Herman Kölln, Oppositions of Voice in Greek, Slavic, and Baltic, Копенгаген, 1969, 65 с.

В своей работе «Оппозиции залога в греческом, славянских и балтийских языках» датский лингвист Герман Кёлльн рассматривает вопросы семантической дифференциации претеритальных образований в упомянутых языках. Автор ограничивается несколькими типами претерита и подробно анализирует только те из них, которые, как ему удалось установить, были общими для балтийских, славянских и греческого языков. Выводы, сделанные Х. Кёлльном, настолько важны, что возникает необходимость подробнее аннотировать те разделы книги, в которых преимущественно затрагиваются балтийские языки.

Родственные одноосновные глаголы, как известно, обычно имеют в балтийских языках два претерита: один — с формантом -ē-, второй — с формантом -ā- (ср. keitė: ki-to). Этой оппозиции в системе презенса соответствует оппозиция между инфиксальными или sta-основными и je | o-основными глаголами, а в плане содержания — оппозиция переходности и непереходности. Учитывая это, проблему, которую ставит и решает Х. Кёлльн, можно сформулировать так: могла ли оппозиция балтийского претерита на ē и претерита на ā возникнуть из оппозиции между сигматическим аористом и сильным аористом в славянских и греческом языках?

Прежде чем приступить к аннотированию, следует отметить, что в гипотезе Х. Кёлльна большую роль играет выдвинутая им семантическая оппозиция эффективности и неэффективности. Она непосредственно касается сферы залога (диатезы), выражая отношение деятеля к действию и объекту действия. Действие, которое несущественно для объекта, не воздействует на него и по завершении которого объект остается таким, каким был, Х. Кёлльн называет неэффективным (ineffective). И наоборот, если в ходе действия объект создается или меняет свое состояние, то глаголы, обозначающие такое действие, Х. Кёлльн считает эффективными (effective). Нетрудно понять, что на самом деле здесь речь идет о хорошо известном по другим индоевропейским языкам (греческому, индо-иранским) противопоставлении медиального и активного залогов. Такое разделение глаголов на неэффективные и эффективные вполне обосновано, поскольку позволяет глубже понять и точнее выразить семантические отношения между глаголами. Так, балтийские инфиксальные и sta-основные глаголы лучше называть неэффективными: термин «непереходность» явно слишком узок для характеристики их плана содержания, поскольку среди них есть и переходные глаголы, ср. jūnita, rañda.

С точки зрения оппозиции неэффективности и эффективности Х. Кёлльн далее рассматривает семантику отдельных типов — прежде всего претерита на ā, а затем и претерита на ē.

Претерит на ā, как известно, имеют все балтийские инфиксальные и sta-основные глаголы. С семантической точки зрения они, как уже отмечалось, непереходны, иногда переходны, часто инхоативны, но всегда неэффективны. Следовательно, и их претерит на ā также имеет неэффективное значение. Претерит на ā употребляется и с глаголами типа keṛta, kiṛto. Семантически эти глаголы, по-видимому, находятся на периферии группы инфиксальных и sta-основных глаголов. Некоторые из них непереходны, ср. sniēgti | sniēga, brēda, slēnka, leñda, telpa, sērga. Обозначая медленное движение, они отличаются от большинства инфиксальных и sta-основных глаголов, однако и среди последних иногда встречаются такие глаголы, ср. sniñga, brēda, диал. slīnksta, tilpsta. Другие глаголы этого типа, хотя и переходные, тем не менее также неэффективны, ср. lieka, perka, perša, renka, velka, поскольку они не обозначают изменения объекта: объект остается таким, каким был. kreñta, kērpa, kērta обозначают деструктивные действия. Явно эффективны только kemša, melža (претерит milžo) и treñkia.

