более того, даже если предположить, что существовал волитивный тип *dēli nešaut «сыновья не хотели стрелять», это всё равно не объясняет тип с нулевыми подлежащими в именительном падеже, поскольку конструкции с нулевыми подлежащими в именительном падеже, выражающие отрицательное волеизъявление, не засвидетельствованы: засвидетельствован только тип, выражающий невозможность.

Поэтому мы вынуждены искать связь с другим типом предложения, который точно соответствует модели «SUBJ_nom + ne + INF», а именно с типом, выражающим невозможность. Трудно установить, могли ли конструкции с нарративным инфинитивом послужить моделью для преобразования конструкций, первоначально характеризовавшихся употреблением дательного подлежащего. Если такое влияние и было, оно могло заключаться в возникновении типа предложения с синтаксическим нулём вместо модального глагола:

zēni šaut

«А потом мальчики принялись стрелять».

zēni ∅ šaut

«А потом мальчики захотели приняться за стрельбу».

Однако дальнейший шаг — предположение, что тип, выражающий невозможность, также развился из нарративного типа, — кажется необоснованным, поскольку между двумя типами, выражающими невозможность, в конце концов, существует близкое сходство и функциональное соответствие, а именно:

(a) zirgam vezumu nepavilkt (with proclitic negation)

86 |

AXEL HOLVOET

(b) zirgs vezumu ne pavilkt (с непроклитическим отрицанием) ‘Лошадь не может тянуть телегу’.

Поэтому я предполагаю, что (a) и (b) генетически связаны, то есть что (b) возникло из (a); этому процессу могли способствовать некоторые другие конструкции, генетически не связанные с (a), — как с точки зрения формального устройства конструкции, так и её неожиданного волитивного прочтения.

Здесь следует сделать ещё одно замечание относительно относительной хронологии. Обратите внимание: чтобы произошёл процесс замены Ø_nom на Ø_dat, сначала требовалось освободить синтаксическую позицию, изначально предназначенную для именительного падежа, выражавшего объект действия (как в лит. namai matyti). Иными словами, замена исходного именительного падежа, остаточно сохранявшегося в литовской конструкции типа man (yra) namai statyti, винительным (как в лит. man (yra) namus statyti) должна была завершиться до введения новой именной группы в именительном падеже. Это означает, что синтаксически никакая конструкция типа namai matyti не могла сохраниться как отдельный остаточный тип наряду с грамматикализованными выражениями необходимости к тому времени, когда произошла переинтерпретация Ø_dat как Ø_nom. Семантически, по-видимому, сохранились некоторые следы исходной расплывчатости типа, представленного лит. namai matyti, если pazīt в (10) выражает возможность.

Как отмечалось выше, исходная конструкция с дательным падежом сохранилась наряду с новой. Мы наблюдаем процесс расщепления синтаксической структуры на две отдельные структуры, а не развитие одной структуры в другую. Чтобы исходная конструкция могла сохраниться, новая должна была достаточно отличаться от неё формально и функционально. Различия можно свести к следующему: (1) падежное маркирование (именительный в противопоставлении дательному), (2) статус отрицания (непроклитическое), (3) семантическая расплывчатость (невозможность или отрицательная воля в противопоставлении невозможности как единственному возможному прочтению), (4) возможно, в рамках общего значения невозможности существовали различия между несколькими типами модальности, которые, вероятно, могли выражаться новым типом, но не старым, или наоборот; однако этот вопрос следует исследовать отдельно.

5. ВЫВОДЫ

Конструкция, рассматриваемая в этой статье, характерна и для литовского, и для латышского языков. Её древнейшая форма сохранилась только в литовском: это конструкция с подлежащим в именительном падеже, употреблённая с глаголом-связкой и инфинитивом цели: namai (yra) statyti ‘дом должен быть построен’. Эта конструкция была модально расплывчатой, выражая как возможность, так и необходимость, что часто наблюдается в модальных конструкциях с «быть» и инфинитивом в нескольких европейских языках. Употребление этой конструкции для выражения возможности — синтаксический реликт, сохранившийся главным образом в литовском и подчинённый лексическим ограничениям (глаголы восприятия, как в namai matyti ‘дом можно увидеть’). В ходе дальнейшего развития этой конструкции būti стал функционировать как модальный глагол, выражающий исключительно необходимость; это единственное продуктивное употребление в исторический период. Прочтение возможности исчезло; осталось только прочтение невозможности, выводимое из необходимости (‘□¬p’ = ‘¬◇p’). Синтаксическим сопутствующим явлением этого процесса стала переинтерпретация именительного падежа как объекта инфинитива и его замена винительным (хотя в литовском именительный объект остаточно сохранился).

