SOCIALINĖS LINGVISTIKOS PROBLEMOS

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XIX (1979)

Пранас КНЮКШТА

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ СООТНОШЕНИЕ КОДИФИКАЦИИ С НОРМОЙ

Языковая норма — одна из важнейших проблем и составных частей языковой практики. Понимание нормы формировалось и менялось вместе с теорией литературного языка и культуры речи и взаимосвязано с ней. Из теоретической концепции культуры речи вытекает отношение к норме, а понимание нормы, в свою очередь, влияет на всю теорию и практику культуры речи.

Термин «языковая норма» употребляется в двух значениях.

В повседневной речи и литературе по языковой практике нормами называют сформулированные, обычно зафиксированные письменно правила, указания и примеры, которых следует придерживаться, либо конкретные языковые факты, употребление которых разрешено. Понимаемая таким образом норма — сознательно обработанное и регулируемое языковое явление, обладающее субъективным социальным характером.

В теоретической литературе термин «норма» употребляется в более широком значении, а именно — как реально утвердившиеся в языке закономерности и явления, «регулярно употребляемые грамматические и лексические средства» [Арпапек Б., 1967, 339]. Со времён Пражского лингвистического кружка стали различать реальное употребление языка, которое называют нормой, и фиксацию, апробацию и регулирование употребления, которые стали называть кодификацией. В понимаемую таким образом норму не входят те субъективные социальные моменты, которые мы видели в первом случае. Они относятся к кодификации.

Чешские языковеды рассматривали и изучали языковую норму как социолингвистическое явление. Такая точка зрения повсеместно утвердилась и в советском языкознании. Лингвистический и социальный подход к норме вытекает из соответствующего — структурного и функционального — подхода к языку: лингвистический — из того, что, по словам Тезисов Пражского лингвистического кружка, «язык — это система средств выражения», структурный — из того, что эта система «помогает достичь определённой цели» [Тезисы, 1967, 17]. Социальный характер нормы прямо проявляется в том, что она является общей для языкового коллектива, что она меняется вместе с социальными условиями и, наконец, что в ней есть элементы, отклоняющиеся от языковой системы.

Для понимания нормы важен и другой принцип чешских языковедов — чётко различать узус и литературный язык. Применяя этот принцип к литовскому языку, мы различаем нормы народной разговорной речи и литературного языка. Их социальные и лингвистические основы несколько различаются. Норма народного языка полностью опирается на узус. Узус является также основой норм литературного языка, но на них влияют и теория языка, и усилия общества — языковые и иные. К ним относятся кодификация, усилия по её осуществлению, которые можно назвать нормализацией [Шиккевич В. А., 1970, 13], а также различные внешние причины, определяющие судьбу отдельных норм.

Нормы литературного языка более осознаются его пользователями, более обязательны и стабильны, чем нормы разговорной речи, поскольку только литературный язык со стабильными нормами способен выполнять свои функции — быть, во-первых, средством общения всего общества и, во-вторых, точным и надёжным средством общения.

Чтобы успешно заниматься нормализацией литературного языка и культурой речи, необходимо понимать, как и из чего складывается механизм норм литературного языка-

85

то, что и по каким причинам приходит сюда из употребления, что обусловливают или могут обусловить лингвистические либо иные общественные усилия.

Развернутая теория культуры литовского языка еще не создана, однако ее общие принципы уже почти сформулированы. Они изложены в статьях П. Йоника (1937, 529–544), Й. Паляониса (1961, 5–21), К. Ульвидаса (1965, 3–8; 1967, 36–67), А. Пупкиса (1970, 65–67; 1972, 5–11; 1977, 23–29), А. Гирдениса (1970, 65–67; 1977, 23–29), А. Питрочкинса (1970, 5–11), В. Лабутиса (1970, 12–18; 1972, 12–16), А. Паулаускене (1972, 16–26) и других языковедов. Эти принципы и излагаются в создаваемой нами теории культуры языка, которая основывается главным образом на идеях Пражского лингвистического кружка и теоретических трудах советских русских языковедов.

Общепризнаны два источника современного литовского литературного языка: живая народная речь (говоры) и само употребление литературного языка, хотя относительно их соотношения существуют различные мнения. Нет сомнения, что значение употребления литературного языка как источника нормы постепенно возрастает, но это не позволяет, следуя мыслям чешских языковедов, абсолютизировать значение письменной речи. Наш литературный язык гораздо теснее связан с народной речью и по-прежнему обильно пополняет из нее свой фонд.