250

Su kêrta, kirto типа связаны по флексии такие глаголы с чередованием гласных, как диал. dėla, dilė, диал. svėla, svilė, диал. gema, gimė, mėna, minė, gėna, ginė, vėja, vijo. Более древний ā-претерит этих глаголов засвидетельствован в старых словарях (например, gimau в словарях Милке и Nesselmanno) и в латышском языке, ср. dilu, svilu, dzinu (ā).

Претерит на ā имеют также некоторые глаголы с презенсом на e/o и корневым гласным с акутом, ср. augo, bėgo и т. д.

В литовском и латышском языках встречаются случаи, когда формант претерита ā возник не вследствие семантических факторов, а был генерализован под влиянием фонетических особенностей. В литовском языке претерит на ā теперь повсеместно встречается после j. По-видимому, он был генерализован и в глаголах типа lipa, lipo, где заменил более древний претерит на ē, еще сохранившийся в диалектах (lipė): форманту ā, который обычно ассоциируется с нулевой ступенью корня, здесь было легко распространиться, поскольку именно глаголы этого типа имеют вокализм корня нулевой ступени.

Итак, глаголы рассмотренных типов образуют семантически определенную группу, доминирующим значением которой является неэффективность. По морфо(но)логическим особенностям к ним примыкают несколько глаголов, обозначающих деструктивные действия. Глаголы рассмотренных типов имеют или имели претерит с формантом ā, значение которого, следовательно, также неэффективно. Х. Кёлльн установил, что в системе претерита славянских и греческого языков неэффективное значение имеет сильный (корневой и e/o) аорист. Историческую связь балтийского претерита на ā с сильным аористом славянских и греческого языков Х. Кёлльн убедительно доказывает этимологическими параллелями. Так, славянские назальные глаголы обычно имеют e/o (тематический) аорист, ср. sędą: аор. sědo, «я сел(а)». Литовский lieka, liko точно соответствует по флексии греч. прас. λείπω «оставляю, бросаю», аор. ἔλιπον «оставил(а), бросил(а)». Деструктивные глаголы, которые на первый взгляд, кажется, противоречат гипотезе Х. Кёлльна, на самом деле подтверждают ее, поскольку в греческом языке, имея аорист на e/o, они, как и в балтийских языках, также примыкают к неэффективным глаголам, ср. лит. kirto, kirpo и греч. ἔταμον «резал(а), рубил(а)»; krimto и греч. ἔδακον «кусал(а), грыз(ла)». Глаголы типа auga, augo имеют во всех случаях соответствия в славянских и греческом языках с тематическим аористом, ср. bėgo, слав. běgo, puolo, слав. padъ, sėdo, слав. sědъ и т. д., kando, греч. ἔδακον «кусал(а), грыз(ла)». Логичный вывод из этих соответствий, к которому приходит и Х. Кёлльн, состоит в том, что в балтийских языках глаголы рассмотренных типов в более ранний период также имели сильный (корневой и тематический) аорист.

По-видимому, претерит на ā был ранее характерен и для глаголов типа kāsa, kāšė, то есть глаголов с презенсом на a и корневым вокализмом a. Их древние формы претерита lako (инф. lakti), rako (инф. rakti), kaso, baro, kalo, malo, aro, kavo, šavo встречаются в старых грамматиках, диалектах и латышском языке. Говоря об этих глаголах, следует отметить, что формант претерита ā здесь, в отличие от упомянутых выше неэффективных глаголов, ассоциируется с эффективным значением. Глаголы типа kāsa, kāšė обозначают длительное, ритмически повторяющееся действие, то есть действие, характерное для исходных глаголов с вокализмом o.

