Из отдельных расхождений форм в русском и литовском языках следует отметить сложные формы литовских глаголов, которых в настоящее время нет в русском языке. Поэтому эти формы как самостоятельная категория литовского глагола в книге отдельно не рассматриваются. Правда, о них несколько упоминается при обсуждении вида, причастий и наклонений. Однако вся специфика этих форм (их значение, образование и употребление) осталась нераскрытой. С другой стороны, вызывает сомнение, правильно ли переводить формы skaityčiau и būčiau skaitęs одинаково — хотел бы. Последний перевод, по нашему мнению, подходит только форме skaityčiau, а для раскрытия специфики формы būčiau skaitęs не лучше ли был бы буквальный перевод я был бы читающий. Ведь литовские skaityčiau и būčiau skaitęs — совсем не одно и то же. Среди сложных форм сослагательного наклонения в литовском языке есть также формы būčiau beskaitęs, būčiau buvęs beskaitęs, būčiau buvęs skaitęs, однако ни одна из них не упоминается даже в разделе о наклонениях.

Десидеративная форма литовского языка в книге отнесена к наречию, без более подробных пояснений (с. 239—240). Наряду с примерами этой формы в книге приведено и несколько реликтов десидеративной формы русского языка, например: стоямя стоям (с. 239), ср. stovėte stovi, однако между собой они не сопоставляются.

На с. 129, 134 утверждается, что литовский глагол pranešti имеет значение сообщить, но это не вполне точно, поскольку он может означать и пронести (мимо).

На с. 189 говорится, что глагол būti может иметь только синтетическую форму разрешительного наклонения teesie, однако в литовском литературном языке на самом деле широко употребляется и аналитическая форма tegul būna.

В некоторых случаях автор опирается на примеры только одного языка. В этом случае сравнительный характер книги как бы утрачивается. Это относится к формам страдательных причастий от непереходных глаголов (с. 174), к творительному агентивного дополнения в русском языке (с. 175), к формам повелительного наклонения русского языка мерзни, получай (с. 188) и др.

Хотя у книги немало недостатков, она всё же дает достаточно удачную, хотя и неполную картину сопоставительной морфологии русского и литовского языков. Читая и изучая ее, ни в коем случае нельзя не видеть и не ценить плоды труда автора, значимые для сопоставительного языкознания славянских и балтийских языков. В самом деле, это весьма хорошее начало большой и важной работы, которая заложит основы для дальнейших исследований в этой области. За эту книгу, несомненно, будут благодарны К. Мустейкису студенты, переводчики, работники печати и все, кого занимают вопросы сопоставления морфологии русского и литовского языков и их употребления.

E. Grinaveckienė

Балто-славянский сборник, Москва, 1972, 424 р. (отв. ред. В. Н. Топоров).

Институт славяноведения и балканистики Академии наук СССР выпустил крупный труд «Балто-славянский сборник». В нем опубликовано пятнадцать статей и три рецензии. В большинстве статей преобладает балтистическая проблематика, а значительная их часть непосредственно посвящена литуанистике. Интерлингвистический характер сборника определяется более чем половиной статей (восемью из пятнадцати), посвященных связям и контактам балтийских и славянских языков.

Книга открывается статьей З. Зинкявичюса «О развитии балтийского вокализма» (с. 5—14). В этой статье автор ищет новые аргументы в подтверждение того, что в балтийском «праязыке» существовали краткий и долгий гласные a (*a, ā). Так, утверждалось, что краткий балтийский гласный *o лучше всего сохранился в смешанных дифтонгах

320

ŏn, ōm, из которых лишь позднее в одних говорах развились an, am, в других — un, um и т. д. З. Зинкявичюс приводит аргументы, противоречащие этой гипотезе. Например, о том, что восточноаукштайтские un, um произошли не из ŏn, ōm, свидетельствуют такие факты, как лит. Antānas и Ańdrius, заимствованные из слав. Antón, Andrzej, или восточноаукштайтское luntà, произошедшее от *lanta < lentà, а не от *lonta.

Следующие четыре статьи, напечатанные подряд, посвящены фонологии балтийских и славянских языков. Это: Т. Судник, «Лазунай: фонологические системы литовского, белорусского и польского языков» (с. 15–155); М. Лекомцева, «О взаимодействии фонологических систем балтийско-славянского пограничья» (с. 116–134); С. Толстая, «Фонология конца слова в одном жемайтском говоре» [рассматриваются явления редукции конечных гласных в говоре деревень Элкишки, Саблауски, Менчяй и Кантейки Акменского района] (с. 135–139); И. Топорова, «Дистрибуция фонем литовского языка» (с. 140–173).