Те нормы, которые заимствуются для литературного языка из употребления и кодифицируются, приходят сюда под воздействием социальных и языковых причин, позволивших им возникнуть и закрепиться. Для нормализации языка важны не причины их возникновения, а то, какие явления и почему становятся или могут стать нормой литературного языка, а каким путь к ней закрыт.

Литовские языковеды выдвигали различные критерии, по которым с точки зрения кодификации оцениваются существующие или создаваемые языковые явления. Чаще всего называются традиционные критерии чистоты, правильности и ясности. Упоминаются также точность, логичность, эстетичность, частотность употребления, типичность. Лингвистическими среди них являются правильность и типичность, социальными — частотность употребления и эстетичность. Чистота явно относится к смешанным критериям, остальные также трудно отнести к какой-либо одной группе.

В последнее время все чаще упоминаются и подчеркиваются критерии целесообразности и системности.

Критерий целесообразности означает оценку языковых явлений по тому, насколько они выполняют свои задачи и функции. Согласно ему, если языковое явление выполняет свою задачу, оно хорошее, если не выполняет — плохое. Критерий целесообразности вытекает из социальной природы языка и оценивает языковые нормы только извне. Он ничего не говорит о внутренних свойствах норм, с его помощью нельзя проверить лингвистическую ценность существующих, а тем более возникающих языковых явлений, поэтому его нельзя считать «единственным реальным основанием кодификации литературного языка» [Гирдянис А., Пупкис А., 1977, 23]. Наряду с ним нужны и другие — языковые критерии.

Одним из наиболее собственно языковых является критерий системности. Он довольно близок к правильности, только правильность понимается скорее как соответствие отдельным языковым закономерностям или кодифицированным правилам, а системность — как соответствие языковой системе. Системность языка — настолько важное и необходимое свойство, что некоторые считают ее не критерием, а «предпосылкой существования языка и его нормы, conditio sine qua non» [Girdenis A., Pupkis A., 1970, 67]. Однако системность нельзя исключать из числа критериев. Такой же conditio sine qua non является и целесообразность, только целесообразность — социальная, а системность — лингвистическая предпосылка существования языка и его норм. Естественным языковым явлениям соответствуют обе эти предпосылки, поэтому оценить нормы литературного языка можно лишь перекрестно рассмотрев их с точки зрения целесообразности и системности. Все остальные критерии согласуются с ними или применяются тогда, когда этих критериев недостаточно.

Отдельно от обеих этих предпосылок, а не только от целесообразности, нельзя плодотворно применять даже такой важный критерий, как чистота. Те явления иноязычного происхождения, которые дублируют слова или конструкции родного языка, оцениваются с учетом критериев чистоты и целесообразности. Однако важнейшей мерой ценности заимствований все же является системность (правильность). Безоговорочно отвергаются те чуждые явления, которые не приживаются

86

встраиваются в систему нашего языка и разрушают её. Таковы чаще всего синтаксические и словообразовательные чужеродные элементы, имеющие прекрасные литовские соответствия, например: он вернулся первого июня (= первого июня); три дня пробыл на больничном (= был на больничном); искроуловитель (= искрогаситель); отремонтировал (= починил) трактор.

Нельзя оправдать и такие чужеродные элементы, разрушающие систему, для которых трудно найти собственные замены. В таких случаях требуется больше изобретательности. Отойдя от кальки с оригинала, писательскую печать мы успешно заменили на литературную печать, поскольку печать писателей для этой цели не подходила. Однако, оправдываясь тем, что «нечем заменить», мы терпимо относимся к глаголу противопоставить, не согласующемуся со словообразовательной системой литовского языка. А ведь, преодолев инерцию, мы могли бы заменить его либо на противоприравнять, либо на сопоставить.

