LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXIX (1998)

Anna STAFECKA

Latvijas Universitātes Latviešu valodas instituts, Rīga

О некоторых формах склонения личных местоимений в древних латгальских письменных источниках и современных говорах

В Латвии исторически сложились две письменные традиции: латышский литературный, или общенациональный, язык, основанный на среднедиалектных, или нижнелатышских, говорах, и латгальский письменный язык, в основе которого лежат латгальские говоры верхнеземгальского, или верхнелатышского, диалекта.

Начало латгальской письменности относится к концу XVII века, когда появляются первые записи на латгальском языке¹, однако первая известная латгальская книга — «Katoliszka Dzismiu Gromota..», изданная в Вильне в 1730 году, — не сохранилась; она упоминается в библиографических указателях².

Формирование латгальской письменности определялось исторической ситуацией. После очередного раздела Ливонии в 1629 году Латгале по-прежнему оставалась под влиянием католической Польши, тогда как в Курземе и Видземе укреплялся лютеранизм. После изгнания из Риги и Цесиса иезуиты перебрались в Даугавпилс и начали создавать миссионерские центры. Даугавпилс стал значительным центром иезуитов в Европе, здесь были открыты иезуитские школы³. Исполняя миссионерские обязанности, иезуиты осваивали местные говоры. Возникла необходимость в книгах на местном диалекте, поскольку в существовавшей католической церковной литературе господствовала так называемая письменная традиция Я. Эльгера, основанная на нижнелатышской речевой форме и чуждая латышам окрестностей Даугавпилса. Однако и местные говоры не были однородны. Разнообразие вариантов языковых средств побуждало авторов письменных текстов искать компромиссную, или наддиалектную, форму письменного языка, выбирая не только тот или иной вариант местных говоров, но также соответствующий эквивалент из нижнелатышской письменной традиции или другого языка (польского, латинского).

Попытка определить, как выбор языковых средств проявляется в употреблении форм личных местоимений на раннем этапе развития латгальского письменного языка, предпринята посредством рассмотрения этих форм в трёх важнейших памятниках письменности: в переводе Евангелий «Evangelia Toto Anno..» (Ev), изданном в 1753 году, в духовном сочинении, изданном в 1821 году

¹ Skat., piemēram, B r e ž g o B. Latgolas pagōtne, Daugavpils, 1943, 109.lpp.

² M a n t e u f f e l G. Библиографическая заметка о латышских сочинениях, опубликованных с 1604 по 1871 год на верхнелатышском, или так называемом верхнеземгальском, соответственно польско-ливонском, наречии, составленных в строго хронологическом порядке. – Magasin herausgegeben von der Lettisch-Literärischen Gesellschaft, Митава, 1885, т. 17, вып. 2, с. 184; S e i l e V. Книги для латгальских латышей. Рига, 1936, с. 14–15.

³ K l e i n t j e n s s J. Latvijas vēstures avoti jezuītu ordeņa arhīvos, Rīgā, 1940, 1, 243–260.

140

dziesmu krājumā „Dzismies Swatas...” (DzSw), kā arī 1805.gadā izdotajā kristīgās mācības izskaidrojumu grāmatā „Wyƒƒa Mocieyba Katoliszka...” (WMK).

Как в латгальских говорах, так и в латгальских письменных источниках наибольшее разнообразие падежных форм наблюдается у личных местоимений. В письменных источниках преобладает форма родительного падежа единственного числа местоимений 1-го и 2-го лица manis, tevis, например:

Это тот, кто после меня придёт Ev 4, за мной Ev 9, вы не достойны идти за мной Ev 30, у твоего отца DzSw 56, ради Тевиса DzSw 70, ради отца WMK I 129, велел детям прийти ко мне WMK II 43,

которые не характерны для латгальских говоров (с выпадением конечного гласного они встречаются только в северных латгальских говорах, например, mànc’ в Балтинаве). Формы manis, tevis, однако, встречаются в грамматике Я. Шпунгянского «Dispositio imperfecti...», изданной в 1732 году и, возможно, представляющей собой поиск компромиссной письменной формы между двумя главными диалектами латышского языка⁴, а также в более поздних латгальских грамматиках XIX века (Akielewicz 1817: 14; Kossowski 1853: 12) и нормативных латгальских грамматиках XX века (Skrinda 1908: 36; Trasuns 1921: 20; Strods 1933: 20; Daškeviča 1936: 42). Формы manis, tevis были заимствованы в латгальскую письменность из нижнелатышского письменного языка.