В связи с претеритом на ā Х. Кёлльн далее рассматривает глаголы, имеющие так называемую «вторую» основу с ā, ср. ieško (Univ. ieszku), ieškojau, ieškoti. Глаголы этого типа, имея в корне нормальную ступень чередования гласных и обозначая состояние, противопоставлены инфиксальным и sta-основным инхоативным глаголам с нулевой ступенью, ср. ieško: диал. su-ýška. Глаголы с ант-

17*

251

В славянских языках тип с основой на ā представлен шире, ср. iska, iskachǫ, iskati. Группа этих глаголов с презенсом на je/o обозначает длительное, ритмически повторяющееся действие, ср. posati «писать», lozati «лизать», tesati «тесать», stenati «стонать» и т. д. Х. Кёлльн полагает, что именно это континуативное значение и было причиной, по которой глаголы с презенсом на je/o и инфинитивом на -ati образовывались от сильного аориста перфективных (совершенного вида) глаголов, например emljǫ, imati из jьetъ «брать» (2–3 ед. ч. аориста jьetъ), dušǫ, dъchati из dъchnǫti «дышать, веять». Глаголов с вокализмом полной ступени и второй основой на ā всего пять (miegōti, giedōti, raudōti, ieškōti, saugōti); по-видимому, этот тип глаголов, в отличие от славянских языков, в балтийских языках не получил развития. Поэтому балтийские глаголы, которые, судя по соответствиям в славянских языках, должны были получить вторую основу на ā, часто имеют это ā только в претерите, что, по-видимому, представляет собой более архаичное состояние. Уже прежде исследователи замечали, что балтийские претериты на ā в некоторых случаях соответствуют славянским глаголам со второй основой на ā, ср. kāvo, kāuti, слав. kovati, lāko, lāk­ti, др.-рус. lokati, kāso, kāsti, слав. česati. Отсюда легко заключить, что в балтийских и славянских языках вторая основа на ā (*ieškā-ti) возникла вследствие генерализации индикативного суффикса претерита -ā- (праетерит *ieškā-). Поскольку, как уже отмечалось, глаголы со второй основой на ā в балтийских и славянских языках обозначают длительные, ритмически повторяющиеся (континуативные) действия, логично предположить, что древний претерит на ā имел именно континуативное значение.

Однако большинство балтийских глаголов с претеритом на ā, прежде всего инфиксальные глаголы и глаголы на -sta-, обозначают не продолжение действия или состояния, а инхоативность. Возникает вопрос, как объяснить, что эти глаголы, являющиеся и ранее, по мнению Х. Кёлльна, инеефективными-инхоативными и имевшие аорист на e/o, теперь в балтийских языках регулярно образуют претерит на ā, прежде имевший континуативное значение. Отвечая на этот вопрос, Х. Кёлльн пишет: «Следует признать, что аорист на e/o и претерит на ā существовали в древности одновременно, что эти глаголы образовывали и аорист на e/o, и претерит на ā и что, пока тематический аорист еще оставался живым, между этими двумя типами претерита существовало семантическое противопоставление. Лишь после того, как аорист на e/o исчез, вероятнее всего по фонетическим причинам, и претерит на ā стал единственным претеритом этих глаголов, он оказался пригоден для того, чтобы принять на себя все функции претерита. Что касается конкретного характера противопоставления этих двух претеритов, я полагаю, что это было аспектуальное противопоставление на уровне претерита, подобное известному по другим языкам противопоставлению аориста и имперфекта… Континуативное значение претерита на ā заставляет меня предположить, что здесь существовало аспектуальное противопоставление; противопоставленный другому претериту, в данном случае претериту на e/o, претерит на ā, вероятно, играл роль имперфекта» (с. 41).

Сопоставляя противопоставление аориста и имперфекта в славянских языках с соответствующими данными балтийских языков, мы видим, что претериты, известные в славянских языках как аористы, в балтийских языках исчезли, а сохранившиеся там формы — это древние имперфекты, близкородственные славянским имперфектам. Исследователи давно замечали, что балтийские претериты ieškojo и sėdėjo больше похожи на славянские имперфекты iskaaсhъ, sěděachъ, чем на аористы iskachъ, sěděchъ. Аналогично и балтийский претерит на ē vėdė больше напоминает славянский имперфект veděachъ (аорист vesъ).