Кальки и заимствования, рабочая структура или внутренняя форма которых соответствует системе литовского языка и которые нужны с точки зрения целесообразности, нельзя осуждать лишь потому, что они имеют иноязычное происхождение. Самокритика, верстак или блин имеют все права литовских слов. Наконец, в нормы литовского языка пробилось и слово терка. Мы начинаем понимать, что придется принять и папку, но, несмотря на целесообразность, сумку мы всё же продолжаем называть корзиной, люстру — светильником, фарш — рубленым мясом. И вообще, немало заимствований кодификаторы отвергают не из-за ненужности или несоответствия литовскому языку, а по традиции, из национального самолюбия и по другим субъективным причинам. Такое самолюбие, безусловно, необходимо языковеду, но его нельзя превращать в принцип кодификации.

Ставя на первое место критерии целесообразности и системности, всё же невозможно на их основании выстроить языковые явления в сплошные ряды. Например, кажется нецелесообразным иметь несколько способов выражения одной и той же реалии, но синонимичные, даже параллельные явления, за исключением терминологии, не являются недостатком. Бессмысленно обсуждать, какой из вариантов — kiškis или zuikis, meška или lokys — оставить в литературном языке, а какие изгнать из него. Язык сам стремится упорядочить избыточные явления — либо дифференцирует их, либо выбирает один из вариантов; не нужно искусственно его опережать.

Варианты нормы — естественное явление языка, в том числе литературного. Без них мы не могли бы дифференцировать функциональные стили, которые теоретически теперь признают все, но на практике многие избегают или даже исправляют выражения информационного и официально-делового стилей: выход в город через туннель, открыл собрание, обеспечить участие. Варианты отнюдь не разрушают языковые нормы, а лишь делают их более гибкими, позволяют постепенно переходить от одной к другой. Изменение нормы посредством вариантов помогает сохранять гибкую (динамическую) стабильность, устраняет противоречие между постоянством нормы и её развитием [Метезус B., 1967, 381; Едличка A., 1967, 553; Скворцов Л. И., 1970, 68].

Негибкая кодификация, не признающая вариантов, часто разрушает стабильность. Это наглядно показывает постановка ударения в прилагательных с суффиксом -inis. В трёх нормативных словарях литовского языка, вышедших за три десятилетия, правила постановки ударения в этих прилагательных менялись или уточнялись, а вслед за этим менялось ударение отдельных прилагательных. Например, в RŽ ударение ставилось так: veislìnis, dùjinis, arbàtinis, в DŽ и DŽ₁ — veìslinis, dùjinis, arbàtinis; в RŽ и DŽ ударение ставилось так: visuomenìnis, santykìnis, в DŽ₁ — visuomeninis, santykinis; в RŽ — būdvardinis, sintaksinis, в DŽ — būdvardinis, sintaksinis, а в DŽ₁ вновь būdvardinis, sintaksinis. В DŽ₁ изменено ударение примерно у 150 прилагательных из DŽ. То, что в одном словаре считается нормой, в другом становится ошибкой. Этого не произошло бы, если бы не боялись признавать реально существующие в языке варианты нормы. Норма была бы не только гибче, но и стабильнее¹.

Стабильность норм подрывает и чрезмерное стремление втиснуть их в схематизированную систему, упорядочить, говоря словами Mathesiaus, согласно «принципу сплошного регулирования» [Метезус, 1967, 384]. Сплошные правила продуктивнее применять при кодификации или создании новых явлений. Например, для словообразования нужны специализированные суффиксы и типичные

¹ Правда, в DŽ₁ появилось около десятка вариантов ударения этих прилагательных, однако гораздо больше вариантов имеют даже формы с более постоянным ударением, например прилагательные с суффиксом -ingas. Наряду с вариантами здесь приводятся производные существительных, допускающие два варианта ударения, с -inis: progìnis (:prōga 1, progà 4), ìrklinis (:ìrklas 1, 3), rūšìnis (: rūšìs 1, rūšìs 4); audrìnis (:aùdrà 4, aùdra 1), vapsvìnis (: vapsvà 2, 4).

87

моделей словообразования, хотя и здесь приходится прибегать к корням слов, взятым из периферии употребления, нетипичным суффиксам и дополнительным внутренним словообразовательным средствам. Тем более не следует безоговорочно втискивать в схематичные правила слова, укоренившиеся в языке и по существу не противоречащие системе.