В первых двух статьях рассматриваются контакты балтийских и славянских языков.

Связи балтийских и славянских языков рассматриваются и в нескольких других статьях, но уже не с фонологической, а с иных точек зрения. В статье М. Лекомцевой «Система значений глагольных грамматем в пограничных балтийско-славянских говорах» (с. 174–185) обсуждается влияние, оказанное глаголом литовского языка в деревнях Дайнава, Дайнишкяй, Стасилос и Пушинишкяй (Сосенкишкяй) Шальчининкского района на местные славянские языки, а также воздействие последних на систему литовского глагола. Работа Э. Гринавецкене, И. Ковальчук, Ю. Мацкявичюса и Э. Романовича «Северо-западные белорусские диалекты на границе Литвы» (с. 377–393) посвящена контактам литовского языка с белорусским (отчасти также польским) в фонетике, лексике и словообразовании в Тракайском, Вильнюсском и Шальчининкском районах Литовской ССР и на приграничной территории. Влияние литовского и славянских языков друг на друга в некоторых населённых пунктах тех же районов рассматривается в статье Э. Гринавецкене «Некоторые явления контактирования литовского и славянских языков (на материале языковых контактов юго-восточной Литвы)» (с. 394–408). В статье Ю. Отрембского «Из славянского и балтийского словообразования (др.-слав. mėsec и лит. mėnuo)» (с. 186–192) доказывается, что лит. mėnuo и др.-слав. mėsec — варианты, словообразовательные разновидности одного и того же балтийско-славянского слова. Это, как утверждается, ещё один аргумент в пользу единства балтийских и славянских языков. К интересным выводам приходит Р. Экерт в статье «О некоторых различиях имен существительных на *-i̯ в балтийских и славянских языках» (с. 206–216). Прежде всего автор утверждает, что рассмотренный материал подтверждает его прежнее мнение о большей архаичности балтийских языков по сравнению с праславянскими, как бы ни интерпретировалась эта архаичность. Древнерусский язык занимает как бы промежуточное положение между праславянским и восточнобалтийскими языками. Таким образом, вывод Р. Экерта расходится с выводом Ю. Отрембского.

В статье С. Каралюнаса «О балтийском соответствии славянскому *pasti» (с. 281–288) показано, что славянскому *pasti «пасти, кормить; гнать, охранять» соответствуют лит. póšėti «почитать (идолов)», póšelėti, pūoselėti «заботливо кормить, хорошо ухаживать, баловать», латыш. pašēt «баловать, заботиться, жалеть, защищать», pàst «заботиться, ухаживать».

Особое место в этом сборнике занимает большая (шестьдесят страниц) работа Л. Невской «Словарь балтийских географических апеллятивов», в которой представлено около 1180 географических терминов литовского и латышского языков. Термины приводятся в алфавитном порядке, указываются их значения и источник. Этимологических и иных пояснений нет.

Словарь географических терминов такого рода и объёма впервые публикуется в балтийской лингвистической литературе. Его значение многогранно. Прежде всего, он станет ос-

321

новой для сравнительного изучения географической терминологии, которому в славянских странах в последнее время уделялось довольно много внимания¹. Балтийский материал по этой области был труднодоступен. Во-вторых, рассматриваемый словарь будет очень полезен исследователям топонимов.

Разумеется, в первой работе такого рода встречаются неточности и недостатки; важнейший из них, по нашему мнению, — неполнота словаря. Поскольку автор не привела ни вводных замечаний, ни заключений, критерии отбора терминов остаются для читателя неясными либо могут быть лишь предположены. Только по списку сокращений можно установить, что автор пользовалась, по-видимому, тремя важнейшими источниками: печатными работами, картотекой «Словаря литовского языка» и «Атласа литовского языка», а также собственными данными, собранными в литовских говорах. Поэтому можно было бы ожидать, что словарь окажется достаточно полным. Однако многих терминов всё же недостаёт. Особенно важно, что в словарь не вошли даже некоторые географические термины, опубликованные в «Словаре литовского языка» (LKŽ) или имеющиеся в его картотеке (LKŽK). Например, трудно понять, почему в словаре нет хотя бы следующих терминов: aptaką, apteką «разлив реки» (LKŽ I 272, 273), bėdrė «яма; дорожная выбоина, лужа, топь, низина» (LKŽ I 711), galvis, gálvis «естественный пруд на месте старого русла реки или в затоне; крутой берег выкопанного пруда» (LKŽ III 85), gerklė «морской (речной) залив» (LKŽ III 258), įgerklis «узкое место; узкая полоса земли, вклинившаяся в лес или между водоёмами, полуостров» (LKŽ IV 21), intapas «глубокое место в воде» (LKŽ IV 122); išplėša «промоина, расширенная водой, овраг» (LKŽ IV 226) kliurkė «жидкая грязь, жижа» (LKŽ VI 128), krūšis «груша, место под грушей» (LKŽ VI 726), pólymas «топь, болото; большой участок леса или поля; небольшие лески» (LKŽK), smėltė «песок, песчаное место» (LKŽK) (хотя smėlis, smėlynas есть), šilia «топь, торфяная земля; сосновый лес, чаща» (LKŽK), šimša «сырая лужайка, болото» (LKŽK), šlapókšnis «сырая лужайка» (LKŽK) и др.

