LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXI (1994)

KALBOS NORMALIZACIJOS KLAUSIMAI

SIMAS KARALIŪNAS

ЗАМЕТКИ ПО ЯЗЫКОЗНАНИЮ*

9. Dial. arūnas

Arūnas «губка, мочалка» — слово восточнолитовского происхождения, употребляемое в узком ареале (Tvr, Dglš, Slk) (LKŽ II 261, I² 323). В северо-западных белорусских говорах есть apýn «мочалка, губка», производное от *горун и связываемое со слав. *gorěti «гореть»¹ (о семантических связях ср. нем. Zunder «трут, губка» рядом с zünden «зажигать, воспламенять»). Отсюда лит. диал. arūnas, по-видимому, и заимствовано (о выпадении g-, произносимого спирантно [h], ср., например, adynà «час» < белор. годзіна; arielkà «водка» < белор. горелка; ãdnas «достойный» < белор. годный).

10. Brāvaras, Briaūnis

Гидронимы Brāvaras (река, Вилькия), Bravar-ātis (река, Юрбаркас, правый приток Митувы), Bravar-iukas (река, Кражяй, приток Кражанте), Bravar-upis (река, Лайжува, левый приток Вадаксте) и Briaūnis (озеро, Семелишкес), а также Briaun-iukas (озеро, Семелишкес)², по-видимому, скрывают в себе древнейшее название одного из жизненно важных понятий — источника — в индоевропейском языке: иде. *bhṛēu̯-j- с чередующейся n-основой *bhṛēu̯-n- (греч. φρέαρ, -ατος < прагреч. *φρήαρ, арм. albīwr, albęwr «источник», возможно, также среднеирл. tipra «источник», если оно происходит из древнеирл. *tiprar < *to-ek’s-bhṛēu̯, род. ед. tiprat < *to-ek’s-bhṛēu̯n-tos). Основа Briaūnis точно совпадает с иде. *bhṛēu̯-n- (ēu в балтийских языках перешло в iau), но имеет изменённую интонацию корня (иде. *bhṛēu̯-n- > балт. *briáun-). Brāvaras и др. отличаются от праформы иде. *bhṛēu̯-r степенями вокализма — нулевой ступенью вокализма корня (*-ēu-: *-au- > лит. -av-) и нормальной ступенью вокализма окончания основы (*-r-: *or- > лит. ar). Такое распределение ступеней вокализма корня и окончания основы соответствует закономерности, установленной Э. Бенвенистом для древнейшего типа индоевропейских имён: если согласный в окончании основы имеет вокализм нормальной ступени чередования гласных, корень характеризуется вокализмом нулевой ступени, и наоборот³. Название источника в индоевропейском языке, как видно, относится к гетероклитическому склонению, для которого была характерна не только смена разных

* Начало см. в: Lietuvių arealinės lingvistikos klausimai: Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1977. T. 17. P. 207—209; продолжение: Lietuvių leksikos ir terminologijos problemos: Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1991. T. 29. P. 65—79.

¹ Этымалагічны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1985. Т. 3. С. 65.

² Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas. V., 1963. P. 21, 22. — Brāvaras, Bravār-upis ir kt. siejimas su slavizmu brāvoras, brāvaras „spirito varykla ar alaus darykla“ (Vanagas A. Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. V., 1981. P. 69) yra liaudies etimologija.

³ Бенвенист Э. Индоевропейское именное словообразование. М., 1955. С. 50, 205 т.т.

125

согласных в окончании основы (r/n), но также чередование гласных и подвижное ударение в парадигме (*bhrēu-r / *bhrau-ōr: *bhrēu-n-). Отсюда становится понятным колебание места ударения в литовском языке: Brāvaras / Bravār-upis.

Если эти рассуждения верны, литовский язык должен был сохранить индоевропейское название источника, и для лексической системы балтийских языков можно реконструировать *brau-ár / *brēu-n- «источник», поскольку современные названия источника šaltinis, šaltinys, šaltynas (: šaltas), verdenė, versmė < *verd-smē (: лат. verdēt «бить ключом, бурлить») сравнительно поздние.