В славянских языках имперфекты, образованные от глаголов с сильным (корневым или на e/o) аористом, имеют формант -ēachъ, а согласно гипотезе Х. Кёлльна о том, что в балто-славянских диалектах имперфекты на ā образовывались от тех же глаголов, что и сильные аористы, здесь скорее следовало бы ожидать имперфектов с формантом -aachъ. Устраняя это несоответствие, Х. Кёлльн весьма убедительно показал, что с исторической точки зрения балтийские неэффективные-

252

но-инхоативные глаголы с претеритом на ā связаны со славянскими имперфективными (несовершенного вида) глаголами с формантом -ati. Так, слав. dušą, dėchati имеет вторую основу dōcha-, которую можно сопоставить также с точки зрения корневого вокализма с претеритом балтийских инфиксальных глаголов и глаголов на -sta- dūso. Можно предположить, что славянская вторая основа с -ā- продолжает имперфективный претерит на ā, или имперфект на ā, балто-славянских инхоативных глаголов, отраженный в балтийских языках как dūso. В славянских языках вторая основа с -ā- (dōcha-) была ассоциирована с презенсом на je/o (ср. dušą), вероятнее всего, лишь после того, как эти стативные глаголы были переосмыслены как имперфективные.

Х. Кёлльн полагает, что начальные стадии формирования имперфекта были общими для балтийских и славянских языков. Претерит на ā, сначала служивший претеритом лишь для континуативных глаголов (ieškoti, iškati), со временем распространился и приобрел более специальное значение, став имперфективным претеритом, или имперфектом (dūso, dōcha-), противопоставленным сильному аористу инхоативных инфиксальных глаголов (dūsta, duńsa, dōchna). После того как противопоставление аориста и имперфекта окончательно закрепилось у инхоативных глаголов, сами континуативные глаголы также были аспектуально дифференцированы на уровне претерита: их претерит на ā разделился на аорист iškachō и, после повторного добавления форманта -ā-, на имперфект iskaa-chō. Однако в славянских языках, как уже упоминалось, претерит на ā (dōcha-) был ассоциирован с презенсом на je/o (dušą), вследствие чего он утратил свой имперфектный характер и стал самостоятельным претеритом (имперфективных) глаголов. Результатом этого изменения было не только образование второй основы на ā, но и то, что имперфективные глаголы типа dušą, dōchati последовали модели континуативных глаголов и развили свой претерит с -ā- в отчетливо выраженный имперфект с -ā- (из *-ājā-).

Анализ типов претерита на ē Х. Кёлльн начинает с глаголов типа lēsa, lēsē. Глаголы этого типа имеют презенс на e/o и претерит на ē и принадлежат к особому классу транзитивных глаголов. Поскольку они (за исключением sėkti) обозначают изменение или создание объекта, можно предположить, что они восходят к классу эффективных глаголов. Соответствующие славянские глаголы также являются эффективными и имеют сигматический аорист, ср. vėsō «вел», nėsō «нес», grēsō «греб» (през. grebą), basō «колол» (през. bodą). Х. Кёлльн полагает, что глаголы этого типа в балтийских языках также имели сигматический аорист, поскольку сигматический аорист в греческом и славянских языках имеет эффективное значение.

Другая группа глаголов, в которой функционирует претерит на ē, — это глаголы на je/o. Большинство из них транзитивны и имеют однокоренные инфиксальные глаголы и глаголы на -sta- с интранзитивным значением. Однако среди глаголов на je/o встречаются и такие, которые с точки зрения залога (диатезы) не отличаются от инфиксальных глаголов и глаголов на -sta-, иными словами, подобно последним, они неэффективны. В таком случае они образуют с последними оппозицию состояния и инхоативности, ср. jaučia: junta. Заслуживает внимания попытка Х. Кёлльна установить распределение глаголов на je/o — транзитивно-эффективных versus стативно-неэффективных: если субъект инфиксальных глаголов и глаголов на -sta- — лицо или по крайней мере одушевленное существо (одушевленный субъект), то соответствующие глаголы на je/o являются стативными (обозначающими состояние), ср. junta: jaučia, pra-virsta: verčia. Если же их субъект неодушевленный или пассивный (например, спящий человек), соответствующие глаголы на je/o являются транзитивными (эффективными), ср. plýšta: plėšia, lūžta:

