ŽODŽIŲ FORMOS IR JŲ VARTOSENA LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

Z. ZINKEVIČIUS

ЯЗЫК ПЕСЕННИКА С. М. СЛАВОЧИНСКОГО (1646 Г.)

Эту статью автор посвящает памяти первого исследователя песенника, проф. д-ра Юргиса Лебедиса

Язык песенника С. М. Славочинского исследователи считают смесью различных диалектов. В академической истории литовской литературы говорится, что, хотя в песеннике «ощущается основа жемайтского диалекта, здесь ясно видны попытки сочетать элементы различных диалектов, сделать песенник доступным для как можно более широких слоёв литовских читателей»¹.

Подготовивший факсимильное издание песенника и ставший его первым исследователем проф. д-р Юргис Лебедис пишет, что «диалектная основа песенника не очень заметна, не сразу бросается в глаза, но всё же легко различима. Многие фонетические, морфологические, отчасти также лексические и синтаксические особенности связывают песенник с жемайтским диалектом»². Указав характерные особенности жемайтского диалекта, исследователь заключает, что «переводчик был жемайтом-дунининком, но он колебался, либо его работу исправляли другие»³. Выявив в песеннике некоторые элементы восточноаукштайтского диалекта, Ю. Лебедис предполагает, что «вполне возможно, что переводчик песенника, пользуясь словарём К. Сирвидаса, иногда не умел отличить диалектную фонетику или бессознательно поддавался внушению и брал слово из словаря в той форме, в какой оно там было»⁴. Констатировав, что «немало фонетических и отчасти морфологических особенностей песенника характерны для переходных диалектов»⁵, автор делает следующий вывод: «При подготовке песенника стремились приспособиться к как можно большему числу жителей. Сам переводчик, не говоря уже о возможных его редакторах, вероятно, знал не только свой собственный диалект. Следует полагать, что хотя бы поверхностное знакомство с другими диалектами, желание быть более широко читаемым, а также пример предшествующих писателей помогли сгладить диалектные особенности. Непоследовательность и колебания можно объяснить и тем, что не было твёрдого критерия, установленной нормы литературного языка»⁶.

Ю. Пальёнис, в целом соглашаясь с выводами Ю. Лебедиса, констатирует, что «в языке песенника имеется немало диалектной смеси: элементы жемайтского диалекта дунининков, западноаукштайтского, особенно вялюонского, среднеаукштайтского и восточноаукштайтского диалектов»⁷.

¹ История литовской литературы. I. Эпоха феодализма. Под редакцией проф. К. Корсакаса. Вильнюс, 1957, с. 151.

² Ю. Лебедис, Песенник 1646 года. – С. М. Славочинскис, Песни, соответствующие католической вере, 1646. Факсимильное издание. Вильнюс, 1958, с. 20.

³ Ю. Лебедис, там же, с. 21.

⁴ Там же, с. 24.

⁵ Там же.

⁶ Там же, с. 24–25.

⁷ J. Palionis, Lietuvių literatūrinė kalba XVI–XVII a., Vilnius, 1967, p. 90.

137

Именно отмеченная исследователями смесь диалектов в песеннике С. М. Славочинского заинтересовала автора этой статьи и побудила его специально изучить язык песенника в данном аспекте⁸, выявить имеющиеся элементы отдельных диалектов, локализовать их, осветить сам процесс перевода песен и подготовки песенника к печати и, наконец, определить значение песенника для истории литовского языка и исторической диалектологии. Автор надеялся, что сопоставление локализованных диалектных элементов песенника середины XVII века с соответствующими диалектными данными наших дней позволит лучше понять возникновение и развитие некоторых явлений литовского языка.

Элементы жемайтского диалекта

Следует согласиться с выводом более ранних исследователей, что переводчик песенника был жемайтом. В песеннике представлены следующие особенности жемайтского диалекта:

1. Употребляются согласные t, d вместо аффрикат č, dž перед древним кратким гласным *a, например: n. pl. medey II 109₁₁ ‘деревья’, ʒodey II 29₁₇ ‘слова’, i. pl. Erβkieteys II 84₂ ‘терниями’, peteys I 97₁₈ ‘плечами’, žodeys I 18₉ ‘словами’, a. sg. f. ne turinte II 10₁₀ ‘не имеющую’, Priderante I 3₁₅ ‘подобающую’, 3. praes. gieyd I 131₂₈ ‘желает’, Jaut II 29₈ ‘чувствует’, kient I 92₄ ‘страдает’, refl. glaudes II 6₂₁ ‘прижимается’, 2. pl. praes. kientete II 20₂₃ ‘страдаете’, adv. didey II 12₂₅ ‘великим образом’, kartey I 88₉ ‘горько’, /skaystey II 5₂₃ ‘ясно’. Ср. также a. sg. m. kiantanti I 87₇ ‘страдающего’, g. pl. refl. meldénčiuße I 140₄ ‘молящихся’, то есть молящихся (мн. ч.), d. pl. m. meldéntiems II 82₂₃ ‘молящимся’, a. pl. m. iautančius II 102₂₆ ‘чувствующих’, kientančius II 4₁₆ ‘страдающих’, a. pl. f. Gieydénčias II 110₁₅ ‘желающих’. Всего в песеннике имеется 51 пример, сохраняющий «жемайтский звуковой закон». Примеров с t, d перед древним *ā и задними гласными, имеющихся в западной части современного жемайтского диалекта, в песеннике нет.

2. Вместо дифтонгов uo, ie в песеннике часто употребляются «дуниннинкские» монофтонги ū, ī, например: a) g. sg. gluśnio II 60₂₃ ‘ивы’, a. sg. kuodeli I 66₁₇ ‘кудель’, a. pl. obulus I 65₁ ‘яблоки’, 3. praet. pule I 53₁₇ ‘упал’, i. pl. /słutomis I 78₁₇ ‘метлами’, 2. sg. praet. ßlußtey II 76₁₀ ‘вытер’; b) g. sg. Diwa II 126₁ ‘Бога’, inf. gidot I 42₂₁ ‘петь’, ißkoti I 131₁₇ ‘искать’, g. sg. Iwos I 15₁₃ ‘Евы’, l. sg. lipßnoy I 129₁₅ ‘в пламени’, a. pl. f. ißlitas II 27₂ ‘вылитые’, g. pl. pitu I 148₁₃ ‘юга’, prip II 26₁₂ ‘перед’, l. sg. filwarte II 9₂₅ ‘скорби’, a. sg. ßniga II 23₉ ‘снег’, adv. ßiedina I 71₉ ‘сегодня’, praep. tis I 25₈ ‘к’, adv. Tifey II 90₁₃ ‘прямо’, l. sg. winibiey I 129₁₉ ‘в единстве’; c) i. sg. m. tu I 103₁₆ ‘тем’, n. pl. m. Ti II 44₁₈ ‘те’, g. sg. ßalis II 104₁₃ ‘страны’, 3. fut. Ißlußus I 30₁₀ ‘избавит’, 1. sg. refl. iaučius II 55₂₀ ‘чувствую’, 1. sg. fut. Raßiut I 65₁₃ ‘напишу тебе’ (~ rašiuo t[i]). Всего в песеннике насчитывается около трех с половиной сотен примеров с ū, ī вместо uo, ie⁹. Слова gluśnis, Ieva, kuodelis, pietūs, sielvartas, šluota, šluostyti, ties и формы настоящего времени глагола likti записываются только по-жемайтски. Верхнелитовских вариантов этих слов и форм в песеннике нет. Также преобладают жемайтские варианты слов ieškoti, liepsna, глагола

⁸ Объектом исследования послужило фототипическое издание 1958 года, выпущенное Й. Лебедисом. Недостающие в нем страницы восполнены фотокопией, сделанной с микрофильма полного экземпляра из библиотеки Оссолинских во Вроцлаве (Польша), хранящегося в библиотеке Академии наук Литовской ССР.

⁹ Точное число указать невозможно, поскольку некоторые формы допускают двоякое толкование: например, в окончании инфинитива возвратной формы -tis (например, girdėtis I 139₂₁ ‘слышаться’) можно усмотреть не только жемайтское -tis (= верхнелитовское -ties), но и верхнелитовский вариант -tis.

138

«pulti» формы настоящего времени, соответствия местоимений 1-го лица ед. ч. м. р., возвратных глаголов 1-го лица ед. ч., возвратных полупричастий мн. ч. м. р. и некоторых других окончаний.

3. Гласные o, ė нередко дифтонгизируются, например: a) g. sg. m. Tuo I 72₂₀ ‘того’, g. sg. f. tuos I 77₈ ‘той’, n. pl. f. tuos I 44₁₂ ‘те’, 1. pl. tupuoße I 105₁₁ ‘губами’, 3. praes. šildot I 59₂₁ ‘греет тебя’ (~ šildot [i]); b) 3. praes. Biega I 19₂₀ ‘бежит’, inf. dieti II 31₃ ‘класть’, 3. praet. ieme II 14₁₅ ‘взял’, 1. sg. fut. girdiesiu II 48₂₀ ‘услышу’, 3 praet. kwiepawa I 62₁₇ ‘дышал’, 1. sg. mieble II 58₁ ‘удобрил’, 3. praes. nier II 82₁₅ ‘нет’, g. sg. pawießio II 64₁₉ ‘тени’, g. sg. Tiewa I 74a₁₈ ‘отца’, a. pl. vąmušieius II 26₆ ‘убийц’, n. sg. m. wietringas II 40₂ ‘ветреный’, n. pl. žwieris II 66₁₂ ‘звери’; c) n. sg. Duktie I 104₁₉ ‘дочь’, g. sg. garbies II 53₁₃ ‘чести’, 1. sg. žiamiey II 10₂₂ ‘на земле’, d. pl. žmoniems I 98₄ ‘людям’, 1. pl. žiamieſa I 99₂ ‘на землях’, 3. refl. Iauties I 87₁₉ ‘чувствовал себя’, 2. pl. refl. wadinaties II 9₂₀ ‘называетесь’. Дифтонгизируется значительно чаще гласный ė. Только в позиции не после k, g, š, ž (после этих согласных буква i может служить знаком мягкости) найдено 159 примеров. Дифтонгизация гласного o встречается значительно реже: всего обнаружено лишь 12 примеров, все они с o > uo в флексии или, соответственно, в односложных формах местоимений.

4. С ą, ę, y, į обращаются в целом по-жемайтски: в корнях слов и окситонных окончаниях носовой элемент сохраняется, а в баритонных окончаниях его обычно нет.

Древние носовые гласные ą, ę в корнях и окситонных окончаниях обозначаются буквами ą, ę либо ą, ę с «поперечной чертой» (из-за технических затруднений в примерах этой статьи мы заменяем их на ą, ę), а также буквосочетаниями an, en (редко)¹⁰, например: a) adv. drąſey II 58₂₆ ‘смело’, a. sg. įgałti II 24₁₉ ‘испугать’, inf. gražinti II 99₂₀ ‘вернуть’, 1. sg. fut. ne ikanſiu I 64₁₅ ‘не закопаю’, i. pl. kaſnays II 19₂ ‘с крошками’, a. pl. ſpaſtus II 93₂₅ ‘ловушки’, 3. praet. taſi I 91₅ ‘таскал’; b) 3. praes. ne dręſ I 76b₆ ‘не осмеливается’ (~ nedreſa), Grež II 6₂₁ ‘сверлит’, inf. Kieſt I 155₂₂ ‘терпеть’; c) a. sg. amą I 45₁₃ ‘того, его’, kure I 93₁₂ ‘которую’, g. sg. manęs I 67₄, tawes I 17₅ ‘тебя’, ſawes I 17₆ ‘себя’, n. sg. m. neſąs I 121₂₂ ‘несущий’, n. pl. m. ſergą II 114₁₁ ‘больные’. Местами, особенно в текстах готическим шрифтом, «поперечная черта» отпечатана неясно, значительно или почти полностью осыпалась. Явное исключение составляют формы единственного числа аллатива manęsp, tawęsp, sawęsp, которые систематически пишутся без знака назализации, то есть manęſp, tawęſp, ſawęſp (почему?), хотя соответствующие формы родительного падежа manęs, tavęs, savęs обычно имеют знак назализации (по крайней мере 104 примера из 110)¹¹.

В баритонных окончаниях вместо древних ą, ę обычно пишутся буквы a, e без какого-либо знака назализации. Среди имеющихся в песеннике примерно 1200 примеров окончания -ą винительного падежа единственного числа именных слов найдено всего около десятка, которые можно заподозрить в наличии «поперечной черты», однако и эти примеры не вполне ясны: либо эта черта нечеткая (пожалуй, наиболее четкая в слове wargą I 135₁₇), либо это могут быть и формы родительного падежа множественного числа (например, Teyſingą I 93₅, Piktą I 99₁₅ ‘праведных?’, ‘злых?’) с окситонным окончанием -ų, которое в песеннике нередко обозначается как -ą (точнее, как a с «поперечной чертой»). Несколько чаще встречается обозначенное носовой буквой окончание -ę винительного падежа единственного числа основ на ė: 53 случая (не все одинаково ясные) из почти 300 имеющихся примеров. Однако и здесь, как видно, явно преобладает -e ‘-ę’ (около 82% всех примеров). То же относится и к ę прошедшего вре-

¹⁰ О смешении графем ą, ę и an, en ср. написания šiediena I 71₄ или šiedina I 71₉, ‘сегодня’ (22 примера), Neſąg II 49₅ ‘понесет’ (~ nesang), tęn I 117₁₃ ‘там’ (по нескольку десятков примеров), 3. praet. Kienėta II 75₂₈ ‘страдал’.

¹¹ Совершенно ясную букву ę (без каких-либо следов знака назализации) имеют лишь три примера родительного падежа (I 127₁₀, II 43₁₃, 119₁₀); у других трех черта могла осыпаться. Тем не менее эти три примера с e, если только это не корректурная ошибка, могли бы свидетельствовать о том, что в говоре переводчика в то время имелся баритонный вариант manęs, tavęs, savęs с кратким гласным, повсеместно закрепившийся в современном жемайтском диалекте.

139

…в окончаниях причастий: из найденных 145 примеров окончания -ęs в n. sg. 134 написаны с ясно выраженным -es или -ias (без знака назализации или его следов), все 25 найденных примеров окончания -ę в n. pl. написаны с -e или -ia (отпадения «поперечной черточки» не замечено)¹². Форм баритональных причастий настоящего времени с окончаниями -ąs, pl. -ą вовсе не обнаружено.

Итак, в родном говоре переводчика, как и у современных жемайтов, в баритональных окончаниях уже имелся краткий деназализованный гласный a, e¹³.

Носовые гласные u, i в Гисмейне обозначаются буквами u, i (типография не располагала буквами ų, į или ų, į с «поперечной черточкой»); иногда — сочетанием букв с n, вместо ų также пишется ą (точнее, a с «поперечной черточкой»).

Старинные формы с ų в корнях слов обнаружены только у глагола siųsti — всего 8 форм, из которых в 7 вместо ų стоит сочетание букв un, например: 2. sg. imp. Siun/k II 10₂₁ ‘пошли’, n. sg. m. siun/damas I 122₁₂ ‘посылая’. Одна форма написана с ū (n. sg. m. Siū/ftas I 3₇ ‘посланный’), но это равнозначно un, поскольку в Гисмейне вместо n и m часто ставится похожий на циркумфлекс знак над предшествующей гласной (нередко он отпечатан нечетко и напоминает черточку), например: ant dāgaus I 132₂₈ ‘на небе’, potā I 146₄ ‘после того, то есть потом’, n. sg. f. fūwēta I 130₂₈ ‘святая’, 3. praes. trē I 144₁₃ ‘треплет’ (~ trem), i. sg. sunū I 132₈ ‘сыном’ (~ sūnum), inf. palikfmit I 137₂ ‘развеселить’.

В окситонных окончаниях пишется u или ą (то есть a с «поперечной черточкой»). Последнее написание отмечено даже в 89 случаях, например: g. pl. ią I 126₂ ‘их’, kalbą I 96₁₂ ‘языков’, fūtįną I 92₅ ‘слабых’, pikčiau II 5₁₁ ‘худших’, Tą weykalą II 57₇ ‘тех произведений’, werkfmingą funą I 29₁₆ ‘плачевных сыновей’, tarp žmonią neteyfingą II 10₂₇ ‘между людьми неправедными’, 3. cond. ne pražūtą II 9₁₆ ‘чтобы не погибли’, Kad trintą piktybes I 8₁ ‘чтобы уничтожили злодеяния’. По-видимому, поскольку в типографии не было буквы ų, вместо нее стали употреблять похожую на нее a с «поперечной черточкой». В баритонных окончаниях пишется u. С ą (точнее, с a и «поперечной черточкой») отмечено только 6 примеров, которые следует считать ошибкой переводчика или опечаткой. Различие между баритонами и окситонами особенно хорошо видно в таких написаниях, как Del tą žodžių II 25₁₀ ‘из-за тех слов’. В баритонных окончаниях гласный u был кратким¹⁴.

Старинный носовой гласный į — как ударный, так и безударный — обозначается буквой i (буквы į или ее замены нет), например: a) 3. praet. drifja I 76a₁₄ ‘осмелился’, Pažįft I 43₂₆ ‘узнаёт’ (примеров с корневым į ‘в’ — 17)¹⁵, b) n. sg. m. galis I 146₁₆ ‘способный’, ftowis I 156₁ ‘стоящий’ (всего 10 примеров причастного окончания -is ‘-ęs’; примеры n. pl. m.

¹² Эти данные подтверждают предположение автора настоящей статьи о том, что современное жемайтское окончание nom. pl. -e (на юго-востоке произносится -en) является вторичным и было перенесено из возвратных глаголов; см. Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, p. 77—78.

¹³ Их краткость подтверждается стихосложением: окончания строк песнопений -ą ‘-ą’, -e ‘-ę’, -es ‘-es’ рифмуются с окончаниями других падежей или лиц, содержащими краткие гласные a, e, например: a. sg. f. pamatitá I 23₁ ‘увиденную’ рифмуется с n. sg. f. pripildyta ‘наполненная’, a. sg. f. wifa II 103₁₅ ‘всю’ — с 1. sg. akyfa ‘в глазах’, a. sg. motiná II 58₂₁ ‘мать’ — с 3. praes. gina, a. sg. apsakima ‘рассказ’ — с 1. pl. fut. žinoſima ‘будем знать’, per bukliſtę I 115₆ ‘через хитрость’ — с voc. sg. Chriſte ‘Христе’, n. sg. m. atmines I 56₈ ‘вспомнивший’ — с a. pl. gimines, n. sg. m. apturėias II 35₁₈ ‘получивший, то есть обретший’ — с n. sg. abgineias ‘защитник’.

¹⁴ Ср. рифмовку a. sg. Sunu II 103₂ ‘сына’ с i. sg. kunu, g. pl. numiruſiu II 64₂₄ ‘умерших’ с 1. sg. fut. buſiu ‘буду’.

¹⁵ В говоре переводчика į имелось (возможно, факультативно) и в формах будущего времени, например: 3. as. fugražis II 52₁₆ ‘вернет’, 2. sg. pažįfi II 43₁₇ ‘узнаешь’, 2. pl. pažįfit II 16₁₂ ‘узнаете’. Ср. рифмовку 1. pl. įppažįfime II 37₁₃ ‘исповедаем’ с sakįfime ‘будем говорить’. В Гисмейне встречаются также n. pl. m. refl. Rupidamis II 26₂₃ ‘заботясь’ (~ жем. rūpīdamis), 3. cond. garbitu II 96₇ ‘чтобы прославили’ (~ garbitų). Однако последний пример в исправлениях опечаток исправлен на garbitų, то есть «чтобы прославили».