Второе обстоятельство, снижающее научную ценность этой статьи, — встречающиеся в ней различные мелкие неточности, например: ákis «глаз», akmenynė «каменистое место», apačia «низ», burliūngė «burliūngė», dūmbrės «дымбре̇с», galūkalnė «подножие горы», gelminė «глубина», įplėša «прорезь», kalnūgubris «горный выступ», kalniūkštis «холмик», kriaukšlynė «ракушечник», muõla «молас», perejá «пере́я», saušbalė «сухое болото», užūžilė «заросшее место», vagá «русло», vidūgiriai «средние леса», vodėlė «водица» и др.

Термины приводятся с указанием ударения. Однако некоторые из них даны без ударений, хотя в источниках, откуда эти термины взяты, место ударения и интонация указаны: bliūdas «блюдо», duobija «впадина», ežeras «озеро», kem(s)as «ке̇мсас», kemzras «ке̇мзрас», kiešynas «заросли», liūgnas «болото», pabalė «заболоченное место» и т. д.

Эти неточности, недосмотры и опечатки показывают, что рассматриваемая статья готовилась и печаталась без должной тщательности.

В сборнике опубликованы две статьи по балтийской мифологии.

Известный специалист в этой области Вяч. Иванов в статье «Отражения индоевропейской терминологии культа близнецов в балтийских языках» (с. 193–205), продолжая исследования американского учёного Д. Ворда² и других, показывает, что

¹ Н. И. Толстой, Славянская географическая терминология, Москва, 1969; Я. Яш- кія, Беларускія геаграфічныя назвы, Мінск, 1971; M. Jurkowski, Ukraińska terminologia hydrograficzna, Wrocław-Warszawa-Kraków-Gdańsk, 1971; P. Nitsche, Geographische Terminologie des Polnischen, Köln, 1964.

² D. Ward, The Divine Twins. An Indo-European myth in Germanic tradition, Berkeley and Los Angeles, 1968.

322

Отражения культа близнецов бога имеются и в балтских языках, особенно в латышских народных песнях. Лит. Dievo sūneliai, лат. Dieva dēli (ср. лат. Ābelkoka laivu daru / Abi gali pazelīti / Dieva dēli jūrējin̄ / Saules meitu vizina), по мнению Вяч. Иванова, являются соответствиями индоевропейской терминологии культа близнецов (ср. вед. Divó nāpātā «сыновья бога или Дьяуса — неба», греч. Dioskūrai — Διόσκουροι «сыновья Зевса»). Исследования Д. Ворда позволяют реконструировать индоевропейский миф о божественных близнецах — сыновьях бога Солнца, — которые влюбляются в свою сестру, носящую имя солнца: вед. Sūryā «Солнце» или Duhitā Sūryasya «Дочь Солнца». Вяч. Иванов полагает, что в балтских языках соответствиями этой части мифа о божественных близнецах являются лит. Saulės duktė, лат. Saules meita.

Вяч. Иванов вновь возвращается к вопросу о том, что означает слово латышского фольклора jumis. Происхождение этого слова объясняли по-разному (ср., например, фин. jumala, лив. jumal «бог»). Опираясь на реконструируемый индоевропейский миф о божественных близнецах, сюжет которого основан на инцесте, и на несомненный факт, что в древней индоевропейской традиции божественные близнецы могли обозначаться одним словом — вед. Yama, авест. Yima, — автор заключает, что латышское слово jumis относится к индоевропейской терминологии божественных близнецов, хотя на его более позднее употребление могло в какой-то мере повлиять прибалтийско-финское языковое окружение.