253

ломается. Это правило, хотя оно и довольно хорошо выявляет семантическое различие между двумя группами глаголов на je/o, не кажется особенно удачным, поскольку не всегда легко сказать, является ли субъект одушевлённым или неодушевлённым, и, кроме того, в отдельных случаях — их заметил и сам Х. Кёлльн — инхоативные и глаголы на sta имеют рядом с собой глаголы на je/o как транзитивного, так и стативного типа, ср. švinta: šviečia, šveičia.

Х. Кёлльн полагает, что балтийские транзитивно-эффективные глаголы на je/o в древности могли иметь сигматический аорист, поскольку соответствующие славянские глаголы как раз его и имеют, ср. praes. bljudą: aor. bljušь «наблюдал» (родственно лит. baudžia: baudė). Однако со стативными (неэффективными) глаголами на je/o дело обстоит хуже: их презенс на je/o, возможно, и древний, поскольку он засвидетельствован также в славянских языках, ср. emlją «беру», dušą «задохнусь», но едва ли можно предполагать, что здесь был и сигматический аорист, пусть даже семантически немаркированный, поскольку соответствующие славянские глаголы имеют здесь основу на ā, ср. imati, dočati.

Удивительно то, что эти транзитивные (эффективные) глаголы в балтийских языках имеют презенс на je/o: ведь в других языках у них презенс на e/o, который, по-видимому, можно реконструировать и для индоевропейского праязыка, ср. baudžia, но слав. bljudą, греч. πεύθομαι, др.-инд. bódhati; verčia, но лат. verto, др.-инд. vártate. Появление презенса на e/o или je/o у глаголов с транзитивным претеритом на ē, по-видимому, зависит от структуры корня: презенс на e/o сохранили только глаголы со структурой корня TeT-, а глаголы с корнем T(e)RT- получили презенс на je/o (если сохранили претерит на ē), ср. neša, но baudžia, verčia. Условием такой дифференциации презентных основ могло быть различное отношение глагольных корней к чередованию гласных. Корни типа TeT- не участвуют в чередовании гласных, тогда как корни типа TeRT- легко превращаются в морфы нулевой ступени. Только у корней последнего типа могли возникнуть пары, противопоставленные по транзитивности. Х. Кёлльн полагает, что оппозиции залога (диатезы) в системе претерита, то есть различие между претеритом на ē и претеритом на ā (ср. vertė: virto), а также между сигматическим и сильным аористом, обусловили и дифференциацию презентных основ. Сигматический аорист, имевший эффективное-транзитивное значение и на месте которого, как полагает Х. Кёлльн, позднее в балтийских языках возник претерит на ē, в системе презенса мог ассоциироваться только с основой на je/o, поскольку основу на e/o имели инфиксальные и глаголы на sta, а также некоторые другие непереходные глаголы типа švīta. Транзитивное значение постепенно стало ассоциироваться с презентной основой на je/o. Основа на je/o стала продуктивной моделью транзитивных глаголов лишь позднее, когда древние презенсы на e/o были заменены презенсами на je/o. Предпосылкой такой замены презентных основ и формирования только что упомянутой модели были те транзитивные глаголы, которые, судя по этимологическим соответствиям в славянских языках, издавна имели основу на je/o, ср. liežia, слав. lizą, piešia, слав. pišą, rėžia, слав. rězǫ и т. д. Транзитивные глаголы с основой на e/o, имевшие иной оттенок значения, могли некоторое время сосуществовать с транзитивными глаголами той же основы на je/o, подобно встречающимся дублетам в старославянском языке, ср. vezą и vežą, leką и lečą. Кроме того, сигматический аорист не всегда требует презенса на e/o; он может употребляться (например, в греческом) и с презенсами на je/o.