11. Диал. лебедь

В «Вильнюсских известиях» (1905. № 279) употреблено слово лебедь «приклад ружья», LKŽ III 705: «... мы, невежды, били их кулаками и прикладами ружей». Ф. Курсайтис в своём «Немецко-литовском словаре» (1874 г.) приводит į-gūlbinti «вставить ружьё в деревянную оправу (schäften eine Flinte)» (II 146).

лебедь «приклад ружья» вместе с производным į-gūlbinti, а также лебедь «столярный инструмент, долото», указанное в «Литовской энциклопедии» (V 1326), по-видимому, являются германизмами, видоизменившимися на литовской языковой почве. Во многих диалектах употребляется kūlbė «отрезанный кусок бревна; молотильное орудие, трамбовка; (ружейный) затыльник, приклад…» LKŽ VI 820 (заимствованное из нем. kolbe «(ружейный) приклад…»⁴; ср. также лит. диал. kólba LKŽ VI 307). Вследствие ассимиляции по звонкости (k—b > g—b) оно легко могло превратиться в gulbė. Таким образом, вместо kūlba «ящик, устанавливаемый на сани» (из того же нем. Kolbe) могло возникнуть gulba «kulba» в Радвилишкисе и Биржах.

Переходу согласного k- в g- способствовало то обстоятельство, что в литовском языке встречаются случаи колебания звонких и глухих согласных в начале корней родственных или просто семантически близких слов⁵; ср., например, gaurai: kaurai, gur̃bas «корзина, плетёная корзина»: kur̃bas «то же», gūoga «палка, дубинка с утолщённым концом»: kioka «то же», griaūnos: kriaūnos.

12. *Ištymas, *ištinti

LKŽ IV 153 приводит istymas «лечение» и istinti «лечить». Однако в иллюстративных предложениях, взятых из «Нового путешественника» (1881. № 5. С. 27), везде встречаются paistymas и paistinti, которые составители LKŽ толкуют как «исцеление» и «исцелить». Поэтому такое морфемное членение (приставка pa- и корень ist-) вызывает обоснованные сомнения. Что здесь действительно имеются paistymas «лечение» и paistinti «лечить», то есть корень paist-, ясно видно из paistyti (-o, -ė) «лечить, врачевать» и paistas «лекарство», обнаруживаемых в рукописи словаря А. Юшки «Słownik polsko—litewski». От этого последнего глагола с суффиксом -mas и образовано слово «Нового путешественника» paistymas.

Как vaistyti (-o) «лечить», váistas < *vaid-(s)t- сопоставляются с прусск. waidimai «мы знаем», старослав. věděti «знать» и, наконец, лит. iš-výsti (-výdo) «увидеть»,

⁴ Frischbier H. Preussisches Wörterbuch. Ost- und Westpreussische Provinzialismen in alphabetischer Folge. Berlin, 1882. Bd. 1. S. 403.

⁵ Plačiau — Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958. T. 1. P. 448.

126

Как корень veizdėti (véizdi) «смотреть, искать», так и paistinti, paistyti, paistas, по-видимому, далее связаны с páistyti (-o) «говорить вздор, болтать, нести чепуху; думать, размышлять; обращать внимание, считаться с…», páisyti (-o) «обращать внимание, реагировать; смотреть, наблюдать; стараться постичь, понять».

Кстати, следует вспомнить также peistúoti (-úoja, -ávo) «рекомендовать, обеспечить» и piestúoti (-úoja, -ávo) «то же» J (LKŽ IX 748, 927) как возможные продолжения этого корня.