Однако в письменных источниках отражены также варианты падежных форм, характерные для латгальских говоров. Так, в переводах Евангелия и книге «Dzismies Swatas...» довольно часто встречается более древнее явление, когда не различаются формы родительного и винительного падежей единственного числа, например:

ka byus atjemta nu mani Ev 56, na redzeƒit mani nu ƒzo tayka Ev 9, ikƒzan mani tycti Ev 84, un jau na redzeƒit mani Ev 41, apdzies iksz mani wyssas ikaroszonas launas DzSw 13, nu Tiewi łyudzu ayz bildiey ƒzonas Dz Sw 68, pi Tiewi ir daudź źelestibu DzSw 109;

ср. в говорах:

mańi ź t’i nau Andrupenē Adt 12, kaļ p'i c mańi raudova Izvaltā, Adt 39, b'eja àiz mańi gonùs Pildā.

В рассмотренных письменных источниках не обнаружены формы родительного падежа на -e или -a (maņa, t'ev'à), широко распространённые в центральных и восточных говорах Латгалии.

⁴ Краткий анализ этой грамматики дан Р. Грабисом, см. G r a b i s R. Latviešu valodas gramatikas 18.gs. pirmajā pusē. – LPSR ZA Vēstis, 1984, Nr.9, 89–97.

141

Форма Tie появляется в латгальских письменных источниках лишь в середине XIX века, однако в XX веке в ходе нормирования латгальского литературного языка она остается изолированной и не фиксируется ни в одной нормативной грамматике латгальского языка.

В единственном числе доминирует винительный падеж mani, tevi — как в рассматриваемых письменных источниках, так и в современных говорах Латгале, например,

jis mani pagūdinos Ev 42,

apguls apleyk tiewi Ev 57,

kab tu pret tiewi WMK I 39,

uz rukom tiewi nosos' WMK I 115,

eļjit mani piiamufzy WMK I 185.

Однако довольно часто в значении винительного падежа употреблялись также древние формы инструменталиса manim, tevim (особенно после предлогов), например,

pijacyja ap tiewim Ev 25,

Winļz liciebyu dus ap manim Ev 45,

ku es dzierzu ap tiewim Ev 56,

tyudzit tikwin par manim Diwu WMK I 119,

adgoia Motie Kunga muna uz manim WMK 118,

še Wyfļa ziemie ir pret tiewim WMK II 160,

uz Tiewim DzSw 60.

Такие формы встречаются как в говорах Латгале, например, adguo iz manīm в Наутренах, runūom ap t'āvīm в Берзгале, так и в некоторых среднеземгальских говорах (Rudzīte 1964: 225), а также в старолатышских текстах (Barbare 5).

В инструментале части латгальских говоров (особенно в Южной Латгалии), как и в большинстве говоров лейземниеков, представлены новообразованные формы, совпадающие с аккузативом, с окончанием -i- mani, tevi; изредка они встречаются и в письменных источниках, например,

krystā systu leydz ar Tiewi Dz Sw 42.

Однако в письменных источниках преобладают старые формы инструменталя, например

way na eļļi ļadereis ar manim por graļļi Ev 21,

na tureļi dalas liidz ar manim Ev 33,

kotrys na toļa ar manim, tis izbórsta Ev 27,

treys dinas cijz ar manim Ev 55,

Diws ir ar Tiewim DzSw 72.

В современных латгальских говорах это, по-видимому, исчезающее явление, встречающееся преимущественно в речи старшего поколения.