Хотя ėsti, dioti, imti и не являются эффективными, их претерит на ē, по мнению Х. Кёлльна, может быть древним. Их славянские соответствия имеют корневой аорист, ср. jasrъ, dastъ, jetъ (praes. jamъ «ем», damb «даю», imą «беру»). Здесь Х. Кёлльн вынужден, помимо своего

254

констатированного соответствия балтийского претерита на ē славянскому сигматическому аористу, признать также историческое тождество между балтийским претеритом на ē и славянским корневым аористом. Это предположение разрушает целостность гипотезы Х. Кёлльна, согласно которой славянские сильные аористы (корневой и тематический) соответствуют балтийским претеритам на ā. Можно усомниться, действительно ли претериты на ē у этих глаголов древние: встречающийся в диалектах претерит на ā (ср. ēdo) лучше согласуется с неэффективным значением этого глагола и сильным аористом в славянских языках (ср. jastъ «ел, съел»).

Далее, обосновывая свою гипотезу о происхождении претеритов на ē, Х. Кёлльн подчёркивает, что три последних глагола с претеритом на ē являются атематическими. Х. Кёлльн полагает, что претерит на ē впервые возник именно у атематических глаголов. Обосновывая это предположение, Х. Кёлльн опирается на то, что атематический славянский глагол jesmъ (лит. esmi) имеет имперфект běchъ, который является единственным претеритом на ē в славянских языках. Глагол «быть» имел претерит на ē и в балтийских языках, ср. прус. ast, bēi, bē, be. Стативный имперфект, или претерит на ē, běchъ формально совпадает с аористом стативных глаголов с суффиксом -ēti, ср. аор. sěděchъ от инф. sěděti «сидеть». Это обстоятельство указывает на модель, по которой образовались имперфекты (претериты) на ē. Х. Кёлльн считает, что исходным пунктом была оппозиция инхоативных глаголов и стативных глаголов со второй основой на ē: слав. sěsti: sěděti, балт. sēsti: sēdėti. Их аористы — сильный аорист sědъ «сел» и аорист на ē (позднее сигматизированный) sěděchъ «сидел» — первоначально, вероятно, были претеритами, не имевшими аспектуального статуса и противопоставленными друг другу, как и другие формы глагола, то есть, подобно формам белорусского sěsti: sěděti, они образовывали оппозицию инхоативности. По модели sědъ: sěděchъ глагол «быть» наряду с корневым аористом bychъ, 2–3 sing. bystъ образует стативный претерит bě-chъ «был». Благодаря стативному презенсу jesmъ особый глагол состояния с -ēti здесь не образовался, а оппозиция bychъ «factus sum»: běchъ «eram» была переосмыслена как оппозиция аориста и имперфекта. От этого глагола претерит на ē распространился сначала на другие атематические глаголы с корневым аористом, ср. лит. ėdmi, ėdė, слав. jambъ, 2–3 sing. aor. jastъ, imperf. jaděachъ. На основе этих глаголов началось распространение имперфекта (претерита) на ē: такой имперфект образовали и глаголы, имевшие древний сигматический аорист, ср. слав. vedą, аор. věsъ, имперф. vedě-achъ, белорус. věda, vědě. Поскольку последние глаголы транзитивны, суффикс -ē-, используемый для образования имперфекта наряду с сигматическим аористом, утрачивает связь с непереходным (неэффективным) значением, свойственным стативным глаголам со второй основой на ē.

Суффикс -ē- в балтийских и славянских языках, по-видимому, первоначально был показателем непереходных форм стативных глаголов. В связи с этим Х. Кёлльн отмечает, что стативность складывается из трёх компонентов: неэффективности, континуативности и консекутивности. Именно компонент континуативности обусловил превращение суффикса -ē- в показатель имперфекта.