13. Kėvė

Kėvė «простое тощее животное; кляча» (верхн.), kėvinas, kėvīnas «плохая лошадь, кляча» Vkš (Būga RR I 310; III 820; LKŽ V 672, 677), скорее, однокоренные с kėvalas, kėvėlas «оболочка, шелуха; зерновая оболочка, ость», kėvetas, kėvatas «оболочка, шелуха», заимствованными из ливского kėv «кобыла»⁶; в семасиологическом отношении ср. древнеисл. skjáta fem. «высохшая кожа; плохая, негодная вещь; тощая овца, тощая лошадь» наряду с древнеисл. skjár masc., skjá fem. «прозрачная кожа (используемая для окон вместо стекла)», норв. skjaa «прозрачная кожа, плёнка»⁷. Латышские слова с начальным k- kėve, kėve «кобыла» следует считать заимствованиями — вероятнее всего, из литовских диалектов. На латышской почве от них образовались производные kēvene, kēvēne, kēvēna, kēvēns, kēvēns «маленькая тощая кобыла», kēvine «(молодая) кобыла» (ласкательный диминутив от kēve), kēvele «(пренебрежительно) кобыла».

14. Лат. kursts

Лат. kursts² «лесок, рощица (meža pudurītis, ein Wäldchen)» EH I 679 и древневерхненем. horst, hurst masc. «кусты», средненижненем. horst, hurst «то же», древнеангл. hyrst masc. «лес», норв. диал. rust «рощица, лесок» совпадают как по форме (за исключением конечных элементов основ у некоторых германских слов, например древнеангл. hyrst), так и по значению. Пока трудно сказать, идет ли здесь речь о древнем родстве этих слов (Urverwandtschaft) или латышская лексема заимствована из германских языков. Решение вопроса осложняется еще и тем обстоятельством, что индоевропейские слоговые сонанты l̥, r̥, m̥, n̥ в германских языках превратились в ul, ur, um, un, а в балтийских языках — в il, ir, im, in, реже, по мнению некоторых исследователей, после палатальных согласных⁸, в ul, ur, um, un. В рассматриваемом слове r̥ как раз и находился после палатального согласного. Следовательно, в случае родства регулярное фонетическое развитие этих слов в балтийских и германских языках привело к одинаковому результату.

⁶ Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg—Göttingen, 1962. Bd. 1. S. 248; Sabaliauskas A. Baltų kalbų naminių gyvulių pavadinimai // Baltų ir slavų kalbų ryšiai: Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1968. T. 10. P. 158.

⁷ О словах и значениях древнеисландского языка см. Jóhannesson A. Isländisches etymologisches Wörterbuch. Bern, 1956. S.809.

⁸ Kurylowicz J. O jedności językowej bałto-słowiańskiej // BPTJ. 1957. T. 16. S. 81—94; Курилович Й. О балто-славянском языковом единстве // Вопросы славянского языкознания. 1958. Т. 3. С. 23—24.

127

15. Диал. svýnas

В северных диалектах дуунининкай (Trš, Akm, Lž, Trk, Mžk) и в нагорных диалектах у подножия Жемайтии (Škn) для обозначения места, где спят свиньи, употребляется необычное слово svýnas LKŽ XIV 363. Оно встречается в рукописном словаре А. Юшки. Будучи узким диалектизмом, оно осталось незамеченным исследователями, поэтому понятно, что его происхождение также неизвестно.

