196 |

RECENZIJOS

(‘двигаться’) и eiti II (‘занимать должности’); iššukti I (‘удалить, вращая’, и т. д.) и iššukti II (‘сбиться с пути’); iššaukti I (‘отменить’) и iššaukti II (‘быть в состоянии выразить’).

Упомянутые непоследовательности в представлении семантики слов, как и другие неточности, не умаляют ценности словаря. Уже тот факт, что составители словаря уточнили семантическую структуру значительного числа слов, свидетельствует об их решимости доказать, что создание литовских словарей на основе современной лексикографии — не сизифов труд: при наличии концепции лексической семантики и лексикографии, а также огромного корпуса нужны лишь время и тщательность.

Рассмотренные новшества первого Литовско-норвежского словаря показывают, что больше не ограничиваются повторением опыта лексикографии других языков: этим словарём в литовской лексикографии закладываются основы концепции современной лексикографии. На первый взгляд скромный двуязычный словарь по качеству грамматической и семантической информации о словах обоих языков занимает место среди лучших трудов литовской лексикографии. Теоретические идеи лексикографии могли бы почерпнуть из него и составители Словаря современного литовского языка при подготовке нового издания словаря, а также составители словарей литовского и других иностранных языков.

Dalia Barauskaitė Mikkelsen Dommervænget 26 C, 1.tv. 4000 Roskilde, Danija [email protected]

Получено 2002 07 03

ОНДРЖЕЙ ШЕВЧИК, БОГУМИЛ ВЫКЫПЕЛЬ, РЕД., GRAMMATICUS. STUDIA LINGUISTICA ADOLFO ERHARTO QUINQUE ET SEPTUAGENARIO OBLATA.

Brno: Masarykova universita, 2001, 234 p.

О поводе, по которому вышел представленный на рецензию юбилейный сборник, уже достаточно говорит его название. Достаточным основанием для рецензирования в этом журнале служит не только тот факт, что уважаемый юбиляр, профессор Адольф Эрхарт, бывший заведующий кафедрой сравнительного языкознания Брненского университета, всегда уделял особое внимание балтистике (об этом свидетельствуют его введения в литовский язык и сравнительное балтийское языкознание; см. Erhart 1956, 1984), но и чрезвычайно широкое представительство балтийской проблематики в этом сборнике.

Вначале дадим краткий обзор содержания книги. Широко представлена этимологическая проблематика. Специальные исследования в этой области подготовили Ева Гавлова („I.e. kořen *al- a germánské názvy pro ‘věk’“, с. 56–63), Хелена Карликова („K staroslověnskému substantivu spodъ“, с. 99–104), Борис Скалка („St[aro]sl[ov ěnské] setъ/seti semper provocans“, с. 144–148) и Павла Валчакова („Regarding P[roto-]S[lavic] *ědъ“, с. 201–205). В нескольких статьях особое внимание уделяется отдельной области индоевропейской лексики либо лексике одной из индоевропейских языковых ветвей. Речь идёт об исследованиях Вацлава Блажэка („Indo-European kinship terms in *-ə₂ter“, с. 24–33) и Илоны Янышковой („Etymologie názvů tisu ve slovanských jazycích“, с. 91–98). Помимо индоевропейской этимологии представлена также дравидийская и алтайская этимология (Ярослав Вацек,

Recenzijos

| 197

«Dravidian and Altaic ‘hot – fire – heat’», с. 175–200). Более общими вопросами этимологического метода занимается Карл Хорст Шмидт, показывая на примере картвельско-индоевропейских параллелей, насколько важно при этимологизации учитывать рекуррентные и универсальные типы семантической мотивации («Etymologie und semantische Parallele», с. 135–143). К пограничной области сравнительной грамматики и сравнительной истории религии относится статья Владимира Н. Топорова «Dr.-ind. prathamá- k rekonstrukcii odnogo iz variantov indoevropejskoj koncepcii «pervogo»», с. 165–174.

Из области индоиранистики следует отметить исследования Вита Бубеника («On the Remaking of the Middle Voice in Indo-Iranian», с. 34–44) и Ондржея Шефчика («Word Borders in Old Indo-Aryan», 156–164). Славянский синтаксис представлен работами Радослава Вечерки («Poznámky k disjunktivnímu/alternativnímu li v staroslověnštině», с. 206–210) и Уильяма Р. Шмальстига («A Common Mistranslation of a Few Lines in the Igor Tale», 131–134). Последний на многочисленных параллелях показывает, что предложные сочетания otъ nego, которые в большинстве переводов передаются аблативом, в одном предложении «Слова о полку Игореве» (vidě těmoju vъše svojě voě prikryty ‘увидел, что все его войско покрыто ею тьмой’) следует, напротив, понимать как агентивные. Предлог otъ здесь служит для усиления агентивного генитива — явления, которое Шмальстиг уже подробно рассматривал и в связи с балтийскими данными (особенно литовскими). Из области синхронного синтаксиса следует упомянуть исследование Станислава Жажа об употреблении глаголов со значением «давать» в чешских и русских функционально-глагольных сочетаниях («K funkci slovesa dát – дамъ v češtině a ruštině», с. 226–232).

К более крупным тематическим группам не относятся статьи Людмилы Бузашшёвой и Евы Паллашовой. Первая рассматривает вопросы латинской парадигматики («Parisylabá v latinčine», с. 45–55), вторая — раннюю историю славянского языкознания, а именно рассмотрение словообразования у Миклошича (Jskoni bě slovo – Počátky slovanské slovotvorby“, с. 120–135).