Начатые ранее исследования³ этой области продолжает В. Топоров в статье «Заметки о балтской мифологии» (с. 289—314). Цель этой статьи, как пишет автор, — «реконструировать некоторые черты иерархической структуры балтского пантеона (точнее, пантеонов), опираясь на распределение теонимов в сохранившихся списках богов» (с. 289—290).

Первая (и бо́льшая) часть статьи посвящена прусским богам. В начале автор приводит список имен прусских языческих богов, тщательно собранный из различных источников. Объяснения происхождения имен богов, представленные в статье, будут интересны специалистам во многих областях. Опираясь на зафиксированные в исторических источниках замечания о распределении либо непосредственно на списки богов, В. Топоров предлагает две архетипические схемы иерархии прусских богов. По мнению автора, одна из таких схем могла бы выглядеть следующим образом:

Дальнейшая эволюция этой схемы была такой: 1) Deivs получил эпитет Okopirms, который впоследствии стал основой имени; 2) Trimps разделился на Potrimps и Autrimps (в некоторых вариантах также на Natrimpe); 3) эпитет Bardoits, прежде относившийся к имени Patols, отделился от него

³ В. Н. Топоров, О древнепиндийской Упас (Usas) и ее балтийском соответствии (Оѕінѕ), кн.: Индия в древности, Москва, 1964, стр. 66—84; Об одной „ятвяжской“ мифологеме в связи со славянской параллелью, „Acta Baltico-Slavica“, III, 1966, стр. 143—149; К балто-скандинавским мифологическим связям, Donum Balticum, Stokholm, 1970, p. 534—543.

323

и стал самостоятельным; 4) Patols получил имя Pekols; 5) Pekols разделился на Pekols и Pokols; 6) в пантеон был включен Svaitix.

Во второй части статьи В. Топоров обобщает сведения исторических источников о литовском пантеоне XIII века. Источников, правда, немного (Волынская летопись и вставка 1261 года в «Хронику» Иоанна Малалы), однако и эти сравнительно скудные сведения позволили В. Топорову прийти к интересным выводам. В частности, В. Топоров вновь возвращается⁴ к мысли, что упоминаемое в Волынской летописи имя бога Дивирикса (Диверикъзу, Дивирика) следует объяснять не как «Божий князь», а как «Божья кара».

Особое место в рецензируемом сборнике занимает исследование В. Топорова «Baltica Подмосковья» (с. 217—280). В этой работе В. Топоров последовательно продолжает серию трудов⁵ многих предшествующих исследователей (А. Кочубинского, А. Погодина, К. Буги, А. Шахматова, А. Соболевского, М. Фасмера, Б. Серебренникова и др.), а также авторов последнего десятилетия, прежде всего В. Топорова и О. Трубачёва, посвящённых распространению балтской топонимии к востоку от современных балтских территорий. В предшествующих работах была установлена юго-восточная граница ареала балтских топонимов. Восточная граница оставалась неясной.

Цель исследования «Baltica Подмосковья» — установить восточную границу балтской топонимии.

Следует сказать, что понятие «балтский» здесь употребляется несколько в ином смысле, чем прежде.

Как известно, В. Топоров — один из важнейших представителей теории, согласно которой славянские языки сформировались из периферийных балтских диалектов. Эта точка зрения совершенно ясно изложена в статье В. Топорова «О топонимических соответствиях на балтских территориях и к западу от Вислы»⁶, где говорится, что «балтско-славянский» период территориально связан с областями, граничившими с историческими балтскими землями с запада, юга и юго-востока, и хронологически продолжался от времени существования древних балтских диалектов до отделения от них тех периферийных групп, из которых впоследствии развились славянские языки»⁷. Вероятно, одна из важнейших целей исследования «Baltica Подмосковья» — подкрепить эту гипотезу, опираясь теперь не на западную, а на восточную «периферию»⁸. Поэтому понятию «балтский» придается весьма своеобразное, можно сказать, особое содержание. Здесь понятие «балтский» противопоставляется понятию «славянский» не этнически и даже не языково, а скорее исторически и типологически. Подобно тому как в статье говорится о «Baltica Подмосковья», можно было бы говорить и о

⁴ Žr. В. Н. Топоров, К балто-славянским мифологическим связям, Donum Baltic um, стр. 535.

⁵ В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев, Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва, 1962; О. Н. Трубачёв, Названия рек Правобережной Украины, Москва, 1968 ir kt.