Долгое время мы употребляли существительные darbovietė, darbovietė. Но вот кто-то решил заменить соединительную гласную o, не совпадающую с конечным звуком основы первого компонента, на «более правильную» a. Появились darbavietė и darbatvarkė. Те, кому не нравится гласная o, но кто понимает вред от изменения формы слов, используют сочетания darbų tvarka, darbo vieta. Затронув укоренившиеся варианты с o, мы нарушили не только стабильность, но и принцип целесообразности: для обозначения одних и тех же понятий возникло по три варианта. Кроме того, смешиваются два разных понятия: darbo vieta — «место, где работают» и darbovietė — «учреждение, в котором работают». Всего этого не было бы, если бы мы оставили соединительную гласную в покое, ведь она не обязательно должна совпадать с конечным звуком основы, ср.: darbāms – darbymetis, kojoms – kojūgalis, kraštams – kraštotyra.

Сторонники сплошной регулярности склонны считать ошибочными прилагательные dvišakas, keturkampas, поскольку, мол, сложные слова должны иметь окончание -is. Они не хотят допускать в литературный язык существительное skaitliukai, так как в нем нет слова skaitlius. Появился даже «исправленный» вариант этого слова — skaičiukai. Но разве нельзя образовать термин, необходимый литературному языку, от диалектного слова? Ведь мы не спешим порицать antplūdžio лишь потому, что в литературном языке глаголом является не antplūsti, а užplūsti. Наконец, разве нельзя заимствовать из диалекта образованные и употребляемые там слова и воспринимать их как непроизводные?

Во всех упомянутых и многих других случаях, исправляя мнимые неправильности, не учитывают целесообразность и реальное употребление. Особую тревогу вызывает то, что словами с ошибками объявляют диалектные слова, не вписывающиеся в правила, созданные грамматиками. Эту тревогу А. Йонитыте выразила так: «Читая статьи некоторых языковедов или слушая их выступления, иногда тоже приходишь к выводу, что диалекты — чуть ли не самая большая беда нашего языка и что все языковые недостатки возникают главным образом из-за них» (1969, 2).

К этой проблеме можно отнести и употребление существительного metai с числительными. В литературном языке требуют употреблять metus, как и другие существительные, имеющие только форму множественного числа, лишь с собирательными числительными. В печати теперь поступают именно так, но в неотредактированных текстах, в разговорной недиалектной речи и в диалектах с этим словом преимущественно употребляются количественные числительные.

В «Словаре литовского языка» (1970, 90–100) при metų приведено одиннадцать предложений с числительными от vieno iki devynių: одно с числительным vieni, три — с treji, остальные семь — с количественными числительными trys (2x), šeši (2x), septyni, aštuoni, devyni. В «Хрестоматии литовских диалектов» (1970) удалось найти 110 употреблений слова metai с количественными числительными от vieno iki devynių. Здесь оно тоже чаще сочетается с количественными, а не собирательными числительными. Употребление Metų в хрестоматии показывает таблица на с. 89.

Данные и Словаря, и Хрестоматии показывают, что по всей Литве распространены выражения dveji, treji metai, хотя наряду с ними употребляются и du, trys metai. От keturių iki devynių с существительным metai почти вся Литва употребляет обычные количественные числительные. (Собирательные числительные, да и то с суффиксом -eli, последовательно употребляет с metais лишь небольшой уголок северо-восточной Литвы — окрестности Игналины и Швенчёниса.)

Употребление этих числительных с metais отклоняется от сплошной регулярности в двух отношениях. Во-первых, обычные количественные числительные употребляют не только те диалекты, в которых для обозначения астрономического периода («год») есть форма единственного числа metas, а во-вторых, наряду с dveji, treji часто говорят keturi, penki… devyni metai. В Хрестоматии есть предложения, в том числе из самой восточной Литвы, где рядом с собирательным числительным dveji употреблено другое числительное — количественное: Račiukuose dvejų metų vaikėli traūkė, o penkių metų paskui račiukus eina (283) (Манцюшенай, Ширвинтский район); Kėturius metūs piemėnelė buvau, dvejus metus krutėjau už mergą (355) (Шутай, Швенчёнский