Как и в случае континуативных глаголов со второй основой на ā, стативные глаголы со второй основой на ē сами претерпели аспектуальную дифференциацию в системе претерита: наряду с аористом sěděchъ посредством добавления суффикса -ā- был образован имперфект sěděa-chъ.

Такова гипотеза Х. Кёлльна о формировании и развитии балтийских и славянских претеритов на ā и претеритов на ē (имперфектов). Из сказанного видно, что на первоначально поставленный вопрос Х. Кёлльн отвечает отрицательно: по его мнению, претерит на ā resp.

255

ē претерит не может непосредственно продолжать сильный resp. сигматический аорист балтийских и славянских прадиалектов. ā- и ē-претериты (имперфекты), с одной стороны, и сильный и сигматический аористы — с другой, представляли собой параллельные претеритальные образования, существовавшие рядом и образовывавшиеся от одних и тех же глаголов. ā- и ē-претериты (имперфекты) постепенно расширяли сферу употребления, занимая место аористов и перенимая их функции.

Как и всякая гипотеза, гипотеза Х. Кёлльна имеет сильные и слабые стороны. Методологически обоснованы усилия Х. Кёлльна, направленные на поиск исторической связи между претеритальными формантами ē- и ā и соответствующими основами глаголов (так называемыми «вторичными»). Установленная Х. Кёлльном семантическая эквивалентность между балтийским ā-претеритом и сильным аористом славянских и греческого языков, а также между балтийским ē-претеритом и сигматическим аористом славянских и греческого языков открывает широкие перспективы для исследования балтийского глагола. Перед исследователями встаёт вопрос, как интерпретировать это возможное соответствие с диахронической точки зрения, поскольку решение Х. Кёлльна — будто балтийские диалекты имели сигматический аорист, впоследствии утраченный, — проблематично. Учитывая консерватизм балтийских языков, полное исчезновение сигматического аориста было бы не вполне понятным; кроме того, едва ли можно было бы удовлетворительно обосновать и объяснить эту утрату. Верно, что в балтийских языках были выражены тенденции к унификации и упрощению глагольных парадигм. Но столь же верно и то, что отдельные формы древних парадигм в балтийских языках могут существовать ныне в качестве самостоятельных лексических единиц. Установленное Х. Кёлльном значение сигматического аориста в славянских языках — результативное, тогда как в балтийских языках элемент -s-, выступая словообразовательным формантом, функционирует со статальными глаголами на суффиксы -ėti и -oti, ср.: dubšėti (praes. dùbši рядом с dùbti, dùmba) и vėpsóti (рядом с vẽmpa, vėpti). Глаголы с суффиксом -sā- часто имеют удлинённую ступень вокализма, так что здесь формант -s- ассоциируется с удлинённой ступенью корневого вокализма, что часто встречается в сигматическом аористе славянских языков, ср. белорус. *vęp-s- и слав. аор. vẽšo «вёл» от *vẽd-s-. Согласно распространённому мнению, которого придерживается и сам Х. Кёлльн, сигматический аорист — инновация славянских языков, следовательно, и его результативное значение возникло позднее. В таком случае при поиске соответствий в балтийских языках, возможно, целесообразно учитывать также семантико-словообразовательные типы других глаголов. Так, в случае корня bēsti, слав. bosti вокализм ō в балтийских языках представлен статально-инхоативными глаголами, ср. bodėti (praes. bódi), bóstis (praes. -džiasi) и bósti (praes. bōsta), тогда как в славянских языках этот вокализм появляется в сигматическом аористе, ср. слав. basъ «колол» от *bōd-s-. Сигматический элемент в составе суффикса -sį- функционирует здесь в системе настоящего времени так же, как суффикс -sk- (-sk-), который в балтийских языках первоначально был формантом настоящего времени, а в армянском языке функционирует в системе претерита.

S. Karaliūnas