Определить это слово в историко-сравнительном плане позволяет то обстоятельство, что лит. диал. svýnas точно совпадает с названием свиньи в германских языках: гот. swein, древнеисл. svín, древнеангл. swīn (англ. swine), древнефриз. и древнесакс. swīn (нидерл. zwijn), древневерхненем. swīn (нем. Schwein) < герм. *swīnam. И балтийское, и германское слово имеют долгий гласный корня — в балтийском, кроме того, акутовый — и основу на -o. Различаются они родом: балтийское слово — masculinum, германское — neutrum, — и отчасти значением («место, где спят свиньи»: «свинья»). Не сохранил ли литовский язык в слове svýnas древнее, хотя и диалектное, название свиньи, и.-е. *su-ino-? Семантический сдвиг («свинья» > «место, где спят свиньи») вполне объясним, если учесть, что в литовском языке утвердилось новообразование kiaulė, первоначально, по-видимому, обозначавшее беззубое, безрогое животное вообще, судя по его этимологическим соответствиям в южнославянских языках и карпатских говорах украинского языка: словен. čūla «свинья, хряк», серб.-хорв. čūla «овца с маленькими ушами; безухая овца», болг. диал. čýla «овца с маленькими ушами», чу́ло «безухое животное», чула «с обрезанными ушами», укр. диал. чýнú «безухий или с маленькими ушами (о животных); безрогий или с маленькими рогами» (< праслав. *kiaul- < и.-е. *keul-). Отмечено, что во многих случаях значение старой лексемы перенимает новообразование — лексема того же семантического поля, тогда как старая лексема, чтобы сохраниться, меняет свое значение. Рассматриваемый случай как раз соответствует этой общей тенденции лексико-семантических изменений. Именно семантический сдвиг и создал условия для сохранения обсуждаемого слова в небольшом ареале литовского языка.

Как известно, средний род (neutrum) исчез в восточнобалтийских языках, где его в основном заменил мужской род (masculinum); ср., например, прус. assaran, древнеслав. jezero neutr.: лит. ežeras, диал. ažeras, лат. ezers, ezars masc.; фин. heinä «сено, трава» < балт. *šeina neutr., слав. *sěno: лит. šienas, лат. siens masc. Поэтому вместо ранее существовавшего балт. *svīna(n) «свинья» neutr. (= герм. *swīnam) теперь закономерно имеем svýnas masc. Следовательно, особенности развития лексического и грамматического значения рассматриваемого слова вместе с точным совпадением формы балтийского и германского слова дают веские основания считать, что лит. диал. svýnas «место, где спят свиньи» — точный этимологический эквивалент герм. *swīnam «свинья», а также древнее диалектное и.-е. название свиньи, свойственное германским и славянским языкам; помимо упомянутых германских слов, ср. древнеслав. svinija, серб.-хорв. svinja (plur. svinje), чеш. svině, польск. świnia, рус. свинья и др., которые, вероятно, являются преобразованиями древнего существительного женского рода *svīni «свинья»⁹. Исключительный характер этой изолексы балтийских, германских и славянских языков особенно очевиден, если учесть, что название свиньи в упомянутых языках возникло в результате субстантивации прилагательного *su-ino- (лат. suīnus «свиной», древнеслав. svinъ «то же», лат. svīns «грязный, запачканный»),

⁹ Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. 3. С. 579.

128

с формантом *-ino-, образованным от индоевропейского названия свиньи *sū-/*su- (авест. huš, греч. šs, лат. sūs, староверхненем. sūi, тохар. B suwo < *sū-o)¹⁰. И.-е. *sū- сохранилось также в латышском языке, но к нему добавлен суффикс *-ēno-, вследствие чего значение несколько изменилось: латыш. диал. suvēns «поросёнок», которое в большинстве говоров фонетически (uv > iv¹¹) превратилось в sivēns, восходит к прабалтийскому *sū-ēno-, иными словами, состоит из и.-е. *sū- «свинья» и суффикса -ēno-, как, например, telēns, vēršēns (наряду с telš «телёнок», vēršis «бычок»).

Обнаружив в литовском языке древнее диалектное и.-е. название свиньи, можно смелее трактовать как соответствующие древние наследия и данные прусского языка, которые, по правде говоря, довольно неясны. Прус. swintian «свинья», которое считают заимствованным из кашубского svinća¹², а в последнее время также из германских языков¹³, скорее содержит *svīn(a)- (= лит. svỹnas) и некий формант -tian, вероятно, добавленный позднее по образцу parstian «поросёнок» и werstian «теленок»¹⁴. Если -ew- вместо ожидаемого -uw- попало в написание из немецкого sewstal¹⁵, то в прус. seweynis «свинарник» могло бы скрываться и.-е. *sū- «свинья»¹⁶ и присутствовать суффикс -eynis¹⁷, обозначающий место (ср., например, лит. buveinė «место обитания, проживания; место усадьбы») и присоединённый к *sū- «свинья» так же, как, например, при образовании названий мест Clynteyne, Zan-seynen (: clynth «корова», sansy «гусь»)¹⁸.