140

не обнаружено), c) a. sg. dali I 104₂₂ ‘часть’, gimuƒi I 22₁₇ ‘родившаяся’ (a. sg. -i ‘-и’ — много примеров).

Из рифм видно, что в окситонных окончаниях причастий был долгий гласный, а в баритонных — краткий, например, n. sg. m. galis II 103₂₆ ‘может’ рифмуется с g. sg. dalis ‘части’ (~жем. dalis), но turis II 70₁₃ ‘имеет’ — с n. sg. m. kuris или II 58₁₀ с a. pl. duris¹⁶. Был ли долгий гласный произнесён с носовым оттенком, по написанию неясно. Однако предполагать такое произношение заставляет современный южножемайтский диалект, с территории распространения которого происходил переводчик.

Отдельно следует рассмотреть предлог и приставку į. Вместо современного предлога į в песеннике употребляется ing (59 примеров). Других вариантов нет. Приставка į- перед смычными согласными пишется как į-, например, inf. įleyƒti I 106₁₈ ‘впустить’, 1. sg. cond. imaničiau II 24₂₁ ‘я мог бы’, 3. praet. inika I 75₈ ‘впал’, a. sg. f. irūƒtintas II 5₄ ‘разгневанная’, 3. praet iƒaki I 76a₁₈ ‘приказал’, 1. sg. praet. Iweykiau II 5₁₀ ‘я победил’, 2. sg. imp. Ižwelk II 5₅ ‘взгляни’ (всего 51 пример). Также į- пишется перед k, g, например, 3. praet. ne įkalbina I 78₃ ‘не уговорил’, n. sg. m. įkankintas I 100₁₇ ‘измученный’, ikáršintas II 78₁₅ ‘приведённый в ярость’, 1. sg. fut. ne įkanƒiu I 64₁₅ ‘не укушу’, 3. praet. įgawa I 141₁₈ ‘получил’, inf. įgiti I 60₁₈ ‘обрести’, n. sg. m. Igundes I 25₂₂ ‘привыкший’ (всего 50 примеров). Перед t, d пишется in-, например, 2. sg. imp. inteyk I 124₁₇ ‘вручи’, 3. praet ne intikieia I 118₁₄ ‘не поверил’, intiká II 70₁₅ ‘понравилось’, indeia I 85₁₁ ‘положил’, n. sg. f. indeta II 119₁ ‘положена’. Исключение составляют лишь три примера (из 42), а именно n. sg. f. itikuƒi II 104₂₄ ‘поверившая’, a. sg. m. itikuƒi I 105₅ ‘поверившего’, a. pl. m. itikinčius I 3₁₃ ‘убеждающих’ (в двух остальных примерах глагола įtikti употребляется in-). Перед губными согласными имеется лишь один пример: n. sg. f. impinta I 110₁ ‘вплетённая’.

Поскольку современные жемайты не имеют глагольной приставки in-, а перед всеми согласными ввели вариант без n, положение, зафиксированное в песеннике, можно считать более ранним, отражающим определённую фазу распространения варианта į- в позиции перед смычными согласными. Возможно, в говоре переводчика перед смычными, особенно t, d, факультативно ещё употреблялись оба варианта. Можно усмотреть и влияние других диалектов и письменных памятников; ср. предлог ing ‘в’ (его употребляли M. Mažvydas, J. Bretkūnas, M. Daukša, M. Petkevičius, K. Sirvydas) наряду с приставкой į- перед согласными k, g.

5. В песеннике часто по-жемайтски сокращаются окончания, например, n. sg. m. wakars I 50₂₁ ‘вечер’, 3. praes. kient I 92₄ ‘страдает’, wadin I 129₁₀ ‘называет’ (в нерифмованном тексте), Gul I 46₉ ‘лежит’, atio I 103₂₁ ‘приходит верхом’, wießpatau I 130₂₆ ‘господствует’ и многие другие.

6. Употребляются жемайтские формы местного падежа единственного числа существительных i-, соответственно (i)ia-основ, например: a) daley II 129₃ ‘в части’, ßalley II 110₂₁ ‘в стороне’, śirdiey II 28₂ ‘в сердце’, vgniey I 133₁₃ ‘в огне’, b) daržialey II 78₁₅ ‘в саду’, kieley II 34₄ ‘на дороге’, mediey I 64₁₂ ‘на дереве’, łowney I 38₅ ‘в постели’, truputiey I 152₃₁ ‘понемногу’, žodiey I 145₆ ‘в слове’ (всего около 40 примеров). Следует отметить, что в песеннике систематически сохраняется йотация окончания, которой в современном жемайтском диалекте уже нет.

7. Встречаются жемайтские формы местного падежа множественного числа: a) žodžiuƒe II 16₂₄ ‘в словах’ (единственный пример), b) Sirdeleƒa I 144₈ ‘в сердцах’, vgnieƒa II 115₂₁ ‘в огнях’ (форм с -ieƒa — 4 примера). Помимо местного падежа, окончания основы на ė иногда имеют формы единственного творительного и множественного творительного падежей по парадигме основ на i:

¹⁶ Краткий гласный, конечно, был и в окончании a. sg.; ср. рифму a. sg. m. dideli I 91₁₇ ‘большого’ с voc. sg. ƒuneli ‘сыночек!’, a. sg. ißminti II 102₁₁ ‘мудрость’ с inf. atminti, a. sg. ƒunwertoi I 99₉ ‘создателя’ (~sutvertojį) с 2. sg. praes. nesioi ‘носишь’.

141

a) širden I 81₇, 12₄₁₈, II 79₂₂ «в сердце, в сердце», b) širdiemis I 35₂₁, širdėmis I 5₂₀ «сердцами» (приведены все замеченные примеры).

8. Именительный падеж единственного числа прилагательных в превосходной степени имеет окончание -is, например: didžiaufis I 89₁₄ «величайший», galingaufis I 73₁₇ «могущественнейший», βwenčiaufis II 80₂₀ «святейший» (много примеров).

9. Формы местоименной основы ana- (f. anā-) имеют значение местоимения третьего лица, например: ju ānu waykśćioti II 46₇ «ходить с ним», anam dekawokiam I 36₁₂ «давайте благодарить его», Aukfas ano karalifte I 35₆ «золото (есть) его царство».

10. Употребляется жемайтское окончание дательного падежа множественного числа -ims «-iems» у местоимений и прилагательных общего рода, а также у действительных причастий мужского рода, например: a) Anims II 29₂₀ «тем, им» (~ anims), ims I 79₈ или iims I 143₁, ijims I 126₅ «им», Kurims II 44₃ «которым», tims I 113₂ «тем», wijims I 8₁₅ «всем», b) Aklims II 90₁ «слепым», Giwenantims I 15₁ «живущим» (всего 13 примеров).

11. Жемайтские формы местоимений мужского рода в винительном падеже множественного числа (типа anūs «тех, их»), например: anus I 38₂, ius I 68₂₁ «их», kurius I 148₉ «которых», tus I 14₁₇ «тех» (всего 36 примеров). Соответствий в верхнелитовском языке (anuos, juos …) вовсе нет.

12. Жемайтская форма родительного падежа множественного числа числительного abu — abiu I 143₁₈ «обоих» (~ abijų). Верхнелитовского соответствия abiejų нет.

13. Жемайтская форма повелительного наклонения двойственного числа 2-го лица eykiau II 117₁₄ «идите вдвоём». Других форм двойственного числа глагола не замечено.

14. Местами употребляются жемайтские переделки атематических глаголов: 3-е лицо настоящего времени, возвратная форма atliktafe I 153₁ «остается» (~ atliektafe), причастие настоящего времени, винительный падеж множественного числа, мужской род Ateytančius II 97₂₆ «приходящих».

15. Формы настоящего времени глаголов с i-основой нередко заменяются формами с (i)a-основой, например: 1-е лицо единственного числа Nenoru II 14₂₄ «не хочу», turu II 46₁₃ «имею», 1-е лицо множественного числа minem I 98₉ «поминаем» (~ minjam), regiem I 120₁₁ «видим», turem I 152₁₁ «имеем», 3-е лицо настоящего времени, возвратная форма Gaylefe II 107₁₅ «сожалеет», regiefe I 34₉ «кажется, видно», tikiafe I 143₆ «надеется», родительный падеж множественного числа, возвратная форма meldenčiųfe I 140₄ «молящихся, то есть тех, кто молится», дательный падеж множественного числа, мужской род regien-temus II 6₁₉ «видящим».

16. Жемайтское окончание возвратной формы 2-го лица единственного числа -is(e) «-iesi», например, 2-е лицо единственного числа настоящего времени randife I 93₂ «находишься» (~ randyse), wadinis I 124₉ «называешься», wilije I 93₃ «надеешься», 2-е лицо единственного числа будущего времени Nebijo fis II 46₂₂ «не боишься» (~ nebįjosys), ftofis I 14₆ «становишься, станешь» (всего 7 примеров; верхнелитовский вариант этого окончания не найден).

17. Нередко употребляются жемайтские формы глагола 1-го лица множественного числа с -ma, возвратные формы — с -mos, например: 1-е лицо множественного числа настоящего времени gierbiemot I 58₁₃ «почитаем тебя» (~ gerbiamo t[i]), Wadīnamot¹⁷ II 86₅ «называем тебя», 1-е лицо множественного числа будущего времени žinośima I 54₁₃ «будем знать», 1-е лицо множественного числа повелительного наклонения garbiṅkima I 57₁₅ «будем славить», 1-е лицо множественного числа разрешительного наклонения, возвратная форма terandamos I 33₁₀ «пусть встретимся», Te ftoiamas II 108₁₉ «пусть будем, станем».

18. Формы повелительного наклонения часто имеют формант -kia- (-ke-), например: 2-е лицо единственного числа Eykieg I 29₁₅ «иди же», возвратная форма artinkias I 6₁₅ «приблизься», džiaukiafe I 27₃ «радуйся», 1-е лицо множественного числа garbinkiem I 38₈ «будем славить», возвратная форма džiaukiamo fe I 45₆ «будем радоваться», 2-е лицо множественного числа atminkiet I 122₁₅ «помните», Neβkiet II 11₂₇ «несите» (всего около 200 примеров).

19. Приставка atti- часто не имеет i перед корнем, начинающимся с d-, например: 3-е лицо прошедшего времени adāwe I 68₃ «отдал», 3-е лицо настоящего времени adara I 112₂ «открывает», именительный падеж множественного числа, женский род adaritas I 155₆ «открытые».

¹⁷ J. Lebedys безосновательно считал эту форму опечаткой и исправлял её на Wadinamet (S. M. Slavončinskis, Giesmės … Vilnius, 1958, p. 418). То же сказано относительно gierbiemot I 58₁₃ «почитаем тебя» (см. там же, 362).

142

20. Употребляются слова, характерные для жмудского диалекта, например, bėngti ‘закончить’ (3-е л. наст. вр. beng _{I 152₂₂}, возвратная форма bengiaje II 57₁₉, ж. р. мн. ч. твор. п. ne pabengtomis I 35₁₁ ‘незаконченными’ и т. д.), pabanga ‘конец’ (аллатив ед. ч. pábúngosp II 37₁₇), pabengimas ‘завершение’ (род. п. ед. ч. pabengima II 70₁₉), klėbýs ‘объятие’ (вин. п. ед. ч. klebelį I 62₈ ‘объятие’), nùmas ‘дом’ (им. п. мн. ч. numay II 98₁₀, вин. п. мн. ч. numus II 74₁₃ и т. д.), pìlė ‘замок, крепость, дворец’ (вин. п. мн. ч. piles II 21₂₀ и т. д.)¹⁸.

21. В жмудском диалекте употребляются предлоги prie (в некоторых случаях в значении ‘у, к’), pas (с родительным падежом), ant (в определенном значении с творительным падежом), например: а) Gaway madonę pri Jutwertoja I 14₅ ‘… к создателю’, Vįtark mus … Pri Jezáus II 109₂₁₋₂₂ ‘заступись за нас … перед Иисусом’ (частое употребление); б) Pas Bernela I 63₁₆ ‘у паренька’, pas Sunaus II 80₁ ‘у сына’, pas táwęs II 46₂₃ ‘у тебя’ (по-видимому, все примеры — только с родительным падежом); в) Ant križiumi I 145₇ ‘на кресте’ (единственный пример).

Все эти жмудизмы убедительно свидетельствуют о том, что переводчик песенника был жмудином. Соответствия дифтонгам uo, ie типа «дунининков» заставляют искать его родной говор в ареале южных жмудских говоров. На схеме современные границы этого ареала обозначены линией 1. За триста лет изофона ū ‘uo’, ī ‘ie’, конечно, могла несколько измениться, хотя явных данных об этом у нас нет¹⁹.

На ареал южных жмудских говоров указывают и многие другие языковые особенности песенника, которые будут рассмотрены ниже. Пока из фонетических особенностей следует отметить свойственную южным жмудским говорам спорадическую «вторичную назализацию»²⁰, например, им. п. мн. ч. jãs I 26₁₈, II 96₃ ‘их’ (~ jǫs), Ią/gį II 2₁₄ ‘их же’, твор. п. ед. ч. м. р. tą II 12₁₅, 16₂₂, 27₈, 86₁₉, 104₁₂, 109₂₀ ‘тем’ (~ tų из южножмуд. tū ‘тем’), iǫ II 84₆ ‘им’, ieg I 116₁₅ ‘им же’, нареч. nǫ I 32₁₀ ‘ну(ныне), теперь’ или någ I 7₁₉, Nagi I 143₈ ‘ну же’ (так написано целых 25 раз), союз Nęs I 119₁₇ ‘поскольку’ (47 примеров) или nęfag I 63₁₁, Nęsg I 132₂₂ ‘то же’ (9 примеров). Из морфологических особенностей следует указать свойственные южным жмудским говорам формы 2-го л. мн. ч. повелительного наклонения с -kiat (-ket), например, atmin kier I 122₁₅ ‘вспомните’ (в песеннике их 55 примеров), а также формы 1-го л. ед. ч. сослагательного наклонения с -čiau, например, tikėčiau I 145₁₃ ‘я бы поверил’ (других примеров нет). Северные жмуды этих форм не употребляют: у них окончание 2-го л. мн. ч. повелительного наклонения -kit (наряду с 1-м л. мн. ч. -kiam), а в 1-м л. ед. ч. сослагательного наклонения — -čio либо -čiu (последний вариант употребляется также в северной части ареала южных жмудских говоров).

Современный южножмудский диалект удобнее всего разделить на два поддиалекта по тому, как трактуются an, am, en, em. В северо-западном поддиалекте, который А. Гирденис назвал варнишкяй, как и в ареале северных жмудских говоров, первый компонент сочетаний типа an сужен (произносится on, или un), тогда как в юго-восточном поддиалекте, названном расейнишкяй, он сохраняется неизменным. На схеме современная граница обоих поддиалектов обозначена линией 2. Славочинс-

¹⁸ Немало слов, считавшихся жмудизмами песенника с точки зрения наших дней, по-видимому, употреблялось тогда и в аукштайтском диалекте, например, atpén(t) ‘снова’ (atpen I 78₇) встречается в катехизисе М. Петкявичюса, в «Книге Нобанжистес», в Библии Я. Бреткуна; dingoti ‘думать, казаться, представляться, полагать’ (1-е л. ед. ч. прош. вр. dingojau II 39₇) — в литовских аукштайтских письменных источниках Восточной Пруссии разных периодов и т. п.

¹⁹ Гипотеза Ю. Казлаускаса о том, что «в части дунининкского диалекта, непосредственно соприкасавшейся с доуниннинками, прежде могли существовать также ei, ou, которые под влиянием соседних диалектов, не имеющих ę, ǫ, могли преобразоваться в į, uː>i, ū одновременно с превращением ę, ǫ в i, u» (Baltistica, V(I) 33), даже если она окажется верной (ср. статью А. Гирдениса там же, VI (2), 143—145), в целом не меняет положения, поскольку, во-первых, нам неизвестно, когда предполагаемые ou, ei изменились в uu, ii>ū, ī, а кроме того, Ю. Казлаускас относит это изменение к северной части ареала, тогда как, как мы увидим, родной говор переводчика песенника следует искать на юге ареала.

²⁰ О ней см.: V. Vitkauskas. Kelios pastabos dėl formų šių, sesių, — „Baltistica“, II (2), Vilnius, 1966, p. 203—206; Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 196—197.

143

Схема локализации говора переводчика песенника С. М. Славочинского (1646 г.)

1 — южные жемайты (изофона «дунининков»),

2 — граница варнишкяй-расейнишкяй (изофона сужения an, am, en, em),

3 — изоглосса окончаний дат. ед. ч. -ū (~-uo) || -ui,

4 — современное углубление, отражающее игнорирование «жемайтского звукового закона»,

5 — начальное e- слова систематически передаётся как a-,

6 — zd > z,

7 — приблизительная территория, в пределах которой следует локализовать говор переводчика песенника С. М. Славочинского (на юго-востоке и северо-востоке её можно было бы несколько расширить)

В песеннике an-типа сочетания сохранились в неповреждённом виде ²¹. Следовательно, они указывают нам на ареал расейнишкяй. О том, что к середине XVII в. в других местах жемайты уже сузили их, могут свидетельствовать встречающиеся в судебных актах Расейняй такие написания жемайтских топонимов, как Анмалецъ лунку²²(А. Салис читает Aпt Alėjos [: Alėja — река в волости Видукле] ланку), унто̄ гурио певасъ²³ (= aпt girių pievos). Наконец, и другие языковые особенности песенника несомненно указывают на расейнишкяйский говор. Например, в песеннике,

²¹ Из значительно более чем тысячи примеров четыре случая с суженным первым компонентом следует считать восточнолитовскими особенностями языка песенника. Они рассматриваются в разделе об аукштайтских элементах языка песенника.

²² ŽR. И. Я. Спрогис, Географический словарь древней Жемойтской земли XVI столетия, Вильна, 1888, p. 5.

²³ Там же, с. 12.

144

как и на расьенишкской территории, краткие гласные u, i²⁴ сохраняются без изменений; многие варнишкцы их превращают, а часть говорящих (Куршенай, Шаукенай), как обоснованно полагал Й. Казлаускас²⁵, прежде превращала в o, ė.

Долгий гласный ė в открытом безударном окончании в песеннике часто заменяется на į, например: n. sg. rikβti II 98₄ «розга», Sauli I 84₁₆ «солнце», žiami II 61₃ «земля», 3. praet. pamati I 77₁₃ «увидел», tafi I 91₅ «вырубил», vžmuši I 51₁₇ «убил» (всего 112 примеров). Вероятнее всего, сюда относятся ещё более двадцати форм n. sg. f. superl. с -iausi (< iausė?), например: gražiaufi II 87₈ «самая красивая», bვენčiaufi I 32₁₄ «самая святая». Краткий²⁶ гласный į вместо ė в безударном окончании сейчас употребляют все расьенишкцы и их ближайшие соседи в окрестностях Шаукеная, Куршеная, Шакяя, Велюоны²⁷. Другие жемайты произносят -ė²⁸.