Интересные вопросы индоевропейского падежного синтаксиса обсуждает Хелена Курцова в статье «Zur Syntax und Semantik der indogermanischen Kasus» (с. 106–119). Статья начинается с рассмотрения «основных падежей», то есть именительного и винительного. Говоря о системе праязыка, автор прежде всего выделяет в семантике этих падежей категориальные, то есть связанные с категориальными признаками именных групп аспекты. Каждое имя, как полагают, прежде всего маркировалось как одушевлённое или неодушевлённое, и лишь из этой категориальной маркировки возникли конфигурационные функции: «… падежи использовались также семантически для выражения позиции именных партиципантов в предложении. Маркировка как s-именительный и m/n-винительный падеж обозначила одушевлённые сущности как занимающие противоположные позиции в положении дел, описываемом высказыванием» (с. 107). В результате возникла «последующая функциональная идентификация индифферентного падежа среднего рода (“абсолютива” без противопоставленного ему эргатива) с именительным, с одной стороны, и винительным — с другой» (с. 106). Значимость категориальных признаков, вероятно, никто не станет оспаривать, однако абсолютив без противопоставленного ему эргатива — довольно сомнительное понятие с функциональной и типологической точек зрения. Сам по себе абсолютив — уже конфигурационное понятие падежа, поскольку он представляет собой немаркированный член в любой (переходной или непереходной) конфигурации. В непереходных структурах немаркированным, разумеется, является единственный актант, но и в переходных структурах обычно либо

198 |

RECENZIJOS

агенс, либо объект формально не маркирован в том смысле, что немаркированный падеж совпадает с падежом непереходного субъекта. Поскольку и одушевлённые, и неодушевлённые сущности должны были иметь возможность выступать в переходных и непереходных структурах, можно, вероятно, постулировать именительный как падеж одушевлённого субъекта непереходного предложения, а абсолютив — как падеж неодушевлённого объекта в переходных структурах. Тем самым мы получаем, по сути, систему с номинативной маркировкой одушевлённых и эргативной маркировкой неодушевлённых. Автор, по-видимому, слишком легко обходит вопрос о типологической правдоподобности такой системы. Далее в её статье рассматриваются конструкции с обменом партиципантов (circumdare urbem muro: circumdare murum urbi), особая синтаксическая трактовка среднего рода (имеется в виду отсутствие падежного различия у существительных среднего рода, что, например, проявляется в противопоставлении id gaudeo vs. gaudeo de aliqua re), отношение между социативом и двойственным числом, двойной винительный и т. д. Автор придерживается восходящего, вероятно, к Мейе взгляда, согласно которому в праязыке не было глагольного словоизменения в собственном смысле, а падежи были «… формами, самостоятельно маркированными для референциальной структуры положения дел» (с. 117). Среди исторически засвидетельствованных индоевропейских языков автор также выделяет языки с более или менее «развитой формализацией предложения». Но разве «праязыки» подчиняются иным законам, чем исторически засвидетельствованные языки? Разумеется, можно различать семантически маркированные и чисто конфигурационные падежи: так, винительный как чисто конфигурационный падеж может противопоставляться партитивному родительному (маркированному в отношении количественной интерпретации; ср., например, литовское gerti vandenį: atsigeri vandens) или дательному (маркированному в отношении низкой степени или временной ограниченности затронутости; ср. латышское sist suni ‘бить собаку’: iesist sunim ‘ударить собаку’). Однако во многих случаях языки-потомки вводили новые различия такого рода. Особенно это относится к таким архаичным языкам с богато развитой системой падежей, как балтийские и славянские языки. Если падежная система упрощается, возможностей для семантической дифференциации внутри синтаксической категории (субъекта, объекта и т. д.) становится меньше, что и создаёт впечатление «развитой формализации предложения». Представление о том, что функции грамматических падежей (именительного, винительного, родительного, дательного) можно в каком-либо языке определить совершенно асинтаксически, малоправдоподобно; предположение же, что в этом отношении праязык отличался от исторически засвидетельствованных языков, противоречит имплицитно признаваемому со времён младограмматиков принципу единообразия законов языкового развития («uniformitarian principle»).

В статье «Přemýšlení (nejen) o litevském kondicionálu» (с. 64–90) Томаш Госковец критикует традиционную теорию возникновения литовско-латышского сослагательного наклонения, однако собственного объяснения не предлагает. Вывод автора таков (для удобства цитирую французское резюме): «Dans le système panchronique du verbe lituanien, il n’y a rien sur quoi puisse s’appuyer la théorie, qui fait pourtant grande tradition en linguistique comparée, selon laquelle le conditionnel lituanien serait issu d’une soudure du supin (présumé lituanien) avec une forme ancienne (présumée indo-européenne) du verbe être» (с. 89). Существование такой «панхронической системы» весьма сомнительно. Синтаксические изменения опираются на механизм структурного переосмысления (реанализа): определённая конструкция A получает новую структурную интерпретацию, хотя в её субстанции ничего

RECENZIJOS

| 199

изменяется. Эта переинтерпретация приводит к формулировке нового грамматического правила, которое, подобно исходному, способно порождать исходную структуру A, но, кроме того, способно порождать структуру B, для которой исходного структурного правила уже недостаточно. Исходное структурное правило, на которое опиралась A, уже не распознаётся носителями языка. Поэтому грамматика каждого поколения отличается хотя бы в некоторых областях от грамматики предыдущих поколений, и исходная система поддаётся пониманию разве что лингвисту. Понятие панхронической языковой системы, по-видимому, противоречит понятию языкового изменения. Свой методологический подход автор формулирует следующим образом: «sledujeme, podle jakých principů se jednotlivé indoevropské jazyky coby systémy aktualizovaly z jisté společné potence výrazových prostředků, ptáme se, jak