ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

LI (2004), 59 – 67

К предыстории инессива в прабалтийском языке¹

ILJA SERŽANT

Universität zu Köln

В статье рассматривается предыстория инессива в восточнобалтийских языках. Показано, что форма инессива ед. ч. ā-основ на *-āi̯ēn морфологически представляет собой очень древнее образование, возникшее до утраты ларингальных в балтийских языках и являющееся древнейшей из форм инессива. Тот факт, что постпозиция инессива *-ēn также не имеет ясного объяснения внутри балтийских языков, позволяет искать объяснение, восходящее к индоевропейскому периоду. Непосредственная параллель обнаруживается в древнеиндийском языке, где окончание локатива ед. ч. ā-основ -āyām дает точное фонетическое соответствие балтийскому *-āi̯ēn. В древнеиндийском постпозиция -ām также ограничена локативом ā- и ī-основ (последние не сохранились в балтийских языках). Распределение постпозиции и ее фонетический облик указывают на индоевропейскую постпозицию *-ēm — факультативный дополнительный показатель локатива.

0. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Древнее окончание локатива литовского и латышского языков, включённое в форму инессива ед. ч. ā-основ и реконструируемое как *-āi («´» обозначает акут), ср. лит. galvoj-è и латыш. galvā, в таком виде не встречается ни в одном другом индоевропейском языке. В тех индоевропейских языках, где сохранилось различие между долгими и краткими дифтонгами, мы обнаруживаем краткий дифтонг *-ai, ср., например, диал. греч. βοταμι̯ων, где -ε < *-ai < *-eh₂-i (Rix 1976: 133). Следовательно, реконструкция прабалтийского *-āi (например, у Stang 1966: 199) требует объяснения.

1. ЕДИНСТВЕННОЕ ЧИСЛО ОСНОВ *ā-, *-i̯ā- (è)

1.1. Окончание инессива древнее не просто потому, что содержит усечённое *-āi- (так Zinkevičius 1982: 21). Содержащееся в нём окончание локатива *-āi̯- можно объяснить ТОЛЬКО как предвокальный сандхи-вариант индоевропейской морфемы локатива: *-ah₂-i̯-V > *-ā́j-V. Примечательно, что оно встречается именно в предвокальной позиции, то есть перед частицей или постпозицией инессива *-ēn (об этом предположении см. ниже). В противном случае *-āi- вообще не возникло бы из-за иного слогоделения.

¹ Здесь представлена более полная версия двух докладов: «Некоторые заметки о восточнобалтийском локативе», XXXIII Международная филологическая конференция, Санкт-Петербург, 5–6 марта 2004 года, секция «Балтийские языки: историческая грамматика, история литературного языка», а также «Dažas piezīmes par latviešu lokatīvu», 40-я конференция «Artura Ozola dienas», Рига, 19–20 марта 2004 года. Я сердечно благодарю за ценные критические замечания и другую помощь профессора J. L. García-Ramón (Кёльн), профессора D. Petit (Париж) и профессора A. Holvoet (Вильнюс), хотя они не во всём соглашались со мной по поводу этой работы.

60 |

ILJA SERŽANT

Хотя теоретически возможно, что сандхи-вариант перед гласным возник и перед другими словами, начинающимися с гласного, тот факт, что он сохранился именно перед праиндоевропейским *-ēn, свидетельствует об очень древнем характере прочного присоединения постпозиции праиндоевропейского *-ēn к старой форме локатива. Вероятно, это произошло ещё до выпадения ларингальных, благодаря чему вариант сандхи перед гласным вообще смог сохраниться.

1.2. Ожидаемый при этом вариант сандхи перед согласным, праиндоевропейское *-eḥ₂-i > *-ai > прабалтийское *-ai (?), возможно, ещё содержится в формах адессива, ср. mergaīp / mergāip < *-ai-p.

1.3. Кроме того, в пользу древности формы инессива единственного числа основ на ā свидетельствует следующее: при варианте сандхи перед гласным *-āj во 2-м акцентном классе, согласно закону де Соссюра, следовало бы ожидать переноса ударения на окончание перед присоединением постпозиции, т. е. *raṅk-oj > **raṅkój. Тогда после расширения формы посредством *-ę эта форма стала бы **raṅkojē, а по аналогии с подвижными основами, где действовал принцип маргинальности², — **raṅkojē. Однако такого акцентирования не встречается, поэтому следует предположить, что расширение посредством *-ę предшествовало действию закона де Соссюра, поскольку в трёхсложных словах закон де Соссюра не действовал между первым и средним слогами.

1.4. Поскольку окончание инессива -oje, по-видимому, является древним, здесь уместно сделать замечание о латышском языке. Следует исходить из того, что и в пралатышском существовала сходная алломорфия локатива (*-ai перед # или K, *-āj-V). При этом второй вариант *-ai после общего сокращения конечных гласных в пралатышском должен был дать *-i, что, хотя и не засвидетельствовано, несомненно подлежит реконструкции. Однако это *-i фонетически совпадало также с окончанием локатива основ на o *-o-i > *-ie > *-i, и поскольку это окончание было неоднозначным³, окончание основ на ā по следующей модели было перенесено на основы на o:

основы на ā основы на o

Первичное окончание *-i *-i Расширенное окончание *-ājī (< *-ājén) x x = *-ājī.

Лишь совпадение первичных окончаний локатива основ на o и ā позволило перенести расширенное окончание основ на ā на основы на o в латышском языке⁴. Следовательно, латышский язык косвенно свидетельствует, с одной стороны, о том, что в уробалтийском…

² Согласно этому принципу подвижное ударение в трёхсложных словоформах могло падать только на первый или последний слог, но никогда — на средний; ср. Stang (1966: 290 и 490 прим. 1); Zubatý (1896: 276).

³ Она совпадала с дательным падежом единственного числа и именительным падежом двойственного числа основ на ā, локативом единственного числа основ на o и ā и именительным падежом множественного числа основ на o.

⁴ Vanags (1994: 125) erklärt die Gleichheit der Lokativendungen der o- und ā-Stämme durch den phonetischen Zusammenfall der alten Illativendungen -an > -ā und *-ana > *-ān > -a. Dies kann aber nicht für diejenigen Mundarten gelten, die die alte Lokativendung bewahrt haben, z. B. die Endung des Lok. Sg. der o- und ā-Stämme -ę < -ai < -āji im Niederlettischen.

ZUR VORGESCHICHTE DES INESSIVS | 61

с одной стороны, имело двойное отражение индоевропейское окончание локатива единственного числа основ на ā, а с другой — расширенный литовский локатив единственного числа основ на o miškė должен быть очень поздним (ср. 2.1.3).

2. ОСТАЛЬНЫЕ ОКОНЧАНИЯ ИНЭССИВА

Ниже (2.1–2.3) будет показано, что древнейшая постпозиция *-ę́ первоначально употреблялась ТОЛЬКО в локативе единственного числа основ на -ā (и основ на *-i̯ā- (-ē)) и сравнительно поздно распространилась по аналогии на множественное число, а также на единственное и множественное число основ других типов.

2.1. Единственное число основ на *o

2.1.1. Древнее индоевропейское окончание локатива единственного числа засвидетельствовано в застывших формах, таких как namiẽ, ankstĩe (засвидетельствованы у Zinkevičius 1966: 209 § 278), а также в адэссиве ед. ч. namiẽp(i). На основании только что упомянутых первичных форм следует предполагать циркумфлексную интонацию. Это точно продолжает индоевропейское окончание локатива *-o-i > *ōi > iẽ. Развитие можно представить следующим образом, вслед за Stang (1966: 182–3): *-oi (ср. древнеинд. aśve < *eḱu̯oi) > *-ai > *-ę̄ > -iẽ. Обычное окончание инэссива — -e, например miškè («в лесу»). Это окончание содержит первоначальное индоевропейское окончание, дополнительно расширенное, как и все прочие локативы, постпозицией инэссива *-ę́⁵ (ср. Stang loc. cit.). Эта форма инессива (miškè) объясняется следующим образом: *miškē (< *-ai < *-o-i) + ę́ > *miškē⁶ > (закон Лескина) miškè (Stang loc. cit.) или > miškì в тех диалектах, где каждое *en > i. Из этого следует, что расширение основ на o с помощью *-ę́ произошло сравнительно поздно. Возникновение формы mišk-è на более ранней стадии, когда *-ai (< индоевропейское *-oi) еще было дифтонгом, было бы необъяснимо, поскольку *-ai + ę́ дало бы **-aję. В пользу этого говорит также тот факт, что в литовском сохранилось большое число застывших локативов ед. ч. основ на *o, в отличие от основ на -ā.

2.1.2. Присоединение постпозиции *-ę́ должно было произойти до действия закона Соссюра или во время него, поскольку лишь слияние окончания *-ę̄ и постпозиции *ę́ в rate (2-й акцентный класс) могло создать акут во втором и последнем слоге, необходимый для перемещения ударения. До контракции ударение не переместилось бы, поскольку при перемещении, согласно де Соссюру, оно не может перескакивать через промежуточные слоги.

2.1.3. О сравнительно позднем возникновении и исключительно литовском развитии формы инессива основ на o косвенно свидетельствует также положение в латышском (ср. 1.4).

⁵ Здесь и далее <´> обозначает интонацию (акут), а не ударение.

⁶ Der Einwand von Mažiulis (1970: 133.1), nach dem eine Kontraktion unbedingt zirkumflektierte Intonation hätte ergeben müssen, ist nicht ganz berechtigt. Es geht hier erstens um eine wesentlich spätere Kontraktion, als z. B. diejenige der indogermanischen Vokale (wie z. B. im Dat. Sg. der o-Stämme *-o-ei), und zweitens erfolgte hier die Anfügung des *-ę̄n in Analogie zu dem Lok. Sg. der ā-Stämme, folglich kann man hier auch die analoge Übertragung der akutierten Intonation auf das Kontraktionsergebnis (*-ę́-én > *-ēn analog zum Lok. Sg. der ā-St. *-āj-én > -én) nicht ausschließen.

62 |

ILJA SERŽANT

Здесь, вероятно, вообще не существовало аналогичной формы; напротив, литовский язык просто употребил здесь инессивную форму основ на -ā.

2.2. Окончания инессива основ на i- и u-

2.2.1. Индоевропейским окончанием основ на u было *-ōu, ср. др.-инд. sūnāu, слав. сынѫ; таким образом, лит. sūnujè/sūnųjì, верхнелатыш. tirguô (< *tirgôji) и др. являются молодыми формами, поскольку -j- постпозиции можно объяснить только из локатива ед. числа основ на -ā- или -i-. Локатив *sūnù, содержащийся, например, в sūnujè/sūnųj, также можно объяснить из *-ōu-# только посредством закона Лескиена⁷. Расширение -je должно было появиться позднее.

2.2.2. Иначе обстоит дело с i-основами. Здесь современное окончание -yje (avyjè) действительно преобразовано по аналогии с другими основами и потому является поздним, однако в жемайтском диалекте для него встречаются -ie < -ē (Zinkevičius 1966: 231), в некоторых латышских говорах — -ie, -ē (Endzelin 1951: 412), а в катехизисе Мажвидаса — nakteie, schirdie, naktie, ma-nieie (Stang 1966: 209, 211). Эти формы восходят к *-ējē или отчасти к *-iejē и тем самым содержат древнее окончание локатива единственного числа *-ēi, характерное для основ на i, ср. вед. agná, древнеатт. греч. πόλη⁸. Трудно с уверенностью решить, исконны ли эти формы для -i-основ или заимствованы ими через основы на *-(i)jas из основ на -ē⁹. Расширение посредством *-ē можно объяснить, исходя из колебания между предполагаемыми предшествующими формами *-ējē и *-iejē (Stang 1966: 210f): древняя форма локатива *-ēi была расширена элементом -je, абстрагированным от локатива единственного числа основ на ā, и первоначально развилась в *-ējē¹⁰. Затем в отдельных говорах эта форма развивалась по-разному: одни упростили её — *-ējē > *-ēje > лит. -ēje, > латыш. -ē, — тогда как другие сохранили дифтонг, который позднее закономерно изменился в -ie-: *-ējē > *-iejē > -ie. Жемайтское окончание -ie (< ē < *ēje) могло также перейти из основ на *(i)jo в основы на i; в основах на *ijo оно, в свою очередь, могло происходить от основ на ē, которые в жемайтском и латышском языках частично совпадают (Endzelin 1922: 31). Следует предположить такое или сходное развитие, иначе пришлось бы столкнуться с трудностью: расширение посредством *-ē — в абстрактном виде *-jē — в разных областях пришлось бы относить по относительной хронологии к двум весьма удалённым друг от друга моментам: либо ко времени существования *ēi (жемайтские и латышские говоры), либо ко времени существования ié (латышские говоры). Следует, однако, учитывать, что между ними произошло сложное развитие: *ēi > *ei > *ē > ié. Какое бы из предложений ни принять,

⁷ Zinkevičius (1982: 27) erklärt diese Endung als in Analogie zu den i-Stämmen (-i) entstanden, wo sie aber auch (Zinkevičius 1982: 20–21) aus den konsonantischen Stämmen stammen soll. Die beiden Formen lassen sich doch aber unter Heranziehung des Leskienschen Gesetzes lautgesetzlich erklären: -u (< *-ūo < *-ōu), -i (< *-ie < *-ēi). Zumal die Zwischenstufen -uo und -ie verbaut in den lettischen und žemaitischen Mundarten überliefert sind.

⁸Древнее окончание, несомненно, содержится в инфинитивах на *ti, ср. лит. северо-зап.-жемайт. -tę, возвратное -teis.

⁹ Ср. debesesu в катехизисе Мажвидаса, 291₃ (apud Kazlauskas 1958: 82) лок. мн. с окончанием на основе ē- (< *ijā-) при — в синхронном аспекте — i-основе (первоначально s-основа).

¹⁰ Nur so rekonstruiert sie Kazlauskas (1968: 154). Anders Stang (1966: 210).

ZUR VORGESCHICHTE DES INESSIVS

63

следует предположить, что расширение на *-ę́/-ję произошло значительно позднее, чем в местном падеже ед. числа основ на -ā, а именно по аналогии с последними.

2.3. Der Inessiv Plural

Die alte Pluralendung ist in nur wenigen Mundarten erhalten, vgl. šird-išū, rañkosu (Zinkevičius 1966: 237). Hier wurde zunächst die Form der o-, i- und u-Stämme lautlich an den Illativ Pl. angeglichen, und zwar nach der folgenden Analogie zu den ā-Stämmen: Ill. Pl. -osna / Lok. Pl. -osu: Ill. Pl. -uosna (-ysna, -üsna) / Lok. Pl. x, x = -uosu (-ysu, -ūsu → -uose / -uosū nach den o-Stämmen), vgl. Stang (1966: 186, 213, 218)¹¹. Dies ist auch im Lettischen eingetreten, vgl. dārbūos. Bei den -ā-Stämmen ist die alte indogermanische Lok. Pl.-Endung nur in wenigen Mundarten unverändert geblieben, vgl. Tverečius (Otręb ski 1934: 228) šakāšū, -ui, run̄kāšui. -i steht hier in Analogie zu den verkürzten Lok. Sg.-Formen run̄kāi < rañkoje. In den meisten Mundarten und der Hochsprache ist das auslautende -u in den Ausgängen aller Stämme durch das -e des Inessivs Singular, vgl. rañkose, in den anderen wiederum durch das -a des Ill. Pl. ersetzt worden (Stang 1966: 186). Zuerst wurde wahrscheinlich die Pluralform der -ā-Stämme erneuert: rañkosu > rañkose (Ersatz, nicht Addition: **rañkosve), danach dann auch die anderen Stämme. Die Bildungen mit der Erweiterung *-ę́ sind also in den Pluralformen des Inessivs jung.

3. ИНДОБАЛТИЙСКИЙ ПОСТПОЗИТИВ *-ēn

3.1. Следующие соображения приводят к реконструкции инессивного постпозитива прабалтийского языка как *-ēn (< *ḗ):

a) форма инессива ед. ч. vaik-i в тех диалектах, где *-en > i и *-an > u, а также расширенные формы прилагательного, ср. dangųje jis, свидетельствуют в пользу носового согласного в исходе (ср. Stang 1966: 182);

b) интонацию в инессиве ед. ч. основ на *o следует реконструировать как акутовую под воздействием закона Соссюра. Это подтверждается также тем, что во всех формах инессива должно было действовать и правило Лескина (акутированное конечное *-ę́ > -e). Сравним здесь формы винительного и творительного падежей единственного числа основ на -ā: вин. ед. ч. rañką (< *-ań < *-am < *-eh₂m) в противоположность твор. ед. ч. rankà (< *-án < *-ān). Если же предположить, что акутовая интонация возникла только в единственном числе основ на -o уже в результате контракции, мы сталкиваемся с трудностью: другие — не подвергшиеся контракции — формы локатива оканчиваются не на **-ę (< **ēn), а на -e (< *ę < *ēn). Поскольку интонацию можно реконструировать как акутовую, для прабалтийского языка допустимо исходить из *-ēn (Stang 1966: 128).

¹¹ Zinkevičius (1966: 238) dagegen meinte, daß der Lok. Pl. auf -uose auf dem Akkusativ Plural und der Postposition *-ēn beruhe. Diese Meinung hat Stang (loc. cit.) mit schlagenden Argumenten kritisiert. Zu Stangs Erklärung könnte man noch einen formalen Grund hinzufügen: man findet keine Formen vom Typ **ratūose/ **ratuoše (2), wie sie nach Zinkevičius’ Erklärung ähnlich wie im Illativ Plural (s.d.) hätten entstehen müssen. Später schließt sich Zinkevičius (1982: 28) der Meinung Stangs an.

64 |

I L J A S E R Ž A N T

3.2. Далее следует учитывать, что постпозиции в литовском, а также в пралатышском языке подверглись особому ослаблению по сравнению с соответствующими (предлогами или) префиксами, ср. лит. dievóp(i) (не из -piē), латыш. mājup «домой» (< *pi, не *-pie, которое дало бы > **-pi) в противоположность priē / (pie), латыш. pie, слав. прu, лит. raṅkon(a) в противоположность лит. nuõ, латыш. nùo, слав. на. Закон Лескина не объясняет это ослабление, поскольку все только что упомянутые слова имеют циркумфлексную интонацию. Это ослабление должно быть очень древним, поскольку оно отражает индоевропейское чередование гласных. Литовско-латышское nuo в обоих языках сократилось бы до nu, а не до -na. Форму *na можно объяснить как балтийскую полную ступень к *nō, понимаемому как ступень удлинения (< (?) *noH, *nō). К этой группе относится также индоевропейское *som «вместе», которое в префиксальной форме у существительных в литовском, латышском и славянском языках имеет полную ступень, ср. лит. sañdas, латыш. sùods (< *sā́nds), а в остальных случаях — латышский префикс sa- (< *sam-), слав. сѫдъ, в противоположность препозитивной форме литовского su (латыш. ar — неродственное слово) и слав. съ. По аналогии с этим для хорошо засвидетельствованного в латышском префикса je- (< *en-) следовало бы ожидать ослабленную постпозицию, а именно *-in (< *-n), представленную также в литовском предлогом į¹². Однако мы имеем *é < *-én. Этот факт, во-первых, говорит против этимологической связи *-é с индоевропейским *en и латышским ie-, а во-вторых, свидетельствует о том, что образование инессива ед. ч. основ на ā следует вывести за пределы этой системы чередования, поскольку оно, как показано в 1.1 и 1.3, было унаследовано уже в этой форме из праязыка.

4. ВНЕБАЛТИЙСКИЕ СООТВЕТСТВИЯ

4.1. Внутриязыковое исследование форм локатива и инессива в балтийских языках показывает, что форма инессива единственного числа основ на -ā (а также основ на -ē и < *-ijā) значительно древнее остальных форм инессива. Она восходит ко времени до утраты ларингалов. От этой формы элемент *-é (или, в абстрактном виде: -je) распространился на все остальные окончания локатива, и так в прабалтийском возник «маркированный локатив», то есть инессив. Вопрос о происхождении и этимологии этой постпозиции до сих пор не решен. Stang (1966: 182) связывает её с предлогом *h₁(e)i(ī) (латыш. ie-kšā, греч. ἐν, εἰς, лат. in и др.). Однако трудность заключается в том, как отмечает и сам Stang (loc. cit.), что для нашей постпозиции на основании акута необходимо реконструировать долготу (*ēn) (3.2). Но предлог *en в такой форме в индоевропейском языке не встречается.

4.2. Здесь, исходя из первоначального распределения (только локатив ед. ч. основ на -ā¹³) и звукового облика¹⁴, я хотел бы установить прямую связь балтийской постпозиции *ēn

¹² Girdenis (1980) stellt fest, daß in der Mundart bei Kretinga (im Ziwatas, XVIII Jh.) für die aukšt. Präposition į die Präposition y gebraucht wird, die auf *en zurückgeht. Daneben, jedoch seltener, kommt auch i = aukšt. į vor. Diese Allomorphie bezeugt m. E. nur, daß in dieser Mundart die ursprüngliche Verteilung der Voll- (*en) und Nullstufe (*n̥) nicht mehr aufrechterhalten ist.

¹³ В древнеиндийском постпозиция -ām первоначально встречается также при основах на ī (devyām) и в местоимениях (tāsyām). Основы на -ī в балтийских языках не сохранились, а местоименное склонение в балтийских языках в локативе ед. ч. было заменено именным (Stang 1966: 244-245).

¹⁴ Urbaltisches auslautendes *-m wird lautgesetzlich zu *-n (Stang 1966: 114).

ZUR VORGESCHICHTE DES INESSIVS

65

Связать это с древнеиндийской постпозицией -ām (ср. др.-инд. śénā (ж.) «войско», мест. ед. śénāy-ām), причем в качестве общей исходной формы следует реконструировать праиндоевропейское *ēm. То, что эта постпозиция встречается только в этих двух языковых семьях, можно объяснить тем, что до распада праязыка она употреблялась лишь факультативно наряду с формой локатива без постпозиции, как приходится предполагать и для прабалтийского и даже для пралитовского и пралатышского языков, — вероятно, она служила для уточнения пространственных отношений.

4.3. В пользу древности расширения -ām в индийском говорят следующие факты:

a) расширенная форма обязательна не только в классическом санскрите, но и в ведийском в местном падеже единственного числа основ на -ā. Как правило, более поздние расширенные формы других падежей встречаются лишь в одном из двух языков;

b) die bisherige Erklärung (Wackernagel–Debrunner 1930: 121; Thumb-Hauschild 1959: 46–7) des indischen Elements -ām (in senāyām), die von einer etymologischen Zugehörigkeit zur avestischen Postposition (im Indischen Prä- und Postposition) -ā / ā ausging, stößt auf erhebliche Schwierigkeiten, und zwar muß diese Hypothese von einer doppelten Erweiterung – zunächst um -ā (das auch im Avestischen als Post- und Präposition bzw. Präfix fungiert), dann noch um ein unklares -am –, ausgehen. Bei einer solchen, erst indischen Kontraktion sollte prinzipiell auch die zweisilbige Lesung in den vedischen metrischen Texten auftauchen, da ja hier chronologisch viel frühere, indogermanische Kontraktionsfälle (z.B. Genetiv Plural *-o-om > *-ōm) zum Teil noch zweisilbig sind. Dies ist jedoch nicht der Fall. Oldenberg (1888: 185) erwähnt in seiner Liste aller Fälle, bei denen die zweisilbige Lesung im Vedischen vorkommt, den Lok. Sg. nicht.

В то время как в индийском только форма местного падежа единственного числа основ на -ā- и -ī содержит постпозицию *-ēm¹⁵, а другие формы локатива лишь изредка уточняются с помощью -ā, например вед. мест. мн. ápsv-ā, в иранском и прежде всего в древнеперсидском аналогичным образом, как и в балтийском, с помощью этой последней постпозиции сформировался «инессивный» ā, о чем свидетельствует то, что постпозиция -ā в древнеперсидском стала обязательной при большинстве окончаний локатива. Следовательно, по-видимому, в авестийском и древнеперсидском в местном падеже ед. числа основ на -ā постпозиция -ā вытеснила более древнюю постпозицию *-ēm, унаследованную в этой форме еще от индоевропейского > **-ām.

5. ИТОГИ

Исследование прабалтийского локатива ед. числа основ на -ā приводит к следующим результатам:

1) Сохранение довокалического сандхи-варианта морфемы локатива *-eh_₂i-V именно в довокалической позиции указывает на то, что форма инессива ед. числа основ на -ā в балтийском очень древняя.

2) Для прабалтийского языка необходимо реконструировать нерасширенное окончание на основании форм адессива

¹⁵ Möglicherweise enthält nach Wackernagel–Debrunner (1930: 121) die Form des D. Abl. Instr. Du. auf -bhyām ebenfalls diese Postposition.

66 |

ILJA SERŽANT

как *-ai (1.2). К сожалению, характер интонации определить невозможно. Однако можно предположить, что здесь имелось в виду циркумфлектированное *-ai. В таком случае это окончание продолжает индоевропейское локативное окончание *-eh₂-i перед паузой или согласным.

3) Сравнительно-историческое сопоставление всех современных форм инессива показало, что форма инессива ед. ч. основ на -ā является древнейшей и что она послужила исходным пунктом для распространения абстрагированной послеложной частицы *-ḗ или -ie.

4) Пункты 1 и 3 позволяют соотнести форму инессива ед. ч. на урбалт. *-ājēn с древнеиндийской формой локатива на -āyām на основании фонетического и дистрибутивного соответствия. Для этого необходимо предположить, что древнеиндийское распределение послелогов -ā и -ām, в отличие от иранских языков, является первоначальным (lectio difficilior), что обобщение послелога -ā в иранском языке для маркированного локатива основано на более поздней аналогии, а также что нерасширенная форма локатива всё ещё сохранялась в индоиранском.

BIBLIOGRAPHIE

ARUMAA, P. 1930: Litauische mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend. In: Eesti Vabariigi Tartu Ülikooli Toimetused. Acta et Commentationes Universitatis Tartuensis, B Humaniora XXIII. Dorpat (Tartu).

ENDZELIN, J. 1922: Zur baltischen Deklination der „ablautenden“ (i)jo-Stämme. Kuhns Zeitschrift 50, 13–35.

ENDZELIN, J. 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas valsts izdevniecība.

GIRDENIS, A. 1980: Dėl vieno prielinksnio formos XVIII a. šiaurės žemaičių kretingiškių tarmėje. Baltistica 16 (2), 111–115.

KAZLAUSKAS, J. 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius: Mintis.

MAŽIULIS, V. 1970: Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai (Deklincija), Vilnius: Mintis.

ME = Mülenbachs-Endzelīns: K. MÜLENBACHS, Latviešu valodas vārdnīca. Rediģējis, papildinājis, turpinājis J. ENDZELĪNS. 2. negröts izdevums. 6 Bde. Čikāga: Baltu filologu kopa, 1954.

OLDENBERG, H. 1888: Die Hymnen des Rig-Veda. Met­rische und textgeschichtliche Prolegomena, Berlin: Wilhelm Hertz.

OTRĘBSKI, J. 1934: Wschodniolitewskie narzecze Twereckie. Część I: Gramatyka, Kraków: PAU.

RIX, H. 1976: Historische Grammatik des Griechischen. Laut- und Formenlehre, Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft.

ROSINAS, A. 1999: Ines yvo ir adesyvo formų kilmės ir raidos klausimu. Baltistica 34 (2), 173–183.

SERŽANT, I. 2003: Intonationen in den suffixalen und Endsilben im Lettischen. Synchronie und Diachronie. Baltu filoloģija 12 (1), 83–123.

SERŽANT, I. 2004 К вопросу об образовании адессива. Acta Linguistica Lithuanica 51, 49–57.

STANG, Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo etc.: Universitetsvorlaget.

THUMB–HAUSCHILD 1959: Handbuch des Sanskrit. Eine Einführung in das sprachwissenschaftliche Studium des Altindischen von Albert Thumb. II. Teil: Formenlehre. Dritte stark umgearbeitete Auflage von Richard Hauschild, Heidelberg: Winter.

TOPOROV, V. V. 1968: Локатив в славянских языках, Москва: Наука.

VIDUGIRIS, A. 1959: Kai kurios Zietelos tarmės ypatybės. Lietuvių kalbotyros klausimai 2, 195–230.

WACKERNAGEL–DEBRUNNER 1930: Altindische Grammatik von Jacob Wackernagel. III. Band: Nominalflexion–Zahlwort–Pronomen von Albert Debrunner und Jacob Wackernagel, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht.

ZUR VORGESCHICHTE DES INESSIVS

67

Vanags, P. 1994: Die Entwicklungstendenzen der Kasusendungen in den ältesten lettischen Sprachdenkmälern. Linguistica Baltica 3, 121–130.

Zinkevičius, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis.

Zinkevičius, Z. 1982: Lietuvių kalbos postpoziciniai vietininkai. Baltistica 18 (1), 21–38.

Zubátý, J. 1896: Baltische Miszellen. Indogermanische Forschungen 6, 269–307.

Ilja A. Seržant

Gauta 2004 11 04

Universität zu Köln

Institut für Linguistik

Historisch-Vergleichende Sprachwissenschaft

D-50923 Köln

[email protected]