Из всех жемайтов только на расьенишкской территории (около Паграмантиса, Скаудвиле, Эржвилкса, Расейняя) пока зафиксирована возвратная частица -se ‘-si’, повсеместно употребляемая в песеннике Славчинскиса, например: 1. sg. bįiau/e II 19₂₂ «боялся», artin/iu/e II 25₁₇ «приближусь», f točiause II 102₅ «стоял бы», 2. sg. randi/e I 93₂ «находишься», dawej/e I 135₁₀ «отдался», 1. pl. džiaukiamuo/e I 45₆ «радуемся», 3. лицо atranda/e I 131₁₈ «обнаруживается», bengia/e II 57₁₉ «заканчивается», prikiel/j/e I 133₆ «воскреснет», wargintu/e I 74a₁₆ «мучились бы», инф. abgintje II 21₄ «защищаться», n. sg. m. Nuwile/e II 26₁₉ «разочаровавшийся», n. pl. m. Džiaugdamie II 49₂₃ «радуясь», g. pl. gaylenčiu/e I 140₃ «теряющегося, то есть теряющих» (всего около 230 примеров). В конце слова возвратная частица -si вовсе не употребляется²⁹; как и в современных диалектах, она бывает только после приставки, например: Su/imiles II 56₁₆ «смиловавшийся», at/iranda/e II 48₂₈ «обнаруживается». Из приведённых выше примеров видно, что у возвратных глаголов с приставкой частица употребляется «по-жемайтски», то есть не только после приставки, но и в конце слова либо в обоих местах.

Саму расьенишкскую территорию сейчас пересекают несколько выразительных изоглосс. Прежде всего следует указать на различие окончаний дательного падежа единственного числа существительных a-основы: в северо-западной части территории — -ū (=вост.-лит. -uo), в юго-восточной — -ui. На схеме граница обозначена линией 3. Она довольно чёткая, без широкой полосы с вариантными формами, что свидетельствует о стойкости и устойчивости изоглоссы.

В песеннике Славчинскиса систематически употребляется окончание -ui (пишется -uy). Оно встречается и в отдельных более длинных формах прилагательных и причастий, например: amžingmy I 40₂₃ «вечному», gimu/iamuy I 40₁₈ «родившемуся». Нет ни одного примера существительного или другого склоняемого слова с -ū! Следовательно, родной говор переводчика следует искать

²⁴ Инф. gerdeti II 55₇ «слышать» и 1. sg. mireme II 106₁₁ «умираю», как показывает форма g. sg. gimenes II 43₂₈ «родственницы», в исправлениях собственных ошибок переводчика исправленная на gimines (II 128₂₂), несомненно, являются опечатками.

²⁵ См. J. Kazlauskas, Dėl baltų *ei ir *ō raidos lietuvių žemaičių tarmėse, — „Baltistica“, V, Vilnius, 1969, p. 32—33.

²⁶ На то, что в говоре переводчика песенника здесь был краткий гласный, указывают окончания строк, например, n. sg. roželi I 42₁₁ «розочка» рифмуется с voc. sg. berneli, 3. praet. ap/jiauti I 78₆ «обул» — с инф. gauni, 3. praet. i/jaki I 76a₁₈ «высказал» — с n. -a. du. abi aki, и т. п.

²⁷ Традиционная классификация диалектов, считавшая эту особенность отличительным признаком велюонского поддиалекта западноаукштайтского диалекта, ввела в заблуждение Й. Пальониса, утверждавшего, что в песеннике Славчинскиса присутствуют элементы велюонского говора.

²⁸ По техническим причинам на карте № 42 в книге автора этой статьи «Lietuvių dialektologija» (Vilnius, 1966 m.), где обозначена граница ареалов -i и -ė, допущена грубая ошибка. На самом деле окрестности Плунге, Риетаваса, Кведарны, Лаукювы, Варняй и Луоке, разумеется, относятся к ареалу -ė. Примеры из этих мест в книге приведены правильно.

²⁹ Единственный пример 3. praet. fotino/ii II 223 «насыщался» в исправлениях опечаток исправлен на foti-no/e (II 128₁₆).

10. 520

145

территорию к юго-востоку от линии 3. Такой вывод могло бы подтвердить и сохранение в сборнике песнопений дифтонгов ai, ei во всех случаях в целости (разумеется, если их монофтонгизация не произошла позднее XVII века), поскольку к северо-западу от средней части линии 3 (она для нас наиболее важна) эти дифтонги в окончаниях монофтонгизируются.

На территории к юго-востоку от линии 3 сейчас по-разному обращаются с аффрикатами č, dž: в частности, ближе к аукштайтам, от линии 4, не соблюдается «жмудский звуковой закон». Однако прежде эта изофона могла проходить и несколько южнее и восточнее. Так полагать заставляет не только её изгиб в северо-западном направлении, но и явно заметный в этих местах интенсивный процесс аукштайтизации жмудского говора.

Территорию рассейняйцев вертикально пересекает пополам изофона превращения начальных e-, ei- в a-, ai-. Однако она весьма нестрогая: в широкой полосе в середине территории наблюдаются колебания — одни слова произносятся с a-, другие с e-, третьи — в обоих вариантах (в отдельных местах наблюдается большое разнообразие), а превращение ei- в ai- встречается почти на всей территории рассейняйцев. И всё же систематически каждое начальное e- переходит в a- только к востоку от линии 5. В сборнике песнопений Славочинского e- перешло в a- лишь в часто употребляемых формах действительного причастия настоящего времени глагола būti «быть», например, им. п. ед. ч. м. р. Aſas _{I 156₄} «ęsas», род. п. ед. ч. ąſančia _{II 22₅}, дат. п. ед. ч. asańčiamuy _{II 36₂₃}, вин. п. ед. ч. aſanti _{I 102₁₀₉}, род. п. мн. ч. aſančiu _{I 153₁₁₁₁}, дат. п. мн. ч. aſantiemus _{I 50₄}, вин. п. мн. ч. aſančius _{I 125₁₉}. В других случаях e- и, соответственно, ei- сохраняются, например, им. п. ед. ч. elnis _{II 17₂₀} «олень», твор. п. мн. ч. erſpkieteeys _{II 14₂₁} «с терновником», род. п. мн. ч. eſibiu _{I 129₂₂} «сущностей», инфинитив eyt _{II 26₂₆} «идти», 1-е л. ед. ч. будущего времени eyſiu _{I 81₁₈}, им. п. ед. ч. Eydamas _{II 47₉} «идя», eyla _{II 6₁₈} «очередь». Поскольку в сборнике песнопений всё же есть случай перехода, родной говор его переводчика нельзя искать в той местности, где сейчас произносят esu (с e-), следовательно, его следует искать к востоку от линии 5.

В родном говоре переводчика слово barzda произносилось barza (без согласного d), ср. Plaukus barzos, gahwos trauki _{I 75₁₃} «волосы бороды, головы рвал», ant barzos Arona _{II 59₂₂} «на бороде Аарона». Сейчас наиболее последовательно zd переходит в z (говорят baržà «борода», blaužà «голень», lazà «палка») в западной и центральной частях территории рассейняйцев примерно до линии 6. Однако в XVII веке такой переход мог происходить и за этой линией, поскольку сейчас он встречается севернее (Ужвентис, Шаукенай, Куршенай) и восточнее (Титувенай — между Кельме и Шаукотасом).

Из всего сказанного становится ясно, что говор переводчика прежде всего следует искать на территории рассейняйцев, ограниченной с северо-запада и юго-запада линиями 3 и 5. На юго-востоке и северо-востоке эту территорию можно было бы продлить несколько дальше за линии 4 и 6. На схеме наиболее вероятная территория обозначена штриховкой³⁰.

Этот вывод полностью совпадает с опубликованными К. Яблонскисом архивными данными³¹, согласно которым родина Славочинского находилась в Липкишке, примерно в 6 км к юго-востоку

³⁰ Здесь не учитывалась пересекающая эту территорию изофона условного оттягивания ударения (она весьма нестрогая), поскольку по метрике песнопений трудно судить об ударении того времени. Тем не менее такие окончания стихов с рифмующимися формами, как, например, вин. п. мн. ч. dienas I 63₈ «дни» и им. п. ед. ч. м. р. vienas «один» (случай нередкий), 3-е л. наст. вр. niera I 117₂₀ «нет» и ед. ч. м. р. gera «хороший», 1-е л. ед. ч. Diewu I 28₂₂ «богом» и Tewut «отцом», как будто позволяют предположить, что формы с оттянутым с окончания ударением переводчику не были совершенно чужды, а это в основном подтверждает локализацию его говора у границы зоны оттягивания ударения.

³¹ См. K. Jablonskis, Saliamono Slavočinskio biografijos žinios. — S. M. Slavočinskis, Giesmės... Vilnius, 1958, p. 53 tt.

146

из Немакшчяй. Вместе с тем это, по-видимому, могло бы опровергнуть сомнения литературоведов относительно авторства Славочинского. Тем не менее такие сомнения в некоторой степени сохраняются, поскольку, как мы увидим далее, их подкрепляет наличие в песеннике элементов других диалектов, а особенно анализ техники перевода песен.

Элементы аукштайтского диалекта

Из языковых особенностей песенника Славочинского, в большей или меньшей степени свойственных всем аукштайтам, следует указать следующие:

1. Употребление аффрикат č, dž вместо согласных t, d, ожидаемых согласно «жямайтскому звуковому закону», например: n. sg. Jaučias I 59₂₁ ‘бык’, n. pl. žodžiai I 3₂₀ ‘слова’, d. pl. Žodžiams I 14₁ ‘словам’, i. pl. Erškietėys II 72₁₇ ‘шиповником’, d. sg. m. kalbančiam I 41₁₂ ‘говорящему’, a. sg. f. Turinčią I 20₂₀ ‘имеющую’, l. pl. gieydžiame I 28₁ ‘желаем’, 3-е л. apšviečia I 25₉ ‘освещает’, adv. nuoširdžiei I 48₂ ‘искренне’. Таких аукштайтских форм в песеннике больше, чем жямайтских. Они составляют целых 68% всех примеров и распределены по всему песеннику примерно равномерно. По-видимому, переводчик был хорошо знаком с аукштайтскими аффрикатными формами и сознательно стремился придать языку песенника в этом отношении аукштайтский характер. На это указывают встречающиеся гиперкорректные формы, например: a. sg. žvaizdžia I 33₁, 46₂₂ ‘звезду’, 3. praes. weyzdžia II 16₂₇ ‘смотрит’.

2. Аукштайтские дифтонги uo, ie вместо «дуниннинкских» ū, į, например: a) inf. duoti II 19₁₅, n. sg. Duona I 145₁₆, a. pl. nuodemes I 128₂₁ ‘грехи’; b) n. sg. Giesme I 8₄, liežuvį I 140₇, świeśa I 38₁₂ ‘свет’, žiedas I 34₁₂ ‘цветок’; c) n. sg. Akmuo I 117₁₃, g. sg. širdies I 21₁₉ ‘сердца’, i. sg. m. Tuo I 45₂₀, n. pl. m. Tie I 51₁₁. Формы с аукштайтскими uo, ie также преобладают: в песеннике на них приходится целых 84% всех примеров (слова miestas, niekas и др., в которых uo и ie имеются также у жямайтов, здесь не учитываются). Некоторые слова, например diena, duona, duoti, giesmė, juokas, kiekvienas, liežuvis, mėnuo, nuoširdžiai, priešingas, šviesa, vienas, viešpats, žiedas, употребляются только с uo, ie. Немало слов, в которых преобладает аукштайтский вариант. Так, dievas целых 515 раз написано по-аукштайтски (с ie), а по-жямайтски только один раз (g. sg. Diwa II 126₁). У глагола giedoti наряду с 52 аукштайтскими формами также имеется только одна жямайтская (inf. gidot I 42₂₁). Наряду с последовательно аукштайтским написанием существительного diena и числительного vienas наречие šiandien и производные vienybė, vienoks имеют оба варианта (соотношение аукштайтских и жямайтских форм соответственно 14: 6, 3: 3, 3: 1). Вероятнее всего, вследствие смешения аукштайтских и жямайтских звуков и стремления придать языку песенника аукштайтский характер появились формы, которые следует считать гиперкорректными: g. sg. nuoplakimą II 85₂ ‘побоев’, 3. permis. Te prieduod I 15₂₁ ‘пусть придаст, пусть дарует’.

3. Вместо жямайтских uo, ie (= аукштайтских o, ė) в песеннике чаще всего пишутся буквы o, ė, например: n. pl. žmones I 16₅ ‘люди’, g. sg. f. ios I 6₁₀ ‘ее’, inf. Turet I 36₁₀ ‘иметь’, d. sg. Tewuy I 63₂₃ ‘отцу’. Как уже указывалось ранее, во всем песеннике обнаружено всего 12 примеров с жямайтским uo, а примеров с ie больше: только в позиции после k, g, š, ž найдено 159. Тем не менее такие написания составляют небольшую долю всех примеров; повсеместно преобладает аукштайтское написание.

4. Часто употребляются полные окончания вместо жямайтских сокращенных, например: n. sg. m. amžinas I 29₂₁, Niekas I 23₅, 3. praes. randą II 10₃, tarnauja I 22₇, ne gali I 152₆. Однако далеко не все такие примеры можно считать особенностью аукштайтского диалекта

10*

147

элементом. Вполне возможно, что в то время в верхнеаукштайтской части Жямайтии еще употреблялись параллельные формы с полными и сокращенными окончаниями³². Переводчик выбирал те или иные окончания, стараясь сохранить требуемое число слогов в строке песни. Поэтому формы с короткими и полными окончаниями смешиваются повсюду; ср. хотя бы это двустишие:

Karalaw garbės, skalsus wakaras, Duok kad nu wakars butu mūs giaras (50_20-21).

5. Употребляются аукштайтские формы местного падежа: i-основы loc. sg. с окончанием -ų(je), например ugnì II 4₁₉ ‘в огне’ (редко, преобладает жямайтское окончание -ėj(e) > -iej), формы loc. pl. существительных a-основы с окончанием -uose, например namuose I 60₂₀ ‘дома’ (59 примеров наряду с одним с жямайтским окончанием -ise или -ųse), формы loc. pl. i-основы с -isa (-ysa?), например akyse I 37₁ ‘в глазах’ (чаще жямайтских форм с -ėsa > -iesa, но это могут быть и не аукштайтские, а жямайтские формы, сохраняющие первичное состояние, еще не затронутое парадигмой ē).

6. Аукштайтское окончание местоименного дательного падежа мн. ч. муж. р. -iem(u)s, например Tiems II 17₁₅, šventiemus I 13₃, ganantiemus I 44₁₆. Оно встречается чаще (77 примеров), чем жямайтское -ims (13 примеров).

7. Аукштайтские формы глаголов 1-го л. мн. ч. с -me, например: 1. pl. praes. regime I 25₈, refl. stojames II 88₁₀ ‘стоим, то есть становимся’, fut. veykfime I 81₃ ‘будем действовать’, imper. bekime I 57₂ ‘давайте побежим’. Они встречаются чаще жямайтских форм с -ma.

8. Формы повелительного наклонения с -ki-, например: 2. sg. Bukig I 22₁₉ ‘будь же’, 1. pl. giedokime I 31₅, refl. džiaukimes I 32₃ ‘будем радоваться’, 2. pl. eykite I 41₃. Их несколько больше (58%), чем жямайтских форм с -kia- (42%). Однако формы с -ki- едва ли следует считать бесспорной особенностью аукштайтского диалекта; то же относится и к довольно часто употребляемым формам i-основы настоящего времени (например, 1. pl. regime I 25₈, 2. pl. regite, ne gali I 152₆ ‘не может’), поскольку в то время они могли употребляться как параллельные и в родном верхнеаукштайтском жямайтском говоре переводчика.

Еще более сомнительна аукштайтская природа употребления форм местоимения 3-го лица jis, ji, тем более что и сейчас эти формы местами встречаются в юго-восточной части жямайтского диалекта наряду с формами основы ana- (f. anā-). Влиянием аукштайтского диалекта, возможно, следует объяснять лишь частотность такого употребления в песеннике. Выбор той или иной формы местоимения, вероятнее всего, все же определялся необходимостью соблюдать требуемое число слогов в строках песен.

Среди аукштайтских элементов песенника Славочинского, характерных не для всех аукштайтов, а лишь для некоторых субдиалектов, прежде всего следует указать твердое произношение согласного l (обозначаемое буквой ł³³) перед гласными типа e (e, ei, ę, ē), например: a) a. sg. Šiotelė II 53₁₁, a. pl. Gieſmeles I 32₆₂, 1. sg. żerkole II 98₁₁ ‘в зеркале’; b) 1. sg. fut. leyſiu I 81₁₇ ‘пущу’, a. sg. atleydima I 123₁₁ ‘прощение’; c) a. sg. taurele I 71₁₆,

³² То, что подобные формы прежде встречались и на других жямайтских территориях, подтверждается сохранением am в современной форме n. sg. nešams ‘несомый’. Только при наличии дублета nešamas || nešams am могло сохраниться в целости и в более кратком варианте. Иначе пришлось бы предположить, что краткие гласные в окончании исчезли уже после сужения сочетаний типа am, тем более после редукции и деназализации окончания acc. sg. -ą, однако это было бы нелепо, поскольку в таком случае -a’ -ą’ должно было бы исчезнуть вместе с другими краткими гласными окончания.

³³ Так обозначается и твёрдый ł перед гласными заднего ряда, например, malone I 21₅ ‘милость’, 3-е л. прош. вр. lauži I 52₁₁ ‘ломал’. Графемы ł и l строго различаются. Ср. вин. п. ед. ч. linkſmibe I 27₂₀ ‘веселье’, в списке исправлений ошибок исправлено на linkſmibe (II 128₈).

148

Им. п. ед. ч. м. р. nuwilęs II 21₈ ‘разочаровавшийся’, им. п. мн. ч. м. р. priwilę II 21₆ ‘пьяненькие, опьяневшие’; d) инф. ple/št I 97₁₀ ‘рвать’, 1-е л. ед. ч. прош. вр. mileiau II 43₄ ‘любил’, 2-е л. ед. ч. прош. вр. pralejai I 137₄ ‘пролил’ (~pralejai³⁴), 3-е л. ед. ч. буд. вр. gales II 3₁₈ ‘сможет’, им. п. ед. ч. žole II 55₁₄ ‘трава’, им. п. мн. ч. kirmeles II 66₁₂. Такое затвердение не систематично, а спорадично. Найдено около 80 примеров. В некоторых случаях перечёркивание буквы l не вполне ясно. После затвердения гласные при l остаются неизменными, за исключением следующих форм: 3-е л. наст. вр. (?) sląpa³⁵ II 26₄ ‘скрывает?’, 3-е л. прош. вр. layde³⁶ II 40₂ ‘позволил’ (~leide), prikala³⁷ I 80₁ ‘пригвоздил’. Ещё чаще затвердевает l в сочетании звуков lbe, в формах глаголов gelbeti (33 прим.) и kalbeti (21 прим.).

Аукштайты, у которых перед гласными типа e имеется твёрдое l, неодинаково обращаются с носовыми гласными ą, ę и первым компонентом сочетаний типа an: на западе в определённой полосе сохранилось древнее качество этих звуков, на всей остальной территории они сузились — в одних местах все (на территории восточных аукштайтских говоров), в других только ą, ę (на территории южных аукштайтских говоров). В песеннике Славочинского как ą, ę, так и сочетания типа an обычно сохраняются без изменений. Однако имеются и примеры с суженными гласными. Их следует считать элементами восточнолитовских диалектов.