Характерные для говоров формы местного падежа единственного числа manī, tevī в рассмотренных письменных источниках не зафиксированы. Как и в лейземниекских письменных источниках, здесь в значении местного падежа употребляются конструкции с iekš, iekšan и родительным падежом manis, tevis, например,

na tycja ikļzan manis Ev 42,

tis palik ikļzan manis Ev 50,

na pames ikļz tiewis akminia wiers akminia Ev 58,

Kad ikļz manis tureia nuceļiu ‘cerību’ WMK I 93,

kotry ikļz manis tyc WMK I 175.

142

Они также предлагались в латгальских грамматиках XIX века (Akielewicz 1817: 14; Kossowski 1853: 12).

Во множественном числе у местоимений 1-го и 2-го лица как в говорах, так и в письменных источниках меньше вариантов падежных форм.

В родительном падеже обычны формы mūsu, jūsu; в письменных источниках они встречаются также после предлогов, которые в литературном латышском языке и нижнелатышских говорах управляют дательным падежом, например,

Kuram nu jù[[u Ev 65,

pec iusu stieyksimes DzSw 26.

В книге „Wy[[a Mocieyba Katoliszka..“ после предлогов последовательно употребляются формы mūs, jūs, например,

patykusie diel myus WMK I 21,

Diel atpe [ifzonys myus nu graka WMK I 22,

Kay invadniks myusu atroda uz Siewim mieykstu [irdi pi myus WMK I 109,

gryb nu myus byut’ gudynots WMK I 165.

Однако в письменных источниках после предлогов встречаются и формы дательного падежа, например,

kas nu jums dawe[[uz manis graku Ev 30,

prycas jù[[u nikas ne atiims nu jums Ev 42,

e[[i pi mums ktotu Dz Sw 1.

Идентичные литературному латышскому языку и нижнелатышским говорам формы винительного падежа mūs, jūs (myus, jyus) также преобладают в латгальских письменных источниках, например,

kay es a[[mu uyciews jus Ev 33,

pidu[[im tim, kotry myus abkaytynoy WMK I 109.

Они распространены в южных и западных говорах Латгале.

В значении винительного падежа в письменных источниках встречаются также древние формы дательного падежа mums, jums, главным образом в переводах Евангелия и сборнике духовных песнопений, например,

kad mes at[aciu//bem tim, kotry mums syutija Ev 3,

nikas mums naway fadereis Ev 21,

Kungs, glob mums Ev 18,

Siwites cytas nu myu fie jom porbyidija mums Ev 36,

Nu baznieycom izjzkie rs jums Ev 45,

Globoy mums nu netaymibu DzSw 2,

tyma dinā sorg mums DzSw 21,

ispestiey mums DzSw 40,

Jam mums zam sowas globszonas DzSw 80,

Nuwied mums ti, kur pats essi DzSw 117.

Такие формы и сегодня встречаются в отдельных говорах Латгале, например, sūn’c jūms i sajēma, sūn’c jūms i palaiss в Извалте (Adt 38, Lgr 516), а также в Баркаве, Дагде и Варкаве. Более широкую область распространения они образуют в селонских говорах Земгале и Видземе.

Они встречаются также в старых письменных памятниках нижнелатышских говоров (в трудах Манцеля), где их объясняют влиянием говоров (Barbare 12).

143

Также формы множественного числа местного падежа с iekš, iekšān и дательным падежом (реже — родительным) заимствованы из письменных источников нижнелатышского языка, например,

чтобы он не отошёл от нас сердцем Ev 37, и кто всё ещё держится за вас DzSw 15, пришёл с почётом, который будет воздан нам WMK I 63. чтобы он [так] не повернул с пути, ведущего к нам WMK I 74.

В отличие от латышского литературного языка и нижнелатышских говоров, в Латгалии сохранились более древние местоимения 3-го лица jis, ji (jei) и во множественном числе jie (ji) jās (juos).

Они употреблялись и в наиболее ранних латгальских письменных источниках наряду с нижнелатышскими viņš, viņa, viņi, viņas, например,

Он превозносит его и превозносит его лицо Ev 4, его предал Ev 13, приветствовали его Ev 15, Это известно, кто он Ev 13, прежде чем Бог был WMK I 123.