88

Числительное Зап. Жем. Зап. Сред. Вост. Дзук. Не лит. Всего 1 vienas — 2 — — — — 2 vieni — 3 — 3 1 — 7 2 du 6 1 — 1 2 — 10 dveji 3 1 1 6 1 1 13 3 trys 4 3 — 3 — — 10 treji — — — 2 2 — 4 4 keturi 2 — — 6 1 — 9 ketveri — — — — — — — 5 penki 1 1 1 4 — — 7 penkeri — — — — 5 1 6 6 šeši 1 — — 2 1 — 4 šešeri — — — — — — — 7 septyni 6 — 5 9 2 — 22 septyneri — — — — 2 — 2 8 aštuoni 1 — 2 3 — — 6 aštuoneri — — — — 1 1 2 9 devyni — 3 1 2 — — 6 devyneri — — — — — — — Всего простых 21 10 9 30 6 — 76 собирательных 3 4 1 11 12 3 34

(район). Видимо, значение имеют длина слова и удобство артикуляции: одно дело произносить dveji, treji, другое — septyneri, devyneri, а тем более devyniasdešimt devyneri metai. Это неудобство фактически возникает лишь с годами. С другими существительными во множественном числе, например, pirštinės, žirklės, lubos, durys, kelnainiai, marškiniai, чаще всего употребляются числительные vieni, dveji, treji, а количество лет мы упоминаем часто и самое разное. Частая потребность в этих числительных и их длинная форма побуждают употреблять с годами более удобные варианты.

На употребление влияют и различные другие причины, которые, переплетаясь и дополняя друг друга, создают живой язык. Не разрушаем ли мы, пренебрегая употреблением ради системности, доверие к живому языку, не подрубаем ли корни естественного языка?

89

На прежние вопросы можно ответить по-разному, но, безусловно, недоразумение — присоединять к числительному vieni суффикс -eri других собирательных числительных. Vieni и так является собирательным числительным. Форма множественного числа от vienas нужна только для употребления с существительными во множественном числе, поскольку для обозначения количества предметов больше одного есть другие числительные: du, trys, keturi... Между vienas и vieni такое же соотношение, как между du и dveji, ср.: viena pirštinė – vienos pirštinės (одна перчатка — одна пара) и dvi pirštinės – dvejos pirštinės (две перчатки — две пары). Форму vieneri не употребляют ни с годами, ни с другими существительными во множественном числе. Говорят: Penki tvartai, vienas durys; Vienus langus išėmė, antri liko. Только после того, как мы начали путаться с septyneriais и septyneriais metais, придумали также заменить vienus metus на vieneriais. А затем появились и vieneri rūmai, vienerios staklės, даже kiekveneri metai. До полного «единообразия» осталось лишь заменить dvejus, trejus на dvej eriais, trejeriais.

К чрезмерному пуризму и сплошной регулярности склоняются даже некоторые из тех языковедов, в теоретических статьях которых излагаются довольно умеренные взгляды. Теория и практика не вполне совпадают, видимо, потому, что практические рекомендации, исправления и их принципы опираются на давнюю традицию, а теоретические идеи в основном заимствуются из трудов языковедов других народов. Эти два аспекта нам не всегда удается согласовать. Не всегда они достаточно соотносятся и с нашей нынешней ситуацией. Ведь не все, что подходит другим языкам, применимо к литовскому языку, и не все, что внедрялось в практику литовского языка, прижилось и подходит для наших дней.

Не нужно питать иллюзий, будто будут удовлетворены все желания нынешних языковедов и приняты все их предложения. Работа языковедов в области культуры речи и нормализации будет тем эффективнее, чем лучше она будет отвечать языковым потребностям общества и чем больше будет учитывать в языковой практике лингвистические и социальные условия, характерные для современного литовского литературного языка.

Literatūra

DŽ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. V., 1954.

DŽ₁ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas. V., 1972.

Girdenis A., Pupkis A. Bendrinės kalbos normos ir jų kodifikacija. – Kultūros barai, 1970, Nr. 1.

Jonait yte A. Literatūrinė kalba ir tarmės. – Kalbos kultūra ir tarmės (Kalbos sekcijos sąsiuvinis Nr. 13). V., 1969.

Jonikas P. Mūsų bendrinės rašomosios kalbos kultūros problemos. – Židinys, 1937, Nr. 12.

Labutis V. Dėl požiūrio į kalbos klaidas ir taisymus. – Kalbos kultūros teorija ir praktika (Lietuvių kalbos sekcijos sąsiuvinis Nr. 18). V., 1970.

Labutis V. Leksikos ir žodžių darybos norminimo principai. – Mūsų kalba, 1972, Nr. 8.

Lietuvių kalbos tarmės. Chrestomatija. V., 1970.