При восточном изменении ą отмечены следующие спорадические примеры:

1. Формы глагола mąstyti и существительных mąstymas, mąstis ‘мысль, разум’ (всего 13 прим.): a) инф. muſtit II 48₁₀ ‘мыслить’, 1-е л. ед. ч. буд. вр. muſtiſiu II 39₁₇ ‘буду мыслить’; b) им. п. ед. ч. muſtimas II 6₂₁ ‘мышление, размышление’, род. п. ед. ч. muſtima I 132₂₄, II 31₂₇, muſtim II 5₁₈ (в исправлениях ошибок исправлено³⁸: muſtima II 128₁₅), вин. п. ед. ч. muſtima II 1₁₁, 9₉, вин. п. мн. ч. muſtimns (напечатано ошибочно вместо muſtimus) II 23₁₅, иллатив мн. ч. muſtimump II 6₂; c) 1-е л. ед. ч. muſtiey II 75₁₅ ‘в мысли, в разуме’, вин. п. мн. ч. muſtis II 26₁, 107₁₉. Ср. вин. п. ед. ч. mąſtima II 39₃ ‘мысль’.

2. Одна форма существительного sąnarys: вин. п. мн. ч. funarius I 91₄.

3. Три формы существительного sąžinia ‘совесть’: род. п. ед. ч. Sužinios II 25₂₆, вин. п. ед. ч. fužiniá II 2₂₃, 1-е л. ед. ч. Sužinioy II 14₁₆.

4. Одно восточное окончание вин. п. ед. ч.: karalunu I 118₉ ‘короля’.

Эти примеры составляют лишь небольшую долю (около 1,2%) всех позиций носового гласного ą.

Восточно изменённое e представлено следующими спорадически употреблёнными формами:

1. В высказывании per puſi I 87₈ окончание вин. п. ед. ч. -ę ‘наполовину’.

2. Им. п. ед. ч. м. р. -ęs: piautis I 49₁₁, 62₁₆ ‘почувствовавший’, pálikis II 21₁₆ ‘оставивший’ (возможно, сюда относится и рифмующееся с ним netikis II 21₁₅ ‘негодный’, если это не netikis).

Они составляют лишь около 0,6% всех позиций ę.

³⁴ Глагол lieti в песеннике имеет два варианта основы прошедшего времени: lėj- (например, 3-е л. leia I 86₁₄ ‘лил’, вин. п. ед. ч. lejma I 121₁ ‘литьё’) и liej- (например, lieia I 117₃ ‘лил’, вин. п. ед. ч. lieiima II 12₄ ‘литьё’). Первый употреблён 11 раз, второй — 4 раза. Форм настоящего времени этого глагола в песеннике нет. Из 11 примеров основы bendratiek 8 написаны с ei, одна жемайтская форма — с i (вин. п. мн. ч. ж. р. iſblitas II 27₂ ‘вылитые’), а два написаны с буквой e: 2-е л. ед. ч. буд. вр. leſi I 66₁₄ ‘будешь лить’ (вероятнее всего, из-за рифмы с mineſi ‘будешь поминать’), вин. п. ед. ч. iſzleta I 145₂₁ ‘вылитая’.

³⁵ Пример сомнителен, поскольку и контекст не вполне ясен. См. комментарий J. Lebedžio: S. M. Slavocińskis, Giesmės… p. 397.

³⁶ Глагол leisti и его производные с твёрдым l употреблены 31 раз; только в этом единственном случае встречается lei>lai.

³⁷ Ср. 3. praet. iſpuole II 40₃ «выпал», refl. Skieles I 94₃ «раскололось, т. е. треснуло, растрескивалось» с -le(s).

³⁸ Ю. Лебедис, не имея полного экземпляра песенника, напрасно считал mąstis > mūstis формой падежа существительного (M. Slavocińskis, Giesmės … 474).

149

Здесь следует также отнести форму личного местоимения acc. sg. Tawi I 95₆ «тебя», если только это не опечатка. Впрочем, формы винительного падежа личных местоимений всегда оканчиваются на -e.

Для изменившихся сочетаний типа an обнаружены лишь эти 4 примера (около 0,4%): inf. aptunkiti II 82₁₇ «обойти», g. sg. aptunkima II 85₇ «обхода», 2. pl. fut. nekim-tiefite II 16₁₆ «не возненавидите», a. sg. Nindre II 75₂₅ «камыш» (ср. a. sg. nendre II 78₂₄, i. sg. Nendre II 72₁₈).

Немногочисленные примеры с восточно-литовскими изменёнными ą, ę и сочетаниями типа an (все составляют менее 1%) показывают, что изначально жемайтский диалект переводчика в песеннике был в большей степени разбавлен элементами верхнелитовского диалекта западной части (сохранившего неизменённые ą, ę и сочетания типа an соответственно), чем восточной (сузившей их) части «отвердевающей» зоны. Этот вывод хорошо согласуется с языковой ситуацией в литовской письменности того времени. Диалект западной части рассматриваемой территории, который по названию важнейшего тогда центра — города Кедайняй — можно условно назвать диалектом Кедайнского края, к середине XVII в. уже прочно утвердился в литовской письменности Великого княжества Литовского. На нём была издана первая известная печатная книга этой письменности — катехизис М. Даукши 1595 г. Кальвинисты соперничали с католиками и также издавали на диалекте этого края свои первые издания (катехизис М. Петкявичюса 1598 г.) и более поздние публикации³⁹. На нём были подготовлены к печати и изданы первые крупные сборники проповедей как католиков, так и кальвинистов — постиллы М. Даукши 1599 г. и так называемая постилла Ю. Моркунаса 1600 г. Следовательно, к тому времени на основе диалекта Кедайнского края уже сложилась определённая традиция письменного языка, сформировались более или менее чёткие нормы этого языка. Поэтому вполне естественно, что при издании первого песенника в Великом княжестве Литовском стремились не слишком отдаляться от этой традиции и ориентировались на эти нормы.

Хотя в литовской письменности того времени преобладал диалект Кедайнского края, он был не единственным. Писатели, происходившие из восточно-верхнелитовской области, прежде всего К. Сирвидас (Ширвидас), Ю. Якунавичюс и неизвестный переводчик катехизиса 1605 г., а позднее и другие писали на родном диалекте. Следовательно, в то время формировался ещё один письменный язык, основанный на восточно-верхнелитовском диалекте (с центром в Вильнюсе); его представители склонны были трактовать его как «подлинно литовский», противопоставляя якобы «жемайтскому» (т. е. основанному на диалекте Кедайнского края, находившемся на территории Жемайтского княжества) письменному языку⁴⁰. Немалую роль в распространении восточных особенностей в сочинениях авторов, писавших на других диалектах, играл словарь К. Сирвидаса, который к появлению песенника Славочинскиса успел выйти уже в трёх изданиях.

Далее, рассматривая верхнелитовские особенности песенника Славочинскиса, мы сначала остановимся на тех из них, которые в большей или меньшей степени указывают на диалект Кедайнского края того времени, а затем рассмотрим те, источник которых следует искать в области восточно-верхнелитовского диалекта.

Вместо гласного o в открытом безударном окончании в песеннике Славочинскиса обычно пишется буква a, например, g. sg. nora I 7₂ «желания», 3. praet. pažina I 34₂₀ «узнал». Такой

³⁹ См. Z. Zinkevičius, M. Petkevičiaus katekizmo (1598 m.) tarmė, — „Baltistica“, VI (2), Vilnius, 1970, p. 243.

⁴⁰ Ср. слова из предисловия переводчика катехизиса 1605 г.: „Atáiō auſiumė mano ne wieno ʒodʒey, kurie neyʒmánu ʃákos Cathechiſmo pérguldito, nuog io mili fiſtos kúngo Mikaloiaus Dáukʃbos [...] iog éſus ánas pérguldis ii ʒemáytiſbkay, ir gieyde aniš nuog mani, idant Lietúwiʃbkay butũ pérgulditas“ (выделено мной. — Z. Z.).

150

Написание во многих случаях, по-видимому, отражает жемайтское произношение этого окончания⁴¹. Однако иногда в песеннике встречается и о, например, ant oro I 46₂₂, 3. praet. Ne buvo I 73₄. Это уже явная аукштайтская черта. Написания с -o составляют всего 4,5% всех примеров. Однако и в сочинениях представителей Кедайнского края того времени наблюдается колебание между -o и -a: в сочинениях М. Даукши преобладает -o, -o, тогда как в катехизисе М. Петкевичюса, напротив, -a составляет целых 75,7%⁴². Следовательно, в ту эпоху в этой части ареала аукштайтского диалекта произносили -a или -ą (количество гласного неясно). Этим объясняется сравнительно низкий процент написаний с -o в песеннике Славочинскиса.

В закрытом безударном окончании -os написания с o (например, g. sg. Motinos I 95₃, n. pl. f. wijos I 131₉₃) встречаются несравненно чаще. Они составляют целых 66%. В сочинениях Кедайнского края того времени также встречается только окончание -os; даже в катехизисе Петкевичюса вовсе не обнаружено примеров с -as.

К аукштайтским чертам следует отнести примеры с буквой e вместо ė современного литературного языка в открытом безударном окончании (например, n. sg. žiame I 63₁₂ «земля», 3. praet. dawe I 84₁₅ «дал»), встречающиеся в песеннике наряду с жемайтским окончанием -i ‘-ė’⁴³. Они составляют целых 76% всех примеров. Примечательно, что в конце стихотворных строк гласный окончания трактуется как краткий и, по-видимому, открытый⁴⁴.

Менее ясны качество и долгота гласного безударного окончания -es ‘-ės’. Рифмы в концах стихотворных строк свидетельствуют о наличии двух вариантов произношения этого окончания: 1) с кратким гласным (то есть, вероятнее всего, жемайтское произношение), ср. рифмовку g. sg. matones I 11₂₀ «милости» с a. pl. žmones «людей»⁴⁵, и 2) с долгим гласным, ср. рифмовку n. pl. gimines II 10₈ «родственники» с 3. fut. puldines «будет нападать». Второй вариант следует считать аукштайтской чертой.

К особенностям диалекта Кедайнского края следует отнести и спорадическое употребление носовой буквы в окончаниях вин. п. ед. ч. имён -ą (обнаружено лишь несколько десятков примеров, часть из них не вполне ясна, см. с. 139) и -ę (это окончание встречается гораздо чаще, примерно в 18% примеров), а также в окончании им. п. ед. ч. м. р. действительных причастий прошедшего времени -ęs (примерно 7%), поскольку в Средней Литве эти окончания в ту эпоху ещё не были деназализованы, в отличие от ареала жемайтского диалекта и Восточной Литвы. Это ясно показывают сочинения М. Даукши, М. Петкевичюса и других авторов.

Аукштайтские черты, указывающие на Восточную Литву, встречаются гораздо реже и носят спорадический характер. Помимо упомянутых выше, наиболее заметны следующие:

1. Три примера с re>ra: i. pl. skaralėmis I 45₁₅ «платочками, то есть лоскутами», adv. grata II 77₃ или Gratu II 73₈ «рядом».

2. Один пример с v- перед начальным uo слова (написано o): n. pl. wolas I 101₁₄ «скалы».

3. Одна форма существительного obuolys, в которой uo > a (ā?): g. pl. Obalu I 64₁₈ «яблок». Ср. жемайтскую форму a. pl. obulus I 65₁ «яблоки».

⁴¹ Краткость гласного показывает конец песенных строк, ср. рифмовку 3. praet. wargina I 95₈ «мучил» с n. sg. Motina «мать», g. sg. m. gera I 117₁₉ «хорошего» с 3. praes. mera «нет».

⁴² Z. Zinkevičius, диалект катехизиса М. Петкявичюса (1598 г.), с. 240.

⁴³ Последнюю нельзя считать аукштайтской чертой, поскольку она не встречается в том ареале, где перед гласными типа e произносится твёрдый l.

⁴⁴ Ср. рифмовку 3. praet. pawijte I 63₉₃ «запеленал» с voc. sg. Christe «Христос», n. sg. žiame I 63₁₂ «земля» с 1. sg. m. tame, 3. praet. dawe I 120₃ «дал» с a. sg. Jawe «себя», 3. praet. gime I 31₆ «родился» с l. pl. imper. giedokime, 3. praet. klause II 18₈ «спрашивал» с 3. praes. refl. sotinause «насыщаешься».

⁴⁵ О качестве (открытости) гласного этого варианта ср. также рифмовку n. pl. gimines II 56₂₇ «родственники» с n. sg. m. pažines «познавший» (= ср. жем. -ęs).

151

4. Семь примеров с приставкой ażu- (обычно употребляется už-): 1-е лицо ед. ч. прош. вр. ażu mirßau II 55₁₃ «забыл», 3-е лицо наст. вр. dźutur II 18₁₈ «удерживает», 2-е лицо мн. ч. повел. накл. ne ażu kietinnkite II 50₁₅ «не закостенейте», им. пад. ед. ч. м. р. ażu wilkies II 49₄ «одевшись», ne ażu meruotas II 57₁₀ «неизмеренный», род. пад. ед. ч. ażu mirsimo II 39₁₃ «забвения», ażu fiejė-dima II 6₁₅ «нисхождения».

Полная форма местоимения 3-го лица, им. пад. ед. ч. м. р. anas «он» (I 8₁₇, 17₁₈, 29₁₁ и др.) и 3-е лицо наст. вр. rodźiafje II 48₁₁, ₂₇ «кажется» (ср. форму основы, а не возвратную частицу) могли бы считаться как элементом Кедайняйского края, так и восточноаукштайтским элементом, поскольку в то время эти формы употреблялись в письменных памятниках представителей обоих диалектов⁴⁶. Еще шире употреблялся предлог ing «в» (59 примеров), встречающийся как в литовской письменности Великого княжества Литовского, так и в письменности литовцев Восточной Пруссии (например, у М. Мажвидаса, Й. Бреткунаса).

Неясно, как следует трактовать форму 1-го лица ед. ч. прош. вр. budawau II 25₁₄ «бывало», встречающуюся в письменных источниках того времени, по-видимому, только в Восточной Пруссии (главным образом в «Вольфенбюттельском постилле», а также в книгах Й. Бреткунаса, Б. Вилентаса и Л. Зенгштока), а ныне имеющуюся только на юго-восточной окраине литовского языкового ареала (Зиетела, Лазунай, Девенишкес, Друскининкай, Капчяместис, Вейсеяй, Лейпалингис, Лишкиава).

Как переводились гимны

Й. Лебедис доказал, что гимнариум Славочинскиса — не сборник гимнов, ранее переведенных на литовский язык (о них известно немного), а книга, подготовленная единовременно⁴⁷. Гимны переводились из тогдашних латинских и польских гимнариев (псалмы — не из Библии, а из переложений выдающегося польского поэта XVI в. Я. Кохановского); кроме того, перевод был очень свободным, а не дословным, как тогда было принято⁴⁸. Поэтому во многих случаях для их характеристики лучше подошел бы (с точки зрения той эпохи) не термин «перевод», а термин «воссоздание гимнов». Историки литературы высоко оценивают работу переводчика, считая его крупным новатором литовского стихосложения⁴⁹.

Не углубляясь в художественную сторону перевода, здесь следует обратить внимание лишь на те особенности стихосложения, которые помогают понять языковые явления переводного текста.

Прежде всего следует отметить, что переводчик очень строго следил за необходимым числом слогов в строке. Поэтому слова иногда необычно сокращаются, например, им. пад. ед. ч. duš II 116₁₈, 118₈ «душа», waland I 66₄ «час», 3-е лицо прош. вр. Giwen II 22₁₂ «жил», liep I 76b₂₀, 78₈ «велел», tar I 17₃ «сказал». Иногда пропускаются даже гласные в середине слова, например, иллатив ед. ч. kalnen I 76b₃ «в темницу» (ср. вин. пад. мн. ч. kalines II 34₁₀), зв. пад. ед. ч. Stansłoway I 118₇ «Станислав» (ср. род. пад. ед. ч. Stanisłowo I 118₆). Встречаются и противоположные случаи — так называемые «заплаточные» слова, вообще-то не нужные (в оригинале их нет), затемняющие смысл фразы, но появившиеся, как и сокращение слов, лишь вследствие стремления переводчика сохранить необходимое число слогов в строке⁵⁰. Масштаб этих усилий

⁴⁶ Жемайтское ańs «он» утратило конечный гласный еще до сужения сочетаний типа an; ср. северножемайтское ąns.

⁴⁷ См. J. Lebedys, 1646 metų giesmynas. — S. M. Slavočinskis, Giesmės … p. 15—18.

⁴⁸ Там же, с. 31—39.

⁴⁹ Žr. Lietuvių literatūros istorija, I. Redagavo prof. K. Korsakas. Vilnius, 1957, p. 150—151; J. Lebedys, 1646 metų giesmynas, p. 39—45; J. Girdzijauskas, Lietuvių eiledara. Vilnius, 1966, p. 118—124.

⁵⁰ Примеры приводит Й. Лебедис; см. S. M. Slavočinskis, Giesmės … p. 377 (примечание к строке 131₁₃).

152

Об этом, помимо прочего, свидетельствуют исправления ошибок, помещённые в конце песенника: среди них встречаются даже случаи, когда одна параллельная форма заменяется другой (например, инфинитив judit заменяется на juditi II 128₁₁ «судить»), если этого требует лишь количество слогов в строке.

Переводчик также уделял большое внимание рифмам. Для его рифм характерно полное созвучие двух слогов (реже — полутора слогов). Рифмы встречаются и там, где оригинал почти целиком не зарифмован или использует средневековую рифму⁵¹. Ради рифмы переводчик иногда употребляет даже необычные, искусственные формы падежей или лиц, например д. мн. ч. piemenėmus I 68₈ «пастухам» (рифмуется с ganantiemus «пасущим»), т. мн. ч., ж. р. būyjemis II 30₇ «страшными» (рифмуется с pādutiklemis «стрелами»), т. мн. ч. pelenomis (!) II 55₂₅ «пеплом» (с ábaromis «слезами»), т. мн. ч., ж. р. žibantiemis II 5₂₃ «сияющими» (с žwayzdemis «звёздами»), 1-е л. мн. ч. наст. вр. dusaujime I 63₃ «мы вздыхаем» (с 3-м л. прош. вр. užgime «родился»). Интересный пример в этом отношении даёт строфа

Шапелю атнешт ноия, Пракартией ям паклоя (I 62₁₃–₁₄)⁵²,

где ради рифмы и соблюдения числа слогов в строке необычно стянута форма глагола nuėjo.