В книге «Wyſſa Mocieyba Katoliszka..» употребляется преимущественно наиболее характерная для южнолатгальских говоров форма is, например,

lai Is ab ju badojas WMK I 35, Is aizit mums prižka WMK II 71, Way war is apſadumot WMK I 156;

ср. в говорах:

is kuozuōs biè в Asūnē, brāuk' is vār в Аулее, žāluōt' is kā muočā, tā žalova в Скайсте.

В переводе Евангелия изредка зафиксировано употребление местоимения katrs в значении личного местоимения viņš:

Kotrys celis pajeme Barnu un Moti jo nakti, un nugoja uz Egyptu Ev 10, ср.: Tod winsz celis pajeme Barnu un Moti jo un atgoja Ev 12;

а также во множественном числе:

«Котты» — «одного» услышал Кенинин в песне Ev 14.

В отличие от местоимений 1-го и 2-го лица, для которых в значении местного падежа в письменных источниках обычно употребляются конструкции с iekš, iekšān и родительным падежом, для местоимений 3-го лица отражены также характерные для говоров формы местного падежа, например,

na zyni, kas jamā [Jeruzalemē] nutika tom dinam Ev 35, ihyka imā [siksnā] WMK I 50, igodoi kay cieszki ‘bieži’ imā [grēkā] eſſi krytis WMK II 146, daudž imā [dzīvē] ir worgū un badū WMK II 160, igoia imā [baznīcā] diel applesžonys iós monta WMK I 162.

Однако в большинстве случаев в значении местного падежа употребляются конструкции с įekš, iekšān и родительным падежом. Следует отметить, что чаще встречаются формы родительного падежа от jis, ji, например,

144

Ikf̦zan jo dzieywie byja Ev 7,

Kas tyc ikf̦zan jo, tys na top fudiets Ev 47,

ikf̦ jó [cepļa] imiest’ WMK I 20,

Tycieyba tu iksz Jó padareja WMK I 32,

Radieja iksz jó dweseli protieygu WMK I 12,

ikf̦ iós [Baznīcas] WMK I 77,

caur pawielefzonom kotras ikf̦ iós [ticibas] turim WMK I 74.

Однако встречаются также конструкции с iekf̦, iekšan и родительным падежом viņa, viņas, например,

želeftiba Diwa byja ikf̦zan winia Ev 11,

ifoka dzieyt ora tūs, kotry pordowowa ikf̦ z winias [svētnīcas] Ev 58,

ab waiadzieybu tycieyfzonys ikf̦ Winia WMK I 186,

io ikf̦ winis [domas] turim patikf̦zonu WMK I 192.

Подобным образом образован и местный падеж множественного числа, который в рассматриваемых письменных источниках употребляется довольно редко, например,

imōs [baznīcās] kawieiāmes WMK I 161,

apsaimtis imūs [grēkos] wayrog nakryst’ WMK II 68,

а также во множественном числе: ik wins, kotrys tyc ikf̦zan winu Ev 87.

Упомянутые формы локатива встречаются также в латгальских грамматиках XIX века в единственном числе: iksz Jo, ios v. Jymā (Akielewicz 1817: 16; Kossowski 1853: 13); во множественном числе: iksz Jm, iom, Jymīs, jymōs (Akielewicz 1817: 16), iksz Jm, iom, iksz Winim, winiom v. winiūs, winiōs (Kossowski 1853: 13).

В говорах Латгале у родительного падежа множественного числа есть два варианта: jū и jūs. В переводах Евангелия употребляется преимущественно jū, например,

kad jū naway Ev 10,

ayfto jū byja nikny dorbi Ev 47,

parodija winiam wyf̦as Kienif̦ies Paf̦aula un gudu jū Ev 25,

Nu auglu jū pazieyst winius Ev 55,

Un topa wala acs’ ju Ev 36,

реже встречается jūs, например,

Tod atwiera jūs f̦apraf̦zonu Ev 38,

tomova natycieybu jūs Ev 44,

winf̦ atpeftieys sowus lauds nu grakim jus Ev 82.