LITHUANIAN būti WITH THE INFINITIVE

87

В сфере конструкций с отрицанием, выражающих невозможность, в латышском языке наблюдается также своеобразное развитие, не засвидетельствованное в литовском, а именно появление конструкций с подлежащим в именительном падеже вместо подлежащего в дательном, например zings vezumu nepavilkt вместо zirgam vezumu nepavilkt. Эта конструкция характеризуется также некоторыми особенностями функционирования отрицания. Механизм её возникновения неясен. Большинство конструкций, приводимых в литературе как эквиваленты литовской конструкции, выражающей возможность (namai matyti), фактически относятся к этому типу и должны быть отделены (как нововведение) от литовских конструкций, от которых они структурно отличаются. Важно отметить это в связи с литовским типом namai matyti, поскольку исследователи, опиравшиеся в своих данных по латышскому языку на публикации Мюленбаха и Эндзелина (ср., например, Ambrazas 1995: 90), были введены в заблуждение и полагали, что между литовскими и латышскими конструкциями, выражающими (не)возможность, нет принципиального различия.

REFERENCES

AMBRAZAS, V. 1995: Lietuvių kalbos bendraties konstrukcijų raida. Lietuvių kalbotyros klausimai 33, 74–109.

AMBRAZAS, V. 1997: Lietuvių kalbos papildinio vardininko su bendratimi kilmė. Lietuvių kalbotyros klausimai 38, 93–103.

ANDRONOV, A. 1999: „Vajadžibas izteiksme“ latviešu valodas gramatiskajā tradīcijā (jeb The fluctuating fortunes of the Latvian debitive). Baltu filoloģija 8, 1998, 154–177.

AUWERA, J. VAN DER, PLUNGIAN, V. A. 1998: Modality’s semantic map. Linguistic Typology 2, 79–124.

BENVENISTE, E. 1966: ‘Etre’ et ‘avoir’ dans leurs fonctions linguistiques. Bulletin de la Société de Linguistique de Paris LV, 1960; here cited after: Problèmes de linguistique générale, Paris: Gallimard, 187–207.

BORKOVSKIJ, V. I., red. 1978: Историческая грамматика русского языка. Синтаксис. Простое предложение. Москва: Наука.

BRUGMANN, K. 1916: Vergleichende Laut-, Stammbildungs- und Flexionslehre [...] der indogermanischen Sprachen. II. Lehre von den Wortformen und ihrem Gebrauch. 3/2, Strassburg: Trübner.

ENDZELĪNS, J. 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas valsts izdevniecība.

ENDZELĪNS, J., MÜHLENBACHS, K. 1928: Latviešu gramatika. 4. iespiedums, Rīga: Valters un Rapa.

FRAENKEL, E. 1928: Syntax der litauischen Kasus, Kaunas: Valstybės spaustuvė.

HOLVOET, A. 1995: Indefinite zero subjects in Latvian. Linguistica Baltica 4, 153–161.

MIKLOSICH, F. 1926: Vergleichende Grammatik der slavischen Sprachen. IV. Syntax. Manuldruck der Erstausgabe von 1868–1874, Heidelberg: Carl Winter.

PALIONIS, J. 1972: Über einen Typ des Infinitivsatzes im Litauischen. Baltistica, I priedas, 125–129.

POTEBNJA, A. A. 1958: Из записок по русской грамматике. Том I–II. Общая редакция... В. И. Борковского, Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство.

TIMBERLAKE, A. 1974: The nominative object in Slavic, Baltic and West Finnic, München: Sagner. (Slavistische Beiträge, 82.)

ULVYDAS, K. ed. 1976: Lietuvių kalbos gramatika 3. Sintaksė, Vilnius: Mokslas.

Axel Holvoet Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6, 2055 Vilnius, Lietuva [email protected]

Gauta 2001 05 26