Для нужд стихосложения переводчик удачно использовал архаичные формы, особенно дательный падеж множественного числа на -mus (например, žmonemus I 11₁₀, šwentiemus I 13₃, mumиs I 10₂) и дательный падеж единственного числа на -mui (например, gieramuy I 81₁₅, gimušiamuy I 40₁₈), употребляя их наряду с соответствующими обычными краткими формами ради рифмы и особенно для создания строки с нужным числом слогов. С этой же целью используются более краткие и более полные формы местного падежа единственного числа (ср. рифму 3-го л. прош. вр. kaboia «висел» с 1-м л. ед. ч. girioia «в лесу» I 85₂₁–₂₂), формы творительного падежа единственного числа основ на i и u (например, akmenimi II 47₈, Sunumi I 77₇ и Wieppātim II 15₂₄, junum I 81₂₀), варианты будущего времени (например, 2-е л. мн. ч. regiefite I 117₁₈ «увидите» и Stofite I 126₄ «остановитесь»), удачно выбираются постпозиционные местные падежи или заменяющие их предложные конструкции (например, иллатив ед. ч. žiámen II 40₄, аллатив ед. ч. Diewop II 45₂₂ и с предлогом ing žiame II 26₁₄, pri Diewą II 88₁₈), более длинные или короткие варианты отдельных слов (например, welinas II 93₂₂ и welmas II 70₇ «дьявол») и т. п.

Анализ текста песенника показывает, что жемайтские элементы происходят из одного источника — родного говора самого переводчика. Однако аукштайтские элементы неоднородны. Они включают особенности разных поддиалектов аукштайтского наречия; часть из них, вероятно, ввёл сам переводчик песенника, другие — по-видимому, лица, готовившие песенник к печати, а может быть, и печатники.

Сам переводчик песенника, должно быть, хорошо освоил аукштайтское наречие. Происходя из жемайтской области, расположенной в верхнеаукштайтском регионе, он с детства мог слышать наряду с жемайтскими и некоторые аукштайтские формы слов. Причём не только из уст соседей-аукштайтов. В самом его родном говоре в ту пору, вероятно, существовало некоторое количество аукштайтских параллельных форм — подобно тому, как и теперь в окрестностях Немакщяй. Ещё больше привыкнуть к аукштайтским формам переводчик должен был позднее, долгое время живя в области аукштайтского наречия и общаясь с аукштайтами.

Из рифм в концах строк ясно видно, что переводчику были хорошо знакомы и привычны следующие особенности аукштайтского наречия:

⁵¹ Примеры приводит J. Lebedys, там же, с. 41.

⁵² «Принесённые хмельные шишки отправились, ему постелили в яслях».

153

1. Аукштайтские дифтонги uo, ie вместо долгих ū, ī родного говора. На это указывают случаи, когда переводчик рифмует аукштайтские слова с теми, в которых сохраняются uo, ie и в жемайтском диалекте, например, a. sg. wieta I 6₃ «место» с a. sg. /wieta «мир» (несколько десятков раз!). Иногда он использует аукштайтские слова для рифмы с теми, которые пишутся с буквой e в ударном корне, например, a. sg. viena I 65₂ «одну» рифмует с g. sg. pena «пища», g. sg. m. kiekwiena I 109₃ «каждого» — с iž/iena «издавна», d. sg. wietay II 70₃ «месту» — с n. pl. metay «годы». С жемайтскими соответствиями такая рифмовка была бы невозможна.

2. Краткие гласные в окончаниях в тех случаях, когда жемайты их не сохраняют. Так, n. sg. m. amžinas I 29₂₁ рифмуется с 3. praes. refl. artinas «приближается», 3. praes. duoda II 65₂ — с 3. praet. roda «показывает» (несколько раз), 3. praes. ne gali I 152₆ — с a. sg. dali «часть».

3. Аукштайтское безударное окончание -ė (-e). Например, 3. praet. pawijte I 63₂₂ «спеленала» рифмуется с voc. sg. Christe «Христе» (несколько раз), dawe I 84₁₅ «дала» — с a. sg. fawe «себя», klause II 18₂ «спросила» — с l. sg. praet. refl. sotinause «насытилась», n. sg. žiame I 63₁₂ «земля» — с l. sg. m. tame.

4. Аукштайтское безударное окончание -os. Например, g. sg. motinos I 74a₉, II 59₉ рифмуется с 3. praet. refl. warginos «мучилась» и numažinos «уменьшила».

Другой человек не мог внести эти аукштайтские элементы: определяемые самой стихотворной формой, они относятся к исходному языковому материалу, которым переводчик пользовался при стихосложении, а не к вторичному, дополнительному, появившемуся позднее при возвышении текста.

Вероятно, к привычным переводчику аукштайтизмам следует отнести и более длинные формы loc. sg. именных частей речи (ср. рифмовку girioia I 85₂₂ «в лесу» с 3. praet. kaboia «висело»), формы 1. и 2. pl. глаголов (ср. рифму 2. pl. praes. žinote I 77₂ «знаете» с voc. sg. Pitote «Пилате»), а также вариант повелительного наклонения с -ki- (ср. частую рифму 2. pl. imper. klikaukimę I 63₁₅ «давайте закричим» с 1. sg. fueime «сошлись»), если только, разумеется, в то время эти формы не существовали в самом родном жемайтском говоре переводчика.

По-видимому, при стихосложении переводчик по необходимости выбирал жемайтские или аукштайтские формы. Скажем, к g. sg. wina [vyna] «вина» в качестве рифмы лучше подходила жемайтская форма наречия šiendina [šendīna] «сегодня» (I 71—73), чем аукштайтская *šėdīena [šandīeną]⁵³. Точно так же к n. sg. m. galis [galis ar galīs] «могучий» лучше подходила жемайтская форма родительного падежа dális [dalis] «части» (II 103₂₆), чем аукштайтское соответствие *dalies [daliės]. Ср. также рифму n. sg. m. wižágális «всемогущий» с g. sg. pális II 44₁₂ «страны», n. sg. świeſa «свет» — с жемайтской формой 1. sg. vgnieſa II 115₂₁ «в огне». Однако к 1. sg. m. tame гораздо лучше подходила аукштайтская форма n. sg. žiame [žeme] «земля» (I 63₁₉), чем *žiami [žemī] из родного южножемайтского говора переводчика, точно так же как к voc. sg. Christe лучше подходила аукштайтская форма 3. praet. pawijte [pavīste ar pavīštė] «спеленала» (I 63₂₂), чем жемайтское *pawijti [pavīsti].

Таким образом, стремясь к более благозвучному созвучию рифм, переводчик нередко ставил рядом слова и их формы с жемайтской фонетикой и типично аукштайтские, например, g. sg. giedas II 91₂₆ «стыда» (жемайтское ie < ē и -as «-os») рифмуется с

⁵³ Ср. строфу: Hey wina tokio wina, Ne buwa dar šiędina (I 71₈–₉) «Эй, вино, такого вина ещё сегодня не было». В этой песне рифма wina: šiędina употреблена целых 6 раз.

154

n. sg. žiedas II 92₈, «кольцо» (аукштайтские ie и окончание -as). Таких примеров довольно много, и они разнообразны. Ср. также рифмовку жемайтских форм 1. pl. tupuoƒe «на губах» с аукштайтской danguoƒe I 105₁₂ «на небесах».

В Гисмине к словам с жемайтской фонетикой нередко присоединяются аукштайтские окончания, например, 3. praet. ieme II 14₁₅ «взял», n. sg. m. iƒzkodamas I 140₁₆ «ища», d. pl. m. iƒzkantiemus I 140₅ «ищущим», 1. pl. lipƒnoƒe I 133₁₁, 156₁₁, II 117₅ «в пламени». Иногда по существу жемайтская форма содержит аукштайтские звуки, например 1. pl. imper. refl. džiaukaimoƒe I 45₆ «будем радоваться» (с o вместо uo). Встречаются и обратные случаи, когда аукштайтская форма получает жемайтскую фонетическую оболочку, например 1. pl. praes. refl. wilamieƒe II 31₁₇ «валяемся» (аукштайтское окончание -ėse произнесено по-жемайтски).

Ввести аукштайтские элементы в песенник переводчика побуждало, несомненно, желание угодить большему числу литовцев, а также стремление подготовить как можно более популярный песенник⁵⁴. Значение имел, конечно, и пример более ранней аукштайтской письменности в Великом княжестве Литовском. Однако при отсутствии во всех случаях ясных норм и регулирующей их нормативной грамматики было, разумеется, трудно добиться большей последовательности при аукштайтизации жемайтского языка песен.

Наибольшую путаницу для переводчика и, возможно, для аукштайтизаторов языка песенника вызывало употребление графем o, e и uo, ie. Обе эти пары в песеннике нередко смешиваются, особенно во флексиях и суффиксах слов. Это происходило из-за трудностей с пониманием того, где аукштайтские гласные o, ė имеют жемайтскую дифтонгизацию, а где присутствуют аукштайтские дифтонги uo, ie, которые переводчик, приспосабливаясь к аукштайтам, старался употреблять. Подобная путаница заметна и в современной языковой практике, когда менее образованный жемайт, особенно выходец из семьи со смешанными диалектами, пытается писать на литературном языке.

В песеннике графемы o и uo сильнее всего смешиваются в окончаниях местного падежа множественного числа (ср. муж. р. -uose и жен. р. -ose > жем. -uose) и в суффиксах -uotas и -otas (> жем. – uots). Это относится как к примерам внутри строки, так и к рифменной позиции, например, 1. pl. kalboƒe «в речах» рифмуется с weykałoƒe «в произведениях» (II 97₂), mal̇dnoƒe «в молитвах» — с lipƒnoƒe «в пламени» (I 156₁₀–₁₁), namuoƒe «в домах» — с mieƒtoƒe «в городах» (I 60₂₀–₂₁), wargoƒe «в бедах» — с kawlinioƒe «в меховых одеждах» (I 66₂₀–₂₁). В песеннике окончание loc. pl. m. с графемой o употреблено даже чаще (35 примеров)⁵⁵, чем с uo (26 примеров). Также суффиксы -uotas, -uotinis, -uoti написаны с графемой o чаще (13 примеров), чем с uo (8 примеров).

Графемы ie и e (вместо ė) сильнее всего смешиваются в местоименном окончании дательного падежа множественного числа; ср. рифмовку d. pl. m. teyƒingiemus «праведным» с kaltemus «виновным» (II 37₁₉–₂₀), i̇bgriebt emus «спасённым» с giminemus «родственникам» (II 42₂₃–₂₄), taukiantemus «ожидающим» с βauk iantemus «взывающим» (II 41₁₆–₁₇). Окончание -iem(u)s написано с ie 62 раза, а с e — 15 раз.

В корнях слов смешение графем uo, ie и o, e встречается реже, но всё же имеет место; например, написано 3. praes. doda II 114₉ «даёт» (рифмуется с roda «показывает»), n. sg. m. lepdās I 154₂ < lepdams «падая». Ошибиться и здесь было нетрудно, если учитывать употребляемые в песеннике слова, в которых и жемайты, и аукштайты произносят uo, ie, например, afiera,

⁵⁴ О стремлении сделать издание популярным свидетельствует, помимо прочего, и исправление ошибок: форма 3. cond. fectu «последовал бы», стоящая в I 116₆, исправлена на fektu (II 128₅).

⁵⁵ Форма loc. pl. wiƒrikłoƒe I 44₁₉, 59₉ «в пелёнках» здесь не учитывается, поскольку существительное vystykłai в говоре переводчика было не мужского, а женского рода; ср. i. pl. wiƒtikłomis I 53₂₃, II 8₁₅ «пелёнками».

155

aliejus, Andriejus, tielybė, Elžbieta, Gabrielis, Juozapas (8 примеров наряду с формой g. sg. Juzapa I ³₉), Kazimieras, kielikas, Maižiešius ‘Моисей’, miera ‘умеренность, скромность’, mieruoti ‘измерять’, miestas, niekas, niekad(os), niekur, (pa)niekinti, (ne)prietelius, siera, sviestas, Vaitiekus. Из 282 отмеченных примеров этого типа 248 записаны с uo, ie, 34 — с o, e. Характерно, что большинство последних составляют слово niekas и его производные. Глагол (pa)niekinti и существительное (pa)niekinimas систематически пишутся только с буквой e. Также с e пишется суффикс -ienė, что может указывать на стремление переводчика придать словам родного жемайтского диалекта аукштайтскую фонетику, транспонируя их посредством повышения гласных⁵⁶.

В песеннике довольно последовательно используются графемы o, e вместо жемайтских uo, ie (= аукштайтских o, ė) в словах, рифмующихся со словами, содержащими аукштайтские либо общие для обоих диалектов дифтонги uo, ie, например, в формах глаголов stoti (жем. stuoti) и duoti (II 2₁₆–₁₇, ₂₄–₂₅, 19₁₅–₁₆, 36₉–₁₀, ₁₃–₁₄, 56₁₉–₂₀ и др.), a. sg. m. žadeta ‘обещанное’ и pradeta ‘начатое’, а также g. sg. swieta ‘мира’ (I 39b₆–₈, ₁₃–₁₅, ₂₀–₂₂). Однако это может быть работой не только переводчика, но и другого лица, подвергшего язык песенника аукштайтизации.

Отдельную проблему составляет наличие в песеннике восточноаукштайтских черт. Анализ стихосложения показывает, что по крайней мере часть из них ввёл сам переводчик песен, ср. n. sg. m. paiautis ‘почувствовавший’ в рифме с n. sg. iautis ‘бык’ (I 49₁₀–₁₁, 62₁₅–₁₆), a. sg. puſi ‘половину’ — с a. sg. m. iſdžiuwuſi ‘высохшего’ (I 87₈–₉), a. sg. karalunu ‘короля’ — с a. sg. ſunu ‘сына’ (I 118₉–₁₀).

J. Lebedys объясняет восточноаукштайтские черты песенника влиянием словаря K. Sirvydas⁵⁷. Однако в песеннике есть и такие восточноаукштайтские черты, которых нет в этом словаре⁵⁸, например (ne)kintėti ‘(не)терпеть’, aplunkyti ‘посетить’, aplunkymas ‘посещение’ (метрика указана на с. 150), skaralė ‘тряпьё’, grata ‘рядом’, obalys ‘яблоко’ (с. 151). Кроме того, восточноаукштайтское падежное окончание не могло быть заимствовано из словаря, например a. sg. karalunu I 118₉ ‘короля’, puſi I 87₈ ‘половину’. Причастия paiautis I 49₁₁, 62₁₆ ‘почувствовавший’ и palikis II 21₁₆ ‘оставшийся’ также отсутствуют в упомянутом словаре. Следовательно, помимо него был и другой источник, из которого восточноаукштайтские формы попали в песенник. Таким источником следует считать живой восточноаукштайтский диалект того времени, в области распространения которого переводчику, по-видимому, пришлось жить длительное время. Вероятнее всего, это были жители города Вильнюса, говорившие тогда на восточноаукштайтском диалекте и с которыми переводчику доводилось общаться, например, во время учёбы в Вильнюсской Академии. Примечательно, что в песеннике встречаются даже жемайтизированные восточноаукштайтизмы, например 2. pl. fut. nekintiesite II 16₁₆ ‘не будете терпеть’ (с жемайтской дифтонгизацией гласного ė).

Переводчик действительно широко пользовался словарями K. Sirvydas⁵⁹. По словам J. Lebedys, это была его важнейшая настольная книга при переводе песен на литовский язык. Вероятнее всего, из этого словаря заимствованы восточноаукштайтские соответствия слов mąstyti, mąstymas, mąstis ‘мысль, разум’, sąnarys, sąžinia, nenėrė (они указаны на с. 149–150), существительное uola с добавочным v- (переводчик не понял орфографию K. Sirvydas, согласно которой в начале слова буквами vo обозначался дифтонг uo), большинство слов с восточноаукштайтской приставкой ažu- (с. 152), а также многие другие слова без вполне ясных диалектных признаков (новообразования, заимствования и т. п.), среди которых можно указать хотя бы следующие: didėžuvìs ‘кит’ (II 66₄), miestakelis

⁵⁶ Предлог apie также систематически пишется с e (все 40 примеров). Однако в нём может быть гласный ė или e, а не ie; ср. формы в современных диалектах apė, ape.

⁵⁷ См. J. Lebedys, 1646 metų giesmynas. — S. M. Slavočinskis, Giesmės..., с. 24.

⁵⁸ Автор благодарит исследователя этого словаря K. Pakalka, предоставившего приведённые ниже данные.

⁵⁹ Об этом см. J. Lebedys, указ. соч., с. 26–30.

156

«улицу» (II 25₆), pelikonas «пеликан (такая птица)» (I 145₁₉, II 55₁₉), нареч. piktadaringai «злодейски, бесстыдно» (II 25₈), persūna «персона, лицо» (I 129₂₃, 131₂₃, II 115₁₄ и др.), rožių vainikas «розарий» (II 68₄, 69₁₃), sudara «согласие, согласованность» (II 46₉, 60₄), sumania «замысел, намерение» (II 24₂₄), skalinis «ученик» (II 82₉), tikybė «вера» (I 143₁₀), visotimė «народ, толпа» (I 103₂₀). Форма и написание этих и некоторых других слов в словаре Сирвидаса и сборнике песнопений Славчинского полностью совпадают. Кроме того, встречаются они главным образом в псалмах и вообще в более трудных для перевода текстах песнопений.

Подводя итог всему сказанному о первоначальном языковом материале, использованном самим переводчиком при стихосложении, следует заключить, что его жемайтская основа была сильно затронута аукштайтским диалектом, прежде всего диалектом Кедайнского края того времени, в несколько меньшей степени — восточноаукштайтскими говорами. Переводчику пришлось долго общаться с носителями этих говоров, долго жить в их среде. Поэтому вряд ли он был молодым человеком. Это, по-видимому, подтверждает сомнения историков литературы в том, мог ли Саломон Можерка Славчинский, который в 1646 г. еще только учился в Вильнюсе, действительно быть переводчиком такого превосходного сборника песнопений⁶⁰. Однако против этого сомнения говорит проведенная локализация родного говора переводчика — в тех же местах, откуда родом С. М. Славчинский. Таким образом, вопрос об авторстве переводчика сборника песнопений по-прежнему требует дальнейшего изучения⁶¹.

Язык сборника песнопений, подготовленного переводчиком-жемайтом, хотя и содержит много аукштайтских элементов, все же заметно отличался от обычного в то время языка литовских текстов, издававшихся в Великом княжестве Литовском и основанных на аукштайтском диалекте Кедайнского края (в Жемайтском епископстве) либо восточноаукштайтском диалекте (в Виленском епископстве). Видимо, это не удовлетворило иезуитов-издателей сборника, требовавших еще больше приблизить язык к аукштайтскому, чтобы сделать сборник доступным еще большему числу литовцев.

Кто выполнил эту работу — сам переводчик или другое лицо (лица?), теперь установить трудно. Тем не менее, вероятнее всего, помимо переводчика, в исправлении текстов песнопений участвовали и другие лица, возможно, специально назначенный редактор (редакторы?). По крайней мере, так можно судить по местами испорченным рифмам, вызванным приближением языка к аукштайтскому; как мы видели, переводчик очень заботился о благозвучной рифме. Так, в песнопении «о свадьбе в Кане Галилейской» (I 70—73) рядом с шестикратно повторенной звучной рифмой род. ед. wina [vīna] «вина»: нареч. šiedina [šendina] «сегодня», образованной жемайтскими формами существительного vynas и наречия šiandieną, встречаются четыре случая нарушения этой рифмы: жемайтская форма наречия šiandieną заменена аукштайтским соответствием šiediena (I 71₄, ₁₉, 72₂, ₂₉). Другой пример испорченной при приближении к аукштайтскому рифмы — им. ед. žiedas «цветок» рифмуется с род. ед. giedos «стыда» (вместо жемайтского giedas; II 112₁₉)⁶². Скорее можно было бы ожидать, что переводчик заново иначе переложит такие места в стихах, чем испортит рифму.