⁶ В. Н. Топоров, К вопросу о топонимических соответствиях на балтийских территориях и к западу от Вислы, „Baltistica“ I(1), 1966, p. 103—111. Plg. dar: В. Н. Топоров, О балтийских элементах в гидронимии и топонимии к западу от Вислы „Slavica Pragensia“, VIII, 1966, стр. 255—263.

Там же, с. 104.⁷

⁸ Pastaruoju metu pasirodė naujas V. Toporovo darbas, kuriame ši hipotezė grindžiama apeliatyvine leksika: В. Н. Топоров, Балтизмы в русских говорах, кн.: Балтийские языки и их взаимосвязи со славянскими, финно-угорскими и германскими языками. Тезисы докладов научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения акад. Я. Эндзелина, Рига, 1973, стр. 43—46; В. Н. Топоров, К вопросу о балтизмах в славянских языках (теоретический взгляд), „Известия Академии Наук Латвийской ССР“, 1973, № 2, стр. 90—96.

324

«Славика» Прибалтики», имея в виду формы несомненно балтского происхождения, в своей эволюции зашедшие значительно дальше, чем большинство других⁹. Такие территории, топонимы которых можно интерпретировать в двух совершенно разных направлениях (как славянские и как балтские), образовали ареалы, в которых происходила (а иногда происходит и сейчас) дифференциация балтских и славянских элементов, точнее — превращение первых во вторые.

Такое содержание понятия «балтский» предоставляет исследователю большую свободу, поэтому дискутировать о «балтском» или «славянском» характере топонимов, упоминаемых в статье, обычно очень трудно: для этого пришлось бы поставить под сомнение саму концепцию, которая, на наш взгляд, и интересна, и оригинальна.

Как бы ни понималось содержание понятия «балтский», автор приводит в статье немало гидронимов Подмосковья, которые считает несомненными балтизмами.

Наличие топонимов балтского происхождения в Подмосковье не удивительно. Прежде всего, известно немало исторических фактов, свидетельствующих о том, что когда-то в Подмосковье жили балты. Пожалуй, важнейшее из них — свидетельство русских летописей о том, что у реки Протвы ещё в начале второго тысячелетия жило балтское племя — голядь¹⁰. В статье мы находим и другие исторические сведения, подтверждающие предположение о том, что на территории Подмосковья действительно жили балты. Здесь уместно напомнить и об удивительных результатах, полученных при исследовании подмосковного поселения Троицкая (Можайский район). По итогам этих исследований были изданы две книги¹¹, выводы которых полностью совпадают с историческими свидетельствами: Троицкая долгое время была населена балтами¹². Кстати, во второй из этих книг напечатана статья известного археолога В. Седова «Балтская гидронимия Волго-Окского междуречья», в которой автор приводит 180 названий водных объектов этого региона, считающихся им балтскими¹³. Итак, перед нами две работы, рассматривающие гидронимы по существу одних и тех же мест и находящие многие из них балтскими. Трудно поверить, что это может быть случайностью.

Однако эти две статьи порождают и другие мысли. Выбрав в качестве объекта исследования по существу одну и ту же территорию, оба автора считают балтскими далеко не одни и те же названия водных объектов: в обеих статьях балтскими признаны лишь около 70 одних и тех же гидронимов. Следовательно, более половины гидронимов, считающихся балтскими у В. Седова, В. Топоров таковыми не считает. И наоборот — лишь менее трети «балтизмов» В. Топорова получили сходную интерпретацию в статье В. Седова. Уже один этот факт показывает, что в объяснении балтизмов есть определённая доля субъективности и что окончательные выводы о происхождении многих гидронимов Волго-Окского междуречья ещё не сделаны.

В. Топоров устанавливает и довольно чёткую восточную границу распространения балтских топонимов, которая, по его мнению, проходит приблизительно от Калинина вдоль Москвы-реки до её впадения в Оку. Примечательно, что мнение В. Топорова о восточной границе балтских топонимов почти полностью совпадает с мнением В. Седова¹⁴.

Рассматривая более 300 топонимов Подмосковья, В. Топоров весьма широко использует балтскую ономастику. Это вполне понятно, поскольку балтские

⁹ В. Н. Топоров, „Балтика“ Подмосковья, стр. 263.

¹⁰ Теп рат, 270.

¹¹ Древнее поселение в Подмосковье, Москва, 1970; Древнее поселение в Подмосковье, Москва, 1971.

¹² Древнее поселение в Подмосковье, 1970, стр. 94 ir t.t.