Lietuvių kalbos žodynas. V., 1970, t. 8.

Palionis J. Apie literatūrinės kalbos norminimo pagrindus bei kriterijus. – Kn.: Dabartinė lietuvių kalba. V., 1961.

Paulauskienė A. Gramatikos reiškinių norminimo problemos. – Mūsų kalba, 1978, Nr. 8.

Piročkinas A. J. Jablonskio kalbos norminimo pagrindai ir principai. – Kalbos kultūros teorija ir praktika (Lietuvių kalbos sekcijos sąsiuvinis Nr. 18). V., 1970.

Pupkis A. „Kalbos praktikos vadovo“ sudarymo principai. – Mūsų kalba, 1972, Nr. 8.

RŽ – Lietuvių kalbos rašybos žodynas. K., 1948.

Ul vydas K. Dėl kalbos kultūros sąvokos. – Kalbos kultūra. V., 1965, sąs. 9.

Ul vydas K. Dabartinės lietuvių literatūrinės kalbos leksikos normalizacijos klausimai. – Kn.: Lietuvių kalba tarybiniais metais. V., 1967.

Гавранек Б. Задачи литературного языка и его культура. — В кн.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Гирдянис А., Пупкис А. Вопросы кодификации литовского языка. – Mūsų kalba, 1977, Nr. 5.

Едличка А. О пражской теории литературного языка. — В кн.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Ицкович В. А. Норма и ее кодификация. — В кн.: Актуальные проблемы культуры речи. М., 1970.

90

Матезиус В. О необходимости стабильности литературного языка. — В кн.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Скворцов Л. И. Норма. Литературный язык. Культура речи. — В кн.: Актуальные проблемы культуры речи. М., 1970.

Тезисы пражского лингвистического кружка. — В кн.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Lietuvių kalbos ir literatūros institutas

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ СООТНОШЕНИЯ КОДИФИКАЦИИ И НОРМЫ

Резюме

Норма — одна из основных проблем и составных частей культуры речи. Термин „норма“ употребляется в двух значениях: во-первых, норма — сформулированные и зафиксированные правила и указания литературного языка, во-вторых, — это реальное общепринятое употребление языковых средств (второе значение нормы свойственно литературному языку и разговорной речи). Советское, в том числе и литовское, языкознание придерживается мнения Пражского лингвистического кружка: норма является лингвистическим и социальным явлением. Имеются некоторые различия между лингвистическими и социальными основами нормы литературной и разговорной речи. Первая подвергается воздействию не только объективных, но, в значительной мере, и субъективных социальных факторов.

Общепризнанна источником нормы литовского литературного языка: народная речь и употребление в самом литературном языке. Определяются разные критерии нормализации литературного языка — правильность, чистота, точность, логичность и др. В последнее время на первый план выдвигаются критерии целесообразности и системности. Первый из них является внешним, социальным, второй — внутренним, языковым. Применяя два эти критерия совместно, можно оценить норму литературного языка. Все другие критерии, в том числе и критерий чистоты языка, являются второстепенными и вспомогательными. Лишь критерии целесообразности и системности предоставляют возможность оценить языковые факты и явления иноязычного происхождения.

Однако при кодификации литературного языка не следует применять прямолинейно как один, так и другой критерий. По соображениям целесообразности недопустимо исключение из литературного языка синонимических форм выражения. Вариантность — неизбежное свойство литературной нормы. Варианты способствуют стилистической дифференциации языковых средств и устраняют противоречия между стабильностью и развитием нормы. На примере изменений акцентуации имен прилагательных с суффиксом -inis видно, что именно отсутствие вариантов нарушает стабильность нормы.

Не следует абсолютизировать и принцип прямолинейной регулярности и исправлять слова, которые отошли от книжной схемы, например: darbovietė (на darbavietė), keturkampas (на ketūrkampis), skaitliškai (на skaičiškai). Такие исправления часто нарушают стабильность нормы или принцип целесообразности. Сомнительна тенденция считать ошибочными формы, которые употребляются во всей Литве, например: septyни, devyni metai. Но, несомненно, излишним является оформление числительного vienų (по примеру ketv-eri, septyn-eri) с помощью суффикса -eri.

Успешная работа культуры речи и нормализация литературного языка возможны при соблюдении совокупности лингвистических и социальных условий, характерных для современного языка.