⁶⁰ Žr. Lietuvių literatūros istorijos chrestomatija. Redagavo K. Korsakas ir J. Lebedys. Vilnius, 1957, p. 76; Lietuvių literatūros istorija, I. Redagavo K. Korsakas, Vilnius, 1957, p. 150; J. Lebedys, 1646 metų giesmynas. — S. M. Slavčinskis, Giesmės..., p. 45—49.

⁶¹ О том, что переводчиком был С. М. Славчинский, свидетельствуют заглавие сборника песнопений и предисловие. См. статью Д. Гаргасайте в журнале «Пергале̇», 1968, № 9, с. 179—180, и «Библиографию Литовской ССР», I. Вильнюс, 1969, с. 369. Однако этому противоречат опубликованные Й. Яблонскисом биографические сведения о С. М. Славчинском, а также сомнения в том, что С. М. Славчинский вообще имел какое-либо отношение к литературе; см. K. Jablonskis, Saliamono Slavčinskio biografijos žinios. — S. M. Slavčinskis, Giesmės..., p. 53—58.

⁶² Возможно, даже единственный пример с возвратной частицей -si в конце слова (в говоре переводчика было только -se), а именно форма 3-го лица прошедшего времени fotinošī II 22₃ «насытился», является результатом такого «исправления»; переводчик исправил его обратно в списке опечаток (II 128₁₆), поскольку эта форма рифмуется с формой 1-го лица мн. числа peklofe «в аду».

157

Приближавший язык текстов песнопений к аукштайтскому (или приближавшие?) должен был быть представителем диалекта Кедайнского края. Восточный аукштайт, несомненно, заменил бы сочетания типа an. Западный аукштайт, не произносящий согласный l, не стал бы вставлять букву i перед гласными типа e. Кроме того, в то время этот диалект не употреблялся в письменности Великого княжества Литовского. Он широко утвердился только в текстах, издававшихся в Восточной Пруссии.

Языковой редактор затронул главным образом фрагменты нерифмованного текста и заглавия песнопений. Здесь всего и осталось (видимо, незамеченными) лишь два жемайтских элемента: вин. ед. iwá I 64₅ «Еву» и форма 3-го лица наст. вр. wadin I 129₁₀ «называет». В остальном все приведено к аукштайтскому, точнее, «кедайнскому».

В рифмованных текстах усилия редактора сдерживала метрика песнопений. Несколько больше свободы у него было в середине стихотворной строки (не в позиции рифмы). Здесь он и вносил больше исправлений. Например, в песнопении с польским заглавием «W dzień Bożego narodzenia» (I 51—53) из трех форм 3-го лица прошедшего времени глагола (за)mušti «(за)бить» две стоят в середине строки и обе имеют аукштайтское окончание (написано -e), а одна — в конце строки; она сохранила окончание -i родного говора переводчика, поскольку рифмуется с окончанием -i вин. ед. муж. р. «-į». Всего в этом песнопении имеется девять форм 3-го лица прошедшего времени глаголов с основой на ė. Из них четыре находятся в середине строки (у трех окончание -e, у одной -i), а пять — в конце строки (в позиции рифмы); все они сохранили окончание -i говора переводчика.

В середине строк редактора больше всего ограничивала необходимость не менять имеющееся число слогов. Поэтому он не мог, скажем, заменять жемайтские формы без краткого гласного в окончании соответствующими аукштайтскими формами с полным окончанием. Приходилось оставлять форму, употребленную самим переводчиком. Итак, по-видимому, язык исправлялся главным образом посредством введения аффрикат č, dž вместо бывших согласно «жемайтскому звуковому закону» t, d; аукштайтских дифтонгов uo, ie вместо монофтонгов южных жемайтов ū, ī; гласных o, ė вместо жемайтских дифтонгов uo, ie; добавления буквы t перед гласными типа e и т. п., то есть вносились поправки, не изменявшие числа слогов в строке. Редактор не был осмотрителен: в результате появилось немало гибридных форм, наполовину жемайтских, наполовину аукштайтских, например, императив 2-го лица мн. числа Duokit II 11₂₆, duokiet I 40₁₇ «дайте», giedokiat I 37₂₃, giedokiet I 40₁₇ «пойте», Heyskiet I 111₁₁ «впустите», императив 2-го лица ед. числа Giebiek II 63₁₉ «спаси», им. ед. žoteli I 22₂₅ «травка» (с аукштайтскими uo, ie, o, t, но жемайтскими -kia-, ie < ė, -i «-ė»).

Редактор не затрагивал или затрагивал редко те жемайтские формы, которые в то время не были совершенно чужды аукштайтам. Так, чаще всего без исправлений оставалось жемайтское окончание местного падежа ед. числа i-основы -iey «-yje»; ср. -eie в аукштайтских текстах Й. Бреткуна, Б. Виленто и др.⁶³; нареч. nesavėjė Юрбаркас «как чужой». Жемайтский предлог pri [pri] «у, возле» был приемлем редактору, поскольку вариант с кратким i [pri] употреблялся в то время в аукштайтских говорах (возможно, и в собственном говоре редактора) и местами употребляется до сих пор⁶⁴. Поэтому из 113 примеров этого предлога в сборнике песнопений лишь 6 раз написано prie(g) и 1 раз preg, тогда как во всех остальных случаях (т. е. в 106 примерах) оставлено pri⁶⁵. Иное дело — предлог nuo: его аукштайтский вариант nuog употреблен 134 раза (1 раз написано nog), а жемайтский nu [nū] — только 26 раз.

В середине строк главным образом остались не приведенными к аукштайтскому лишь те элементы речи переводчика, которые редактор, видимо, просто не заметил. Так, из 516 примеров слова dievas без-

⁶³ Žr. J. Kazlauskas, Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius, 1968, p. 152—154. ⁶⁴ Žr. Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 424. ⁶⁵ Daiktavardžių priešdėlis pri- [žem. pri-], pvz. 1. sg. priwáyždoy II 11₂₀ ‘prievaizdoje, globoje’, giesmyne pavartotas 7 kartus, o prie-, pvz., n. sg. priewayžda II 32₆, 6 kartus.

158

От южножемайтского осталось только одно-единственное g. sg. Diwa II 126₁, и оно встречается не в тексте песен, а в содержании книги (строка заглавия, следующая за ним в самом тексте песни, исправлена).

Исправления в концах строк ограничивали рифмы. Не нарушая рифму, можно было менять только оба члена одной пары. В «Песеннике» они часто остаются аукштайтскими, например: n. sg. diena: naujiena «новость» (I 61₁₃–₁₄), g. sg. f. pašlovintos «прославленные»: paženklinktos «помеченные» (I 24₂₁–₂₂), d. pl. m. pamestietiems «оставленным»: pučiantiems «дующим» (II 1₂₂–₂₃), 3. praet. tare «сказал»: įžvare «выгнал» (I 65₁₂–₁₃), 1. pl. imper. dumokime «будем думать, мечтать»: minekime «будем помнить» (I 74a₇–₈). Однако остались и пары, не подвергшиеся аукштайтизации, например: 2. sg. praes. refl. randije «находишься, есть»: wilije «надеешься» (I 93₂–₃), inf. turieti «иметь»: kientieti «терпеть» (I 85₁₅–₁₆), 3. praet. trauki «тянул»: rauki «морщил» (I 75₁₃–₁₄), 2. sg. imper. refl. artinkias «приблизься»: šveikinkias «поприветствуй» (I 6₁₅–₁₆), 2. pl. dž iaukiaties «радуйтесь»: linkšminkiaties «веселитесь» (I 26₁₃–₁₄).

Изменить один член пары, не нарушив рифму, невозможно, поэтому в тех случаях, когда пару составляли две разные грамматические формы, корректору приходилось оставлять их без изменений, хотя одна из них и была жемайтской, например: adv. didey «велико»: 2. sg. praet. įbgidey «исцелил» (II 12₂₅–₂₆), inf. gauti «получить»: 3. praet. apšiauti «обул» (I 78₅–₆), 2. sg. imper. refl. džiaukiafse «радуйся»: 3. praes. refl. artinafe «приближается» (I 27₃–₄), 1. pl. imper. refl. džiaukiamoſe «будем радоваться»: 3. praet. refl. ſtojoſe «встал» (I 45₆–₇). Лишь в очень редких случаях такие рифмы всё же нарушались, по-видимому, по недосмотру или из-за чрезмерно строгого (и неумелого) корректора.

Жемайтские монофтонги ū, ī (= аукш. uo, ie) в рифменной позиции оставались неаукштайтизированными только тогда, когда слово, составлявшее второй член пары, содержало древние гласные ū, ī, например: a. pl. f. paskaytitas «прочитанная»: iššiltas «вылитая» (II 27₁–₂). Однако такие случаи были редкими. Вообще же повсюду происходила чрезмерная аукштайтизация. Поэтому в «Песеннике» так мало примеров с жемайтскими ū, ī (около 17%); обычно они оставались в середине строки «по недосмотру».⁶⁶

Очень часто рифмы одной и той же пары различаются тем, что в одной есть uo, а в другой — o, например: inf. duoti: inf. atſtoti (II 19₁₅–₁₆). Возможно, здесь переводчик зарифмовал аукштайтскую форму (uo) с жемайтской (uo < o), которую корректор аукштайтизировал, заменив жемайтское uo аукштайтским o. Так же следует объяснять и частую рифму ie: ė (пишется e), например: g. pl. wietu «мест»: i. sg. m. negirdetu «неслышанного» (I 125₂₁–₂₂). Поэтому, а также из-за частой замены жемайтских uo, ie аукштайтскими монофтонгами o, ė (пишется e) в середине строк, жемайтских дифтонгов uo, ie (= аукш. o, ė) в «Песеннике» осталось очень мало.

Красивое созвучие рифмы в большей степени определяется вокализмом, чем консонантизмом. Поэтому переводчик меньше считался с последним, ср. рифмовку g. sg. m. ano «его» с l. sg. Kanoy «в Кане, в земле Каны» (I 70₉–₁₀). Это могло способствовать более интенсивной замене жемайтских форм без аффрикат аукштайтскими формами с аффрикатами. Заменять мог как сам

⁶⁶ Следует отметить, что в некоторых окончаниях такие случаи составляют больший процент. Среди жемайтских вариантов окончания -uo у местоимений i. sg. m. их целых 70%, окончания -ie у n.pl.m. — 25%, тогда как у существительных i-основы окончание g. sg. -ies встречается лишь примерно в 6% случаев. В отдельных случаях корректор, вероятно, избегал затрагивать те жемайтские формы, которые были ему не вполне понятны. На это, по-видимому, указывает обращение с формами глагола 1. sg. praes., содержащими присоединённое энклитическое местоимение -t(i) «тебе, тебя». Из трёх примеров таких форм в «Песеннике» (I 65₁₃, 144₁₁, II 121₁₅) все сохранили жемайтскую фонетику, то есть окончание -ūt < -uo-t (i) (пишется -ut). Также окончание 1. sg. refl. -uos(e) в 10 случаях осталось жемайтским и лишь 4 раза было аукштайтизировано. Окончание адессива -iep оставлено как -ip (= ср. жем. -ip?), вероятно, потому, что в таком написании оно не было чуждо и аукштайтам, у которых -ip встречается прежде всего в парадигме существительных i- и (i)ja-основ.

159

как переводчик, так и редакторы языка (ведь «жемайтский закон звуков» сохраняют лишь 32% имеющихся примеров).

Из представленного анализа видно, что редакторы языка не только значительно аукштайтизировали «Песенник», но и увеличили число различных дублетов и вообще языковых неоднородностей.

Значение песенника Славочинского для истории литовского языка и исторической диалектологии

В песеннике Славочинского содержится немало важных языковых данных, позволяющих осветить различные проблемы истории нашего языка и развития диалектов.

Из песенника мы узнаём, что в первой половине XVII в. южные жемайты уже имели монофтонги ū, ī вместо аукштайтских дифтонгов uo, ie. И в этой жемайтской области к тому времени уже произошла дифтонгизация долгих узких монофтонгов o, ė. Уже существовало примерно такое же распределение ą, ę, ų, į (= an, en, un, in) и a, e, u, i, какое имеется в диалекте сейчас. Предлог и приставка į в то время в некоторых случаях ещё сохраняли варианты с n (ing, in-), по крайней мере факультативные. Существовала характерная для южных жемайтов «вторичная назализация». В песеннике она встречается не совсем в тех же словах, что и сейчас, что, в свою очередь, указывает на значительные колебания в древности между формами с назализованными и деназализованными, особенно узкими, гласными⁶⁷. В районе расейняйцев местами уже зарождалось превращение начального e- в a-.

Однако в говоре Вертисаце твердопридыхательные смешанные дифтонги, образованные из u, i + r, l, m, n, всё ещё сохраняли полноценный первый компонент. Сейчас в этих окрестностях (Жальпяй, Немакщяй, Очики, Сугинтай, Видукле, Суяняй и в самой Липкишке) он дифтонгизован: произносят, например, dùorti ‘dùrti’, kūolti ‘kùlti’, skùonsti ‘skų́sti’ (< skūnsti), dùomples ‘dùmplės’, pièrms ‘pìrmas’, jièlks ‘ìlgas’, piènti ‘pìnti’, riemc ‘rìmtas’. На то, что эта дифтонгизация не является древней, указывает, в частности, и превращение дифтонгов вторичного происхождения, например, 3. praes dùor ‘dùria’, guòl ‘gùli’, d. sg. mùon < mùn ‘man’, sunkùoms ‘sunkùmas’, pìpiers ‘pìpiras’.

В области консонантизма прежде всего следует отметить, что в то время смягчение согласных перед гласными типа e было несколько иным, чем сейчас. Теперь южные жемайты-расейняйцы в таких случаях смягчают все согласные. В первой половине XVII в. перед гласными типа e отчётливо смягчались только согласные k, g, возможно, хотя бы отчасти, также š, ž⁶⁸. Остальные ещё оставались твёрдыми или смягчались лишь очень незначительно. Это ясно показывает анализ орфографии песенника Славочинского.

Всего в песеннике найдено 687 примеров с сочетаниями k, g + гласный типа e. Все они написаны с помощью смягчающей графемы i после k, g, за исключением единственного примера n. sg. Ewangeliſta I 128₁₄ ‘евангелист’, который, будучи иноязычным словом, сохраняет оригинальное написание. Ударные сочетания [kė], [gė] и сочетания с [e] в акутном дифтонгическом сочетании ([kéi], [géi], [kér], [gér]...) записаны графемами kia, gia, например, n. sg. kìalas I 86₁₂ ‘kėlias’, gìaras I 50₂₁ ‘gėras’, kialdamas II 73₁₆ ‘kėldamas’, inf. giarti II 17₂₁ ‘gérti’ и т. д. Безударные, то есть находящиеся в предполагаемом циркумфлексном сочетании, а также краткие ударные систематически записываются графемами kie, gie, например, 3. praes. kient I 92₄ ‘kėnčia’, 1. sg.

⁶⁷Очень необычный случай назализации — форма местоимения второго лица tą II 104₁₂ ‘tū’ (назализованный краткий гласный?). Трудно поверить, что здесь скрывается соответствие *tū = русского ты. Может быть, это опечатка?

⁶⁸Для аффрикат ясных примеров нет. В песеннике встречается только заимствованное слово večeria ‘ужин’, написание которого непоследовательно (дважды после č стоит смягчающая буква i и дважды её нет).

160

Laukie I 54₃ ‘ждала’, нареч. gierav I 21₉ ‘хорошо’, 1 л. мн. ч. наст. вр. gievdžiame I 19₂ ‘желаем’, нареч. Draugie I 22₂₁ ‘подруга, вместе’ и т. д.⁶⁹. Различие между графемами ia и ie хорошо сохраняется; ср. пары: вин. п. ед. ч. kiala I 155₁₀ ‘путь’ и твор. п. ед. ч. kielu I 117₁₁ ‘путём’, вин. п. ед. ч. giara I 142₂₂ ‘хорошего’ и род. п. ед. ч. ж. р. gieros I 100₇ ‘хорошей’⁷⁰.

В Гимне обнаружено 233 примера сочетаний ш, ž + гласный типа e. С палатализующей графемой i написано 154 раза, без неё — 79 раз. Буква i систематически не пишется в двух следующих случаях: а) после приставки iš- (7 примеров), где, по-видимому, сохранялось произношение перед паузой, и б) в формах глагола šelpti (26 примеров), которые переводчик или редакторы, возможно, знали только по письменным источникам (?). Другие случаи отсутствия палатализующей буквы i непоследовательны и встречаются только в формах глаголов žengti (18 примеров без i и 2 с i), žeisti (6 без i, 1 с i), žeminti (4 без i, 7 с i), числительного šeštas (1 без i, 5 с i) и существительного ženklas (14 без i, 6 с i), а также их производных, в деминутиве roželė (1 пример; однако rožė и деминутив darželis пишутся с i — 6 примеров), а также в форме 3-го лица прошедшего времени глагола (už)mušti (2 без i, 1 с i). Эти факты свидетельствуют о непоследовательной палатализации согласных š, ž. Возможны два объяснения: либо в родном говоре переводчика эти согласные в то время ещё не подверглись заметному смягчению (букву i могли добавлять полонизаторы языка Гимна), либо в этом говоре они уже были мягкими, а примеры без i появились по вине редакторов, выходцев из диалектов, не имевших палатализации. Первое предположение кажется более надёжным, поскольку его подтверждают данные письменных памятников жмудина Мажвидаса (по данным Chr. Stang, в его катехизисе смягчаются только k, g⁷¹) и М. Петкявичюса, верхнелитовца из окрестностей Кедайняя (который смягчал не только k, g, но и š, ž⁷²). Распределение графем ie и ia после š, ž такое же, как после k, g, только непоследовательностей несколько больше (11%).

Другие согласные перед гласными типа e не смягчаются буквой i⁷³; также после них ударное e не записывается графемой ia⁷⁴.

⁶⁹ В Гимне деминутив vaikelis записывается так, словно ударение падает на vaikelis; ср. waykielis II 59₉, зв. п. ед. ч. waykieli I 27₇, им. п. мн. ч. waykielay I 37₂₂. Также глагол (pra)keikti переводчик трактует как (pra)keikti (то же и в катехизисе М. Петкявичюса!). Глагол gelbėti имеет два варианта ударения: gelbėti и gelbėti (это показывают и рифмы). 3-е лицо буд. вр. Giers II 38₁₄ ‘будет лечить’ и возвратная форма prikielſiſe I 156₂₄ ‘воскреснет’ указывают на циркумфлекс в формах 3-го лица будущего времени верхнелитовского типа (с метатонией). В возвратной форме 2-го лица ед. ч. прошедшего времени Džiaugieys II 72₅ ‘ты радовался’ также, по-видимому, скрывается верхнелитовское окончание 2-го лица ед. ч. -ei(s), а не жмудское -ėi(s).