¹³ Древнее поселение в Подмосковье, 1971, стр. 99–119.

¹⁴ В. Седов, цит. соч., с. 108.

325

соответствия определяют этимологию многих топонимов; без него была бы невозможна и сама концепция балтизмов.

Балтийская ономастика, как известно, исследована и опубликована пока сравнительно мало, поэтому авторы, особенно иностранные, всегда сталкиваются с трудностями, которые порой бывают настолько велики, что сказываются на научном уровне их трудов. Отчасти это относится и к рассматриваемой статье, важнейший недостаток которой, пожалуй, — недостаточно дифференцированный подход к балтийской ономастике. Имеется в виду следующее: наряду с архаическими элементами — балтийскими и индоевропейскими — в балтийской ономастике гораздо больше инноваций, возникших сравнительно недавно. При решении дальнейших проблем балтийского прошлого важно отделить новое и оперировать только древними элементами. Следует признать, что в рассматриваемой статье это не всегда удалось, поэтому в ней немало сопоставлений и этимологий, которые после упомянутого отбора балтийской ономастики оказываются неточными или неполными. Важно отметить, что автор часто сопоставляет гидронимы Подмосковья с балтийскими ойконимами, многие из которых имеют антропонимическое происхождение. Например, сопоставление названия реки Ворча с лит. Varkalių km., Varkališkių km. и т. п. невозможно, поскольку оба названия деревень произошли от личного имени Varkalys, а личное имя, в свою очередь, — от названия профессии varkalys «медник». Житойка нельзя сопоставлять с лит. Getaučių km., Getautiškių km., поскольку эти ойконимы образованы от сложного литовского личного имени Gė-tautas, Ge-taūtis.

То же можно сказать, например, и о сопоставлении названия реки Мошонка с лит. Mastautų km., которое образовано от сложного личного имени Mãs-tautas. Название этой реки нельзя связывать и с лит. Masių km., Masionių km., поскольку эти названия деревень произошли от фамилий Masys, Masionis, а эти фамилии — от крестильного имени Motiejus.

Подобных случаев, когда балтийское происхождение гидронимов Подмосковья обосновывается балтийскими топонимами, образованными от крестильных имен или фамилий крестильного происхождения, немало. Так, «балтийское» происхождение названия реки Юшинка доказывается его сопоставлением с лит. Jusėnų km., Jusiškio km., Jusių km., лат. Jusi, Juši и т. п. В действительности все эти топонимы произошли от личных имен лит. Jusys, лат. Jusis и т. п., которые, в свою очередь, являются вариантами крестильного имени Justinas. Сопоставление названия реки Микажель с лит. Mikėnų km., Mikašiūnų km., лат. Mikis, Mikīši и т. п. также ошибочно, поскольку эти названия мест произошли от личных имен лит. Mikėnas, Mikašius, лат. Mikis и т. п. Эти личные имена образованы от крестильного имени Mýkolas, лат. Mikēlis.

Особенно нежелательны случаи, когда какой-либо гидроним Подмосковья сопоставляется с множеством балтийских топонимов, которые сами имеют различное происхождение. Например, какой смысл перечислять при названии реки Улупинка литовские топонимы Ūla upė, Uličėlės km. (должно быть Ūlyčėlės) и Ulitėlės km. (должно быть Ūlytėlės), Uliūnų km. и т. п., если названия деревень Ūlyčėlė и Ūlytėlė произошли от славизма ulýčia «деревня, село», название деревни Ūliūnai — от фамилии Uliūnas, а название реки Ūla, возможно, является древним балтийским гидронимом, который, по-видимому, можно связать с рассматриваемым названием реки.

Подозрительных и сомнительных сопоставлений и этимологий немало. Однако большинство из них всё же представляется достаточно убедительным, поэтому критические замечания не опровергают общую концепцию статьи.

В конце сборника публикуются три рецензии: E. Grinaveckienė, J. Senkus: Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966; S. Karaliū-

326

nas: А. П. Непокупный, Ареальные аспекты балто-славянских языковых отношений, Киев, 1964; Б. Л. Огибенин: A. Dundes, The Binary Structure of „Unsuccessful Repetition“ in Lithuanian Folk Tales, „Western Folklore“, 1962, V, XXI, N 3.

Перед нами — важный труд по балтистике, какие в небалтийских странах издаются очень редко. Широта тематики и должный научный уровень, несомненно, сделают этот сборник настольной книгой для специалистов многих областей.

A. Vanagas