Если такое толкование данных прусского языка верно, в прусском языке сохранились бы оба и.-е. названия свиньи — *sū- и *sūna-. Латышский язык, по-видимому, сохранил *sū- «свинья» и образованное от него прилагательное svīns «грязный, запачканный» (< *su-ino-), тогда как в живом литовском языке осталось только svỹnas «лежбище свиней» (< *«свинья»).

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Резюме

Литов. диал. arūnas «трут» — очевидно, заимствование из белорусского языка. Литовские гидронимы Brūvaras, Bravār-uppis and Brūainis предположительно продолжают и.-е. *bhreu̯-r / *bhreu̯-n- «родник». Литов. диал. gulbė «приклад» и производный от него глагол i-gulbinti «снабжать древком» — это

¹⁰ Pokorny J. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch. Bern und München, 1959. S. 1038; Fraenkel E. Op. cit. S. 255.

¹¹ Endzelīns J. Latviešu valodas gramatika. Rīga, 1951. 50. lpp.

¹² Levin J. F. The Slavic Element in the Old Prussian Elbing Vocabulary. Berkeley—Los Angeles—London, 1974. P. 105 (su literatūra).

¹³ Смочиньский В. Эльбингский словарь: эмэндации, чтения и этимологии // Балто-славянские исследования 1987. М., 1989. С. 39. Сн. 28.

¹⁴ Plg. Endzelīns J. Senprūšu valoda. Rīga, 1943. 260. lpp. — Todėl pr. swintian taisyti į *swinitan ir kildinti iš vid. vok. žem. swīn „kiaulė“ visai nereikia. W. R. Schmalstiegas (Studies in Old Prussian. University Park and London, 1976. P. 25) mano, kad vokietis raštininkas šiuose žodžiuose, gerai jų nesuprasdamas, raidėmis s bus parašęs fonemą š, kas taip pat nereikalinga.

¹⁵ Endzelīns J. Op. cit. 246. lpp.

¹⁶ W. Smoczyński считает прус. sew- заимствованным из немецких диалектов (см. Смочиньский В. Указ. соч. С. 38–40).

¹⁷ Endzelīns J. Op. cit. 46. lpp.

¹⁸ Поэтому едва ли нужно исправлять -eynis на *eynis (ср. лит. kinis «лежка животного (обычно свиньи), логово»), как это делает W. Smoczyński, следуя A. Bezzenberger (см. Смочиньский В. Указ. соч. С. 38–40).

9. Lietuvių kalbotyros klausimai, XXXI

129

заимствовано из Germ. Kolbe «приклад». *Istymas «(медицинское) лечение» и *istinti «излечивать» появились в «Словаре литовского языка» (IV 153) вследствие неправильного понимания paistymas «(медицинское) лечение» и paistinti «излечивать». То, что лит. kėvė «кляча, жалкая лошаденка», kėvinas, kėminas «то же» скорее родственны словам kėvalas, kėvelas «скорлупа», kėvatas, kėvetas «скорлупа; кора, кожура», чем являются заимствованиями из ливского kēv «кобыла», подтверждается семантической параллелью олк. skjàta «сухая кожа, шкура; бедняга; худой, тощий, овца или лошадь». Теперь едва ли возможно решить, являются ли латыш. kufts «дерево» и др.-в.-нем. horst, hurst «кустарник» древними родственными словами или первое заимствовано из второго. Лит. диал. svýnas «покрытие, свиное логово», вероятнее всего, продолжает индоевропейское диалектное (германское и славянское) обозначение свиньи.