В книге «Wyf̦a Mocieyba Katoliszka..» последовательно употребляется jūs, например,

kayda jūs bija sapraszona WMK I Ievads,

waiag leydzynot jūs waiadzieybas WMK I 184,

pleysa jūs sirds’ nu dus’mis WMK I 110,

dadzierdusie tu jūs runu WMK I 119,

wyf̦i nu jūs mo iom atfyftoios WMK I 172,

nu jūs WMK II 172.

145

В наши дни форма jū встречается главным образом в юго-западных говорах Латгале, тогда как jūs — в переходных говорах обширного ареала.

В письменных источниках реже употребляется нижнелатышская форма viņu, например: kūt pi winiu Ev 6, komart pi winiu daisi WMK II 151.

Рассмотрев употребление личных местоимений в первых значимых латгальских письменных источниках, можно заключить, что употребление падежных форм местоимений в них соответствует данным говоров Латгале и Аугшземе (окрестности Иллуксте). Также весьма сильно влияние традиции нижнелатышской письменности.

Получено 1998 02 19

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ И ИСТОЧНИКОВ

A k i e l e w i c z E. 1817: – Grammatyka Inflancko – Łotewska krotko zebrana dla Uczących się Języka Łotewskiego, W Wilnie. 44 s.

Adt — Тексты аугшземского диалекта, Рига, 1983.

B a r b a r e D z. — Местоимение. — Развитие морфологической системы (рукопись), находится в издательстве «Зинатне».

D a š k e v i č a V. 1936: Грамматика латгальского языка, Москва.

Dz Sw – Dzismies Swatas uz guda Diwa Kunga, Jumprowas Maryas un Diwa Swatu izdrukowotas Wilnā pi Baznickungu Bazylīnu 1821.goda.

K o s s o w s k i T. 1853: Grammatyka Inflansko – Łotewska dla uczących się języka Łotewskiego, Rīgā.

Lgr — E n d z e l i n s J. Грамматика латышского языка, Рига, 1951.

R u d z ī t e M. 1964: Латышская диалектология, Рига.

S k r i n d a O. 1908: Łatwišu wohudas gramatika, Piterburga.

S t r o d s P. 1933: Словарь правописания, Резекне.

T r a s u n s F. 1921: Łatwišu wohudas Gramatika del latgališim, Rīgā.

WMK – Wyssa Moceiba katoliszka caur waycoszonom un atsac ieyszonom sabykta..., Połocka, 1–2, 1805.

О некоторых падежных формах личных местоимений в древнейших латгальских письменных источниках и современных диалектах

Аннотация

Объект исследования статьи — варианты падежных форм личных местоимений в древнейших латгальских письменных источниках в сопоставлении с данными современных латышских верхнелатышских диалектов. Рассмотренный материал позволяет сделать вывод, что диалектной основой личных местоимений в письменных текстах были не только южные диалекты Латгале, но и селонские диалекты Земгале (в районе Илуксте). Кроме того, в латгальских письменных памятниках заметно и влияние традиции старолатышской письменности.

146

О НЕКОТОРЫХ ПАДЕЖНЫХ ФОРМАХ ЛИЧНЫХ МЕСТОИМЕНИЙ В ДРЕВНИХ ЛАТГАЛЬСКИХ ПИСЬМЕННЫХ ИСТОЧНИКАХ И СОВРЕМЕННЫХ ДИАЛЕКТАХ

Аннотация

Предметом исследования в этой статье является вариативность падежных форм личных местоимений в древнейших источниках письменного латгальского языка в сопоставлении с данными современных диалектов верхнелатышского языка. Проанализированный материал позволяет сделать вывод, что диалектной основой личных местоимений в письменных текстах были не только южные диалекты Латгале, но и селонские диалекты Земгале (вблизи Илуксте).

Также наблюдается влияние старолатышской письменной традиции.

147