⁷⁰ Отклонений сравнительно немного. Если исключить случаи, указанные в примечании 69, их насчитывается всего 40, что составляет 9% всех имеющихся в Гимне примеров [ke], [ge]. Возникновению отклонений способствовало смешение букв a и e в Гимне (например, нареч. skaney I 71₂₁ ‘вкусно’, им. п. ед. ч. ж. р. buſenti I 74b₄ ‘будущая’, mažiaufe II 8₆ ‘наименьшая’ наряду с твор. п. ед. ч. ж. р. baymia I 80₁₄ ‘страх’, им. п. ед. ч. м. р. ateias I 56₆ ‘пришедший’, 2-е лицо ед. ч. прош. вр. возвратн. kielayſe II 25₁₁ ‘ты ехал’), возникшем вследствие совпадения [a] после мягкого согласного и [e] в жмудском диалекте. Следует отметить, что жмудский формант повелительного наклонения в Гимне следует трактовать как kia, а не ke: хотя он не бывает ударным, написания с ia составляют 38%, а в формах 2-го лица ед. ч. и 1-го лица мн. ч. — даже 50%.

⁷¹ Žr. Chr. S. Stang, Die Sprache des litauischen Katechismus von Mažvydas. Oslo, 1929, p. 98.

⁷² См.: Z. Zinkevičius, диалект катехизиса М. Петкявичюса (1598 г.), „Baltistica“, VII (1), Vilnius, 1971, p. 74–77.

⁷³ Всего замечено лишь 6 примеров с i (род. п. ед. ч. ſmirties II 24₁₉ ‘смерти’, инф. tieyſti II 26₂₃ ‘судить’, 2-е лицо ед. ч. наст. вр. возвратн. Tieykies II 65₅, 110₁₂ ‘суди себя’, 3-е лицо прош. вр. Pražwiełgie I 18₁₆ ‘проглядел’, нареч. wievkley II 64₂₁ ‘скоро’), но это очевидные корректурные ошибки, поскольку во всех остальных случаях все они пишутся без i. Ошибка в исправленной форме твор. п. ед. ч. miedey ‘на дереве’ (~ жмуд. mediey) исправляется на mediey (II 128₉), однако эта ошибка исправлена и в самом тексте (I 64₁₄). Прилагательное в им. п. ед. ч. ж. р. Anielibſka I 155₃ ‘ангельская’ содержит дифтонг ie (ср. anielas ‘ангел’ LKKŽ I² 141), а в форме род. п. ед. ч. ж. р. nieſakſtos II 103₅ ‘неосквернённых’ вместо ne- может стоять nė- > жмуд. nie- (?).

⁷⁴ Встречающиеся примеры, возникшие вследствие совпадения [a] после мягкого согласного и [e] (см. примечание 70), содержат a как в ударной, так и в безударной позиции.

11. 520

161

Из песенника Славочинского видно, что в первой половине XVII в. южные жемайты-расейняйцы уже не произносили согласный d между z и гласным, например g. sg. barzos I 75₁₃, II 59₂₂ «бороды».

Тогда существительное žvaigždė всё ещё произносилось без -g- (теперь в говоре переводчика, как и в ареале аукштайтов, произносится с -g-), например n. sg. žwayzde II 86₁, i. pl. žwayzdemis II 5₂₄.

Восточные черты песенника позволяют предположить, что к тому времени по меньшей мере часть ареала восточных аукштайтов уже затронула монофтонгизация дифтонга uo в безударных слогах, по крайней мере в некоторых случаях, например g. pl. Obalu I 64₁₈ «яблок». По-видимому, это явление находилось лишь на начальной стадии.

Тогда на востоке Литвы местами слог re уже произносился как ra, например grata II 77₃ «гретта».

Из морфологических особенностей прежде всего следует указать на живое употребление в песеннике таких грамматических форм, которых теперь нет в ареале жемайтов-расейняйцев или которые постепенно полностью исчезают. Так, употребляется именительный падеж двойственного числа именных частей речи (например, Kur šiuo metu mudu, Ir bandikščiu tudu, Gaujim atiljės I 61₉–₁₁ «где мы с тобой сейчас, и те оба скота получим отдых»), а также глагольные формы двойственного числа (например, eykiau fu manimi II 117₁₄ «пойдём со мной»).

В песеннике имеются формы иллатива. Иллатив единственного числа довольно частотен — целых 44 примера (существительные разных основ). Иллатив множественного числа представлен всего одним примером: plenifn I 154₁₇ «в пепел (зола тлеющих углей)». Вместо форм иллатива множественного числа употребляется конструкция с предлогом ing «в» + acc. pl.. Нередко и иллатив единственного числа заменяется конструкцией ing «в» + acc. sg., например graban I 98₆ || ing grabą II 111₄, Bažničion II 78₁ || Ing Bažničia II 74₂₀, žiámen II 40₄ || ing žiame II 26₁₄, šírden I 81₇ || ing šir dí II 53₁₈, dangún II 85₁₁ || ing dangu II 73₆. В песеннике оба средства выражения совершенно однозначны, и переводчик выбирает то или другое, ориентируясь на необходимое число слогов в строке.

Считать формы иллатива восточными чертами нельзя уже хотя бы из-за их многочисленности. Аукштайнизатор языка песенника не мог ввести их, не нарушив метрику песен. Следовательно, они составляли часть языкового богатства самого переводчика и, вероятнее всего, были унаследованы от его родного говора южных жемайтов-расейняйцев⁷⁵. Об этом свидетельствуют, помимо прочего, фонетика форм (например, numan I 54₃ «домой, в дома») и их морфология (например, šírden I 81₇ «в сердце»), характерные для жемайтского.

Формы иллатива множественного числа, вероятнее всего, уже не употреблялись в родном говоре переводчика либо были очень редкими. Форму pleniƒn I 154₁₇, разумеется, можно было бы считать и элементом говора Кедайняйского края, поскольку в этом говоре в то время (в отличие от наших дней) иллатив множественного числа всё ещё был вполне живым (он встречается в письменных памятниках М. Даукши, М. Петкявичюса и других уроженцев Кедайняй), кроме того, его формы здесь часто употреблялись в сокращённом виде, то есть оканчивались на -sn (без -a!).

В песеннике активно употребляются также формы местных падежей «у» и «к». Всего их целых 272 примера: 84 адессива и 188 аллатива. В обоих случаях чаще встречаются формы единственного числа (соответственно 81 и 153 примера), но имеются и формы множественного числа (3 и 35 примеров). С точки зрения частей речи они весьма разнообразны, например ad. sg. Diewip⁷⁶ I 14₄ (: бог),

⁷⁵ Это противоречит априорному утверждению Й. Казлаускаса о том, что в жемайтском диалекте иллатив как падеж, вероятнее всего, никогда не употреблялся; см. его «Историческую грамматику литовского языка», В., 1968, с. 165.

⁷⁶ Все формы местных падежей «у» и «к» оканчиваются на -p. Ни одного примера с полной постпозицией -pi нет. В окончании -ip может скрываться южножемайтское -ip (= аукштайтское -iep). Форма с -ip написана 18 раз, с -iep — только один раз.

162

Motinip⁷⁷ I 14₁₅ (: motina), Mäloningämimp II 20₁₂ (: maloningas), manimp I 60₁₀ (: aš), Kurimp I 54₅ (: kuris), Tämimp⁷⁸ II 28₁₁ (: tas), ед. ч. Wardop II 41₁₇ (: vardas), šveykatoƒp I 144₁₂ (: sveikata), žiameƒp I 108₁₇ (: žemė), Sirdieƒp I 100₂₀ (: širdis), funauƒp I 95₁₃ (: sūnus), Wießpatieƒp II 16₇ (: viešpats), skaysčiaufioƒp I 5₁ (: skaiščiausia), kuriop I 63₃ (: kuris), Toƒp I 27₁₁ (: ta), Manieƒp I 91₂₀ (: aš), мн. ч. Koiump I 110₁₄ (: kojos), äuƒump II 29₅ (: ausys), Rupeƒtingump II 17₆ (: rūpestingį), fäwump II 22₁₃ (: savi), Tump II 6₂ (: tie), muƒump⁷⁹ I 29₁₅ (: mes). Формы множественного числа адессива редки (всего 3 примера) и необычны: animp ⁸⁰ I 84₄, II 48₂₇ (: anie), imp II 48₂₈ (: jie).

Формы адессива и аллатива употребляются живо (не застыли), могут сопровождаться согласованными с ними прилагательными⁸¹; эти два падежа не смешиваются⁸². Вместо них иногда употребляется предложная конструкция с pri ‘у, возле’ и родительным падежом (вместо адессива бывает также инессив). Аллатив эта конструкция заменяет редко (отмечено всего 15 достаточно ясных случаев), например: Iezauƒp pri ƒiartina I 75₃ || evtymem Pri IEzauß II 90₁₄, Diewop pri toia II 45₂₂ || pri Dievä ƒto ƒimeƒe II 88₁₈. Адессива она заменяет гораздо чаще (множественное число почти полностью вытеснено из употребления; случаев замены единственного числа отмечено более 40); практически оба средства выражения употребляются как параллельные варианты, например: fawimp Diews rada wieta I 20₇ || Diews [yra] pri tawęs I 17₅, Tu Diewip laymingas I 118₈ || Anna pri Diewá gärbinga II 109₃, Ne iaute ƒawimp ƒtipribes I 94₃ || iaučiau pri ƒawęs toki maƒima II 39₈.

Это показывает, что в Западной Литве адессив исчезал интенсивнее, чем аллатив, в отличие от Восточной Литвы, где, судя по современному положению в литовских деревнях БССР⁸³, раньше исчез аллатив. Уже одно это не позволяет считать формы местных падежей удаления в песеннике Славочинского восточнолитовскими. Как и формы иллатива, их не мог ввести и тот, кто придавал языку песенника аукштайтский облик, не нарушив метрику песен. Следовательно, их следует считать достоянием родного диалекта переводчика — южножемайтского рашеинишкского говора того времени. На это указывают, помимо прочего, и жемайтские особенности самих форм, например: ед. ч. аллатива Iwoƒp I 64₁₁ (: lewa), päbängoƒp II 37₁₇ (: жмт. pabanga ‘конец’), мн. ч. аллатива pitump I 148₁₀ (: pietūs), numump II 47₄ (: namai)⁸⁴.

В песеннике довольно часто встречаются расширенные окончания дательного падежа множественного числа (с -mus) и дательного падежа единственного числа местоименного происхождения (с -mui), которые, как уже отмечалось, переводчик удачно использует в стихосложении, чтобы получить строку с нужным числом слогов или подобрать подходящий ритм. Они свидетельствуют о происходившей в то время конкуренции (возможно, и на территории южных жемайтов?) между долгими и краткими окончаниями этого падежа

⁷⁷ Единственный пример адессива ед. ч. основы на ā. Окончание -ip (вместо ожидаемого -aip) взято из парадигмы основы на ja.

⁷⁸ Из родственных местоимений приведены всего две формы адессива ед. ч.

⁷⁹ Один раз написано muƒump I 32₈ (q = ų).

⁸⁰ Возможно, буква i обозначает жем. i (= аукш. ie)?

⁸¹ Например: Dek tawā wilti Diewip, Mäloningämimp Tewip II 20₁₁–₁₂ ‘уповай на Бога, милостивого отца’, Siunte Diews Aniola… skaysčiaufioƒp Pannoƒp ir eiƒeianioƒp Marioƒp (žwenčiaufioƒp I 4₂₃–₅ ‘Бог послал ангела… к пречистой деве и святейшей Марии’.

⁸² Возможно, только в формах аллатива мн. ч. muƒump I 108₁₅, 127₁₃, II 90₁₀ можно усмотреть употребление адессива (?).

⁸³ См.: Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, с. 202–203.

⁸⁴ Все эти факты противоречат предположению Й. Казлаускаса о том, что местные падежи удаления, как и иллатив, никогда не играли заметной роли в жемайтском диалекте (не были падежами); см.: И. Казлаускас, Историческая грамматика литовского языка. Автореферат. Вильнюс, 1967, с. 18.

11*

163

форм. То же можно сказать о более долгих и кратких формах творительного падежа единственного числа основ на i, соответственно согласных и (i)u, например: akmenimi II 47₈ || wiešpatim I 131₅ «господом», Sunumi I 77₇ || šunumi I 81₂₀ «собакой», wayšiumi I 23₂₂ || wayšium I 29₃ «плодом». Они чрезвычайно разнообразны и, по-видимому, также зависят от числа слогов в строке.

Несколько иначе обстоит дело с местным падежом и творительным падежом множественного числа: в песеннике преобладают краткие формы loc. sg. (например, walándoy I 28₁₈ «в часе», mediey I 64₁₂ «на дереве», danguy I 21₁₀ «на небе») и долгие формы loc. pl. (например, warguofe I 66₁₁ «в бедах», žiamieſa I 99₂ «на землях», akyſa I 50₂₃ «в глазах»), а также instr. pl. (например, dowanomís I 30₁₃ «дарами», Krutimís I 45₁₈ «грудями»). По-видимому, полное окончание loc. sg. (ср. girioia I 85₂₂ «в лесу», Rouie I 64₈ «в раю») и окончание loc. pl. без -e, соответственно -a, а также окончание instr. pl. без -i- были непривычны переводчику, возможно, и редакторам языка⁸⁵. Теперь в ареале южножемайтских расейняйцев во всех случаях закрепились краткие варианты. Кроме того, местный падеж единственного числа утратил йоту: произносят píwuo «на лугу», žėmie «на земле».

Формы местного падежа множественного числа в песеннике оканчиваются на -se или -sa, например, knigoſe I 102₁₈ «в книгах», akiſa I 37₁ «в глазах». Примечательно, что -se получают существительные обоих родов, а -sa — только женского рода⁸⁶. Рифмы показывают, что оба варианта употреблял сам переводчик песенника; например, 1. pl. galibeſa I 146₂₀ «в силах» рифмуется с n. sg. šwieſa «свет», 1. pl. rankoſe II 25₁ «в руках» — с 3. praes. refl. ſtoioſe «вставали».

Теперь в ареале южножемайтских расейняйцев форм на -sa вовсе нет. Утвердился краткий вариант без какой-либо гласной после s. Примечательно, что в XVI–XVII вв. вариант -sa употреблялся гораздо шире, чем сейчас: он встречается не только у восточноаукштайтского автора К. Ширвида и кедайняйца М. Даукши (у обоих редко, преобладает -se), но и в сочинениях западных аукштайтов Й. Бреткунаса, Б. Виленаса, Й. Резы и жемайта М. Мажвидаса. Итак, в современных диалектных сокращённых формах после s не везде исчезла гласная e: во многих местах это была a (местами u). Возможно, поэтому теперь это s чаще всего произносится твёрдо.

Окончание дательного падежа единственного числа существительных основ на i и согласных в песеннике обозначено графемами -ij (иногда -ii), например, širdii I 137₁₂ «сердцу», wiebpátii II 1₁₆. Wießpátii II 20₈ «господу». Теперь южножемайтские расейняйцы употребляют новые формы с окончаниями основ на ia (м. р.) и ė (ж. р.). Лишь очень редко местами можно услышать старинное окончание основы на i -i (= восточноаукштайтское -ie). Данные песенника Славочинского позволяют предположить, что в первой половине XVII в. это окончание всё ещё употреблялось повсеместно; кроме того, в нём ещё была йота или несиллабическое į, то есть произносилось -ij или -īj⁸⁷. Последнее обстоятельство объясняет в диалекте монофтонг i, не-

⁸⁵ Описанное положение очень напоминает употребление кратких и долгих окончаний в письменных произведениях авторов из Кедайняйского края, например в катехизисе М. Петкявичюса; см. Z. Zinkevičius, M. Petkevičiaus katekizmo (1598 m.) tarmė, „Baltistica“, VII (1), p. 82–84.

⁸⁶ Не обнаружено ни одного существительного мужского рода или иного имени с окончанием loc. pl. -sa. Это напоминает рекомендацию в грамматике Д. Клейна, появившейся семью годами позднее: употреблять -sa только у слов женского рода; см. Pirmoji lietuvių kalbos gramatika, Vilnius, 1957, p. 434. Кроме того, так поступают в указах властей Восточной Пруссии 1712–1788 гг., опубликованных П. Пакарклисом в 1955 г. (Lietuvos TSR MA Darbai, Serija A, I); см. G. Bense, Sprachliche Untersuchungen zu neugefundenen litauischen Dokumenten aus dem XVIII. Jahrhundert. — Wissenschaftliche Zeitschrift der Martin-Luther-Universität, Halle-Wittenberg, 1958, p. 659–660.

⁸⁷ На наличие в окончании йоты или į указывает также исправление ошибки: форма дательного падежа единственного числа wieſpaty исправляется на wieſpatii (II 128₉–₁₀). В самом тексте эта форма исправлена на wieſpatii (I 69₉).

164

сокращение вследствие редукции долгих гласных в безударных окончаниях. Исправители языка песенника не правили это окончание, поскольку его графическое изображение не отличалось от окончания [-ij] или [-ii], широко употреблявшегося тогда в аукштайтском диалекте⁸⁸.

Песенник Славочинского показывает, что в первой половине XVII в. в жемайтской парадигме существительных i-основы уже имелись некоторые окончания ē-основы в отдельных падежах (примеры приведены на с. 141—142). Творительный падеж единственного числа существительных женского рода в песеннике повсеместно имеет окончание -ia, например, akia I 23₂₅ «глазом», širdžia I 23₉ «сердцем».

Парадигма множественного числа существительных u-основы тогда ещё была довольно сохранной, ср. им. п. мн. ч. dāngus aukščiauſi II 109₁₂ «высочайшие небеса», karalus II 56₂₇ «короли», ſunus iſbremti I 21₁₆ «изгнанные сыновья», tris ſunus I 131₁₇ «три сына», дат. п. мн. ч. pelums II 1₂₂ «пеплам». Новые формы с окончаниями a-основы, по-видимому, тогда ещё были редки, но встречаются даже в парадигме единственного числа, например, твор. п. ед. ч. Sunu I 106₁ «сыном».

Флексия им. п. мн. ч. существительных с согласной основой в песеннике имеет три варианта, например, moters I 37₂₁ «женщины», ſeſers I 46₁₇ «сёстры» || krikśćiones II 84₂₇ «христиане» || Moteris I 41₃ «женщины», ſzunis I 75₁₁ «собаки». Это, конечно, может быть порождением редакторов языка песенника. Сейчас в говоре переводчика употребляется вариант с окончанием i-основы. В песеннике варьируют и родительные падежи, например, род. п. ед. ч. dukters II 110₁₀, wandens II 43₈ || wandenio I 71₂ «воды», род. п. мн. ч. wieſpatu I 131₇ «господ» || βakniu II 12₁₂ «корней». Интересна форма вин. п. ед. ч. meniſi I 24₁₃ «месяц». Если она не создана переводчиком ради рифмы с wiſi «все», то могла бы указывать на то, что формы существительных с согласной основой с i вместо безударного e тогда были распространены в жемайтском диалекте на большей территории, чем сейчас⁸⁹.

В песеннике Славочинского ещё совсем нет окончания -ums дат. и твор. п. мн. ч. всех существительных женского рода, ныне чрезвычайно распространённого в этой местности, например, дат. п. мн. ч. śakūms «ветвям», mergūms «девушкам», aviūms «овцам», твор. п. мн. ч. śakūms «ветвями», mergūms «девушками», aviūms «овцами»⁹⁰. По-видимому, в первой половине XVII в. их ещё не было. Однако окончание дательного падежа мн. числа мужского рода -iems, имеющее местоименное происхождение, уже заменялось на -ims (примеры приведены на с. 142).

Прилагательные в песеннике обладают некоторыми архаичными чертами. Так, aiśkus, aśtrus, brangus, pigus, stiprus имеют более древнюю флексию a-основы, ср. нареч. ayβkay I 2₄, II 6₁₉, Ayſzkay I 99₁ «ясно», вин. п. ед. ч. ж. р. aśtra I 84₇ «острая» (так говорят и сейчас), твор. п. ед. ч. м. р. brangu I 119₁₈ «дорогим», им. п. ед. ч. ср. р. piga I 94₁₁ «дешёвое», нареч. pigai I 94₆ «дёшево» (но им. п. ед. ч. м. р. ne pigus II 69₉ «недорогие», нареч. pigiey I 60₂₃ «дёшево»), им. п. ед. ч. ср. р. Stipra II 86₂₅ «сильное», нареч. ſtipray II 53₁₉ «сильно» (так говорят и сейчас). В самой парадигме u-основы встречаются более древние формы, например, род. п. мн. ч. м. р. bayſu II 79₂ «страшных», teyſu żmoniu I 141₆, II 17₈ «честных людей», вин. п. мн. ч. м. р. neteyſius II 62₁₃ «нечестных».

В парадигме местоименных прилагательных следует отметить формы им. п. ед. ч. ср. р. с -oja, например, giwoia I 136₇ «живая», Panna ſżwentoia I 9₁₃ «девица святая», Graźiaufioia lilila I 24₃ «прекраснейшая лилия». Сейчас в говоре переводчика употребляется -oji. Что прежде здесь

⁸⁸Пишется -ii (Knyga Nobažnystės, М. Петкявичюс, Вольфенбюттельская постилла), -iy (Б. Вилентас, Б. Хилинскис, Knyga Nobažnystės) или -ii (М. Даукша, Knyga Nobažnystės). Примеры приводит Ю. Казлаускас в издании «Вопросы славянского языкознания», выпуск 5, Москва, 1961, с. 97—98.

⁸⁹О современном положении см. Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, с. 58—59.

⁹⁰См. Z. Zinkevičius, указанное сочинение, с. 72—73.

165

Наличие окончания -ja, помимо песенника С. М. Славочинского, показывают и топонимы из документов XVI в., собранные Й. Спруогисом, например: Диделя – нива в Видуклев. вол⁹¹.

В области местоимений прежде всего следует отметить употребление энклитических форм mi, ti, например: a) Diewe kam apleydaim I 82₁₀ ‘... оставил меня’, kankint nepalaujam II 18₂₇ ‘мучить не перестаёт меня’, Draskõ [=Draskom] werksmas I 89₁₄ ‘раздирает меня...’, ſuminem II 26₁₁ ‘растоптал меня’, Gierbſim wiſos ßalis I 21₄ ‘будут чтить меня все страны’, neſzkiem linkſmibe I 147₁₂ ‘неси мне...’, Szełpkiėmgi I 155₂₁ ‘помоги же мне’, b) Garbe duodut Diewe I 144₂₁ ‘честь воздаю тебе...’, (~duoduot), Raſiut čia I 65₁₃ ‘напишу тебя здесь’ (~raſiuot), Wadinamot Pán-ná II 86₅ ‘называем тебя...’, Aniolay [...] garbinat I 106₆ ‘... поклоняются тебе’, Jaučias [...] šilduot I 59₂₁ ‘бык... согревает тебя’, Minios Zidu priešj įžėiot, O palmas ant garbes dejot I 106₁₀–₁₁ ‘... вышли навстречу тебе... возложили тебе’, dáwet turtus Diews II 28₂₁ ‘Бог дал тебе...’, welinay [...] Deginſit ugnim nugara II 118₆ ‘бесы... будут жечь тебе спину огнём’ (всего 40 прим.).⁹²

О том, что эти формы составляют достояние языка переводчика, свидетельствует их положение в рифме (например, I 88₂₂–₂₃, II 18₂₇–₂₈). Теперь они не употребляются ни в говоре переводчика, ни в других литовских диалектах, однако их следы сохранились главным образом именно в южножемайтской области⁹³. По-видимому, здесь они исчезли поздно.

Формы родовых местоимений acc. pl. m. в говоре переводчика уже тогда имели согласованное с именами окончание -us (tùs ‘тех’, anuos ‘тех’ и т. д.; примеры приведены на с. 142). Однажды вместо d.pl.f. toms употреблена форма tiems (II 10₁₄). Если это не опечатка⁹⁴, то это может быть архаизм, известный по другим старым письменным памятникам⁹⁵ и говорам литовцев бывшей Восточной Пруссии⁹⁶.

В песеннике Славочинского употребляются атематические формы глаголов būti, (pa-, pra-)dėti, paduoti, (at-, pa-, per-, pra-, pri-, iš-, už)eiti, giedoti, palikti, pasiekti, например: 1.sg. eſmi I 95₂₁ ‘я есть’, Pademi II 63₁₆ ‘помогаю’, Paduomi II 43₁₁ ‘подаю’, Eymi I 74₁₇ ‘иду’, 1. pl. Eſme II 50₁₃ ‘мы есть’, 3. л. eſt I 29₈ ‘есть’, Padeſt II 107₂₈ ‘помогает’, Paduoſt II 38₉ ‘подаёт’, eyt I 26₁₁ ‘идёт’, Gieſt I 105₁₉ ‘поёт’, Pàlikt II 6₁₀ ‘оставляет’, ne paſiekt II 57₂₂ ‘не достигает’, refl. deſtis II 121₅ ‘делается, кладётся’ (всего 88 прим.). Ср. a.sg.m. atenti I 104₂₀, 121₂₁, II 111₁₁ ‘приходящего’⁹⁷.

Некоторые атематические формы имеют черты жемайтской фонетики, например 3. praes. Pàlikt II 6₁₀ ‘оставляет’ (= высок. paliekti). Наряду с ними употребляются и жемайтские преобразованные атематические формы, например 3. praes. refl. atliktaſe I 153₁ ‘остаётся’ (~ atliktase), a.pl.m. Ateytančius II 97₂₆ ‘приходящих’. Эти факты показывают, что южные жемайты ра-

⁹¹ И. Я. Спругис, указ. соч., 94.

⁹² Гласный энклитических форм не сохраняется. Исключение составляют следующие три не вполне ясных примера с te (не ti!): 1. Sunau te girdžiu raudanti, Aſž ſaweſp tawe bilanti I 95₁₆–₁₇ (Й. Лебедис, указ. соч., 368, предлагает понимать так: ‘Сын, пусть услышу я, плачущая, тебя, говорящую мне (со мной)’), 2. Tu weykdàla iki gala Mánà ßelpki kad kálbomïs Aß teyſingay ir láymingay Gárbinčiau te tulomis II 98₂₅–₂₇ (Й. Лебедис, там же, 421, сомнительное Garbinčiau te предлагает понимать как ‘пусть поклонюсь’ или ‘поклонюсь тебе’), 3. IOzupay pamazù, Meldžiute pamazù, Regi iog asz ne galiu, Eyti grey tay šiu kialu I 60₄–₇ (Й. Лебедис, там же, 363, предлагает понимать Meldžiute как ‘молю тебя’).

⁹³ См. Z. Zinkevičius, указ. соч., с. 300–301.

⁹⁴ Й. Лебедис, указ. соч., 391, исправляет её.

⁹⁵ Примеры приводит Ф. Шпехт, K Z LVI 264 и след.

⁹⁶ Žr. J. Gerullis ir Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, Kaunas, 1933, p. 44.

⁹⁷ Интересная форма причастия встречается во фразе Tie weyda Diewa žibanti Reg, įBkur garbe eiánti Im ſáu II 107₆–₈. По-видимому, эту фразу следует понимать так: ‘Они видят сияющий лик Бога, откуда берут себе идущую [оттуда] славу’.

166

В первой половине XVII в. сейнишцы наряду с атематическими глаголами уже употребляли новообразования, образованные на основе формы 3-го лица; позднее они полностью вытеснили атематические формы из употребления.

Возвратная частица -se «-si» (примеры приведены на с. 145) в то время употреблялась на территории южножемайтских рассейняйцев значительно шире, чем теперь. В современном диалекте повсеместно утвердился усеченный вариант -s, встречающийся уже и в песеннике Славочинскиса. Лишь местами (например, около Паграмантиса, Скаудвиле, Эйжвилке, Рассейняя) наряду с ним иногда еще произносится и -se. В Липкишке (на родине С. М. Славочинскиса) форма -se теперь не зафиксирована. Возможно, до утверждения -s многие жемайты (находим ее даже в катехизисе М. Мажвидаса) и западные аукштайты употребляли в конце слова -se. В настоящее время в области распространения последних она местами зафиксирована около Юрбаркаса, Ариогалы, Любаваса, Капсукаса; она бытовала в говоре рыбаков Куршского залива⁹⁸. Аукштайтизатор языка песенника не затронул возвратную частицу -se⁹⁹, что показывает, что в то время она была популярна и в области распространения аукштайтских говоров. И действительно, мы находим ее в сочинениях Й. Бреткуна и Б. Виленто, в «Маргарите Теологике», а также в одном-двух примерах в «Пунктах проповедей» К. Сирвидаса и в евангелиях Й. Якнавичюса.

Из других особенностей глагола следует отметить, что формы основы настоящего времени на i в говоре переводчика уже тогда факультативно заменялись формами на ia (примеры приведены на с. 142); в говоре уже имелся формант повелительного наклонения -kia- resp. -ke- (см. с. 142); формы 1-го лица мн. ч. уже оканчивались на -ma, возвратные — на -mos (см. с. 142); существовало окончание условного наклонения 1-го лица ед. ч. -čiau (см. с. 143). По-видимому, в первой половине XVII в., как и теперь в разных диалектах (в том числе на территории южножемайтских говоров), уже происходила конкуренция «атематических» форм будущего времени и форм на i, например: 2-е лицо мн. ч. dirifite II 2₂₄ «будете делать», waykščioſite II 2₁₂ «будете ходить» || negauſite I 102₁₃ «не получите», perſekineſite II 2₁₁ «будете преследовать»¹⁰⁰.

Среди более примечательных неизменяемых слов песенника следует упомянуть более длинный вариант наречия daug — daugi I 90₁₀ (несколько десятков примеров; теперь его употребляют только южные аукштайты), наречие Niau I 61₆, 96₄ или nau II 119₁₄ «может быть, возможно» (в диалектах и других письменных источниках совершенно не встречается), союз Nesag II 65₂₃ или Neſag II 49₅ (~ nesag, nesang) «ибо» (теперь в диалектах не употребляется), предлог Anta II 22₅ «на» (теперь его употребляют только южные аукштайты)¹⁰¹.

Очень любимая частица gi > g присоединяется к различным изменяемым и неизменяемым словам, например: род. п. ед. ч. м. р. tog I 139₁₀ «того же», 1-е лицо ед. ч. ж. р. toyg I 138₁₇ «той же», им. п. мн. ч. ср. р. Wiſig I 63₁₅ «все же», 3-е лицо наст. вр. Irogi¹⁰² I 132₆ «есть же» (< *irā + gi), 2-е лицо ед. ч. повел. накл. Bukig I 109₁ «будь же», союз Betayg I 14₁₂ «но, однако же», частица Tegigul II 56₁₇ «пусть же». В настоящее время подобное употребление хотя бы отчасти отмечено, пожалуй, только в говоре Зиетела.

Из области словообразования следует отметить суффикс -inykas, например: вин. п. ед. ч. daržinika I 114₄ «огородника», им. п. мн. ч. káltinikay II 117₁₅ «виновники». Теперь в говоре переводчика употребляется -ininkas, которого в песеннике Славочинскиса совсем нет. Вариант -inykas

⁹⁸ См. J. Gerullis и Chr. Stang'as, указ. соч., с. 47.

⁹⁹ Исправлен лишь один пример, но и он в исправлении ошибок вновь «исправлен» на -se (см. примечание 62).

¹⁰⁰ Интересна форма будущего времени 1-го лица мн. ч. peykſim I 114₆ «будем бить». Если это не опечатка вместо peykſim, форма могла бы свидетельствовать о том, что уже в то время существовали формы 1-го лица мн. ч. с повторенным элементом -m-; см. Z. Zinkevičius, указ. соч., с. 367 (§ 670).

¹⁰¹ Предлог ant в песеннике употребляется также с творительным падежом (Ant kryžiumi I 145₇, «на кресте»). Теперь такое употребление, по-видимому, отмечено лишь в западной части жемайтского диалекта.

¹⁰² J. Lebedys (указ. соч., 377) напрасно считает это опечаткой.

167

В настоящее время отмечается только восточнее говора переводчика, в самом Паужяйтисе, в районе Расейняй (Гервиняй), Кельме. В древности, по-видимому, он употреблялся на гораздо более обширной территории, поскольку встречается также в сочинениях авторов Восточной Пруссии, происходивших из Жемайтии¹⁰³.

Песенник Славочинского показывает, что в первой половине XVII в. жемайты уже добавляли приставку at- (не ati-!) к глаголам, начинающимся с согласного d, например: инф. atiduoti II 3₁₈ «отдать», 3-е лицо прош. вр. atadawė I 68₃ «отдал», 3-е лицо наст. вр. adara I 112₂ «открывает», прич. страд. прош. вр. мн. ч. ж. р. adaritas I 155₆ «открытые».

Песенник содержит немало данных и для истории нашей лексики. Исследователи найдут в нём слова, ныне уже не употребляемые в литовском языке, например, padukšė (I 99₁₃, 140₁₂, II 19₇,₈, 47₂) и paduksis (II 22₆, 28₁₃) «надежда», penukšlas (I 143₂₁, 148₁₄, 150₃) «еда, пища», rudulis (I 65₁₉) «бедняк, бедняга», 3-е лицо наст. вр. tieg (I 76ₐ₉, 78₉, 83₁₅, 122₁₄, II 19₃ и др.) «говорит». Некоторые слова сохранили более древнюю форму, например, velinas (I 69₁₃, 100₃, 121₁₃, II 76₁₈, 116₁₅ и др.) «чёрт»¹⁰⁴. Немало и таких слов, которые ныне известны только в отдельных диалектах. Так, существительное kėltuva (I 46₉, 68₉, II 21₂₅, 22₁₉, 32₁₈) в то время употреблялось и в восточной (К. Сирвидас), и в центральной (М. Петкевичюс), и в западной (Й. Бреткунас, М. Мажвидас) Литве. Теперь это слово можно услышать только в восточной Литве, примерно до линии Лабанорас—Гедрайчяй—Даугай.

Исследователь лексики Песенника найдёт и такие слова, которые мы теперь употребляем в ином, нередко более позднем, значении, например, bernelis (I 31₂₀, 34₁₆, 36₂₀, 59₂₇, II 57₁₅) «мальчик, младенец», grynas (I 142₃, II 100₇) «неимущий, бедняк», nasrai (II 26₂) «рот».

* * *

Представленный анализ языка Песенника Славочинского следует считать первой попыткой исследовать этот значительный памятник нашего языка с точки зрения диалектологии. Анализ должен показать, что исследования старых письменных памятников в таком аспекте перспективны. В будущем они смогут дать множество важных данных для истории языка. Ведь без них невозможно создать историческую литовскую диалектологию, поскольку сопоставление одних лишь современных диалектных фактов приводит к бесконечным гипотезам. Наконец, исследования такого рода — ключ к освещению весьма сложной истории становления литовского литературного языка, прежде всего письменного (в прошлом он существовал не в единственном варианте).

Получено

1971.V.5.

З. ЗИНКЯВИЧЮС

ЯЗЫК СБОРНИКА ПЕСЕН С. М. СЛАВОЧИНСКИСА (1646 Г.)

Резюме

Принято считать, что в языке данного памятника наблюдается смешение разных литовских диалектов первой половины XVII века. Настоящая работа имеет целью дать точную инвентаризацию элементов тех диалектов, которые

¹⁰³ Ср. замечание Пр. Скаржюса, «Archivum philologicum», II (Каунас, 1931 г.), с. 197.

¹⁰⁴ В песеннике есть и более краткая форма, однако с окончанием основы на a (не ja!), например, n.sg. Welnas II 94₁₀, g.sg. welna I 56₂, d.sg. Welnuy II 103₁, n.pl. welnay II 118₁₁. О том, что более длинная форма не является результатом работы языковых редакторов, свидетельствует стихосложение песен; ср. рифмование n. sg. welinas II 116₆ с a. pl. f. amžinas «вечный», a. pl. welinus II 76₁₈ — с a. pl. kalinius.

168

входят в состав языка исследуемого памятника, локализировать указанные диалекты, выяснить процесс перевода песен на литовский язык, а также определить значение данных, извлеченных из указанного памятника, для истории и исторической диалектологии литовского языка.

В результате проведенного детального анализа языковых особенностей памятника выяснилось, что в нем имеются элементы только трех диалектов, а именно: 1) жямайтского — окрестности Nemakščiai — Viduklė, 2) аукштайтского — окрестностей Kėdainiai и 3) восточнолитовского (г. Вильнюс).

Сначала песни переводились на жямайтский диалект (родной говор переводчика) с прибавлением некоторых аукштайтских элементов, используемых переводчиком главным образом в целях стихосложения, в первую очередь при поиске необходимой рифмы. Однако переведенные таким образом на литовский язык духовные песни были не по душе тем, кто организовал издание сборника. Поэтому текст впоследствии перерабатывался (по-видимому, не только самим переводчиком, но и другими лицами) с целью замены, где это было возможно в условиях стиха, жямайтских форм теми аукштайтскими, которые были свойственны принятому в то время в Литве, прежде всего в Жемайтской епархии, письменному языку, возникшему, по мнению автора настоящей статьи, на базе диалекта окрестностей Kėdainiai.

Немногочисленные восточнолитовские элементы, обнаруженные в песнях, появились по двум причинам: 1) переводчик широко пользовался восточнолитовским словарем К. Сирвидаса (Ширвида), 2) часть указанных элементов переводчик заимствовал прямо из восточнолитовской койне города Вильнюса, где он проживал во время учебы в Вильнюсской Академии.

В исследуемом памятнике обнаружено много ценных данных для истории и для исторической диалектологии литовского языка. Они свидетельствуют, например, о том, что в первой половине XVII века южножемайтский диалект уже имел долгие монофтонги ī, ī (вместо uo, ie совр. литературного языка), дифтонги uo, ie (из o, ē), уже намечался переход начального e- в a-, однако акутовые звукосочетания u, i+r, l, m, n в окрестностях Nemakščiai — Viduklė еще не подвергались дифтонгизации. Из области консонантизма следует прежде всего указать на имевший место переход согласных zd в z. Палатализация консонантизма перед гласными типа e в то время была иной, чем в современном диалекте, а именно: значительному смягчению подвергались только k, g, отчасти š, ž (č, dž), остальные же согласные в большей или меньшей степени сохраняли исконную твердость. Указанный диалект в то время сохранял многие древние морфологические формы, полностью или почти полностью исчезнувшие в настоящее время, напр., двойственное число, иллатив, адессив, аллатив, формы локатива мн. ч. на -sa, формы дательного ед. ч. на -iej у существительных с основой на -i, энклитические местоименные формы mi, ti, атематические глагольные формы, широко употреблялась возвратная частица -se. Наряду с тем, в памятнике уже имеются некоторые новые элементы, характерные для современного южножемайтского диалекта.

169

В работе также рассматриваются данные, проливающие свет на историю диалектов аукштайтского наречия.

В заключении обращается внимание лингвистов на необходимость углубления изучения древних литовских письменных памятников в диалектологическом аспекте.

Поступило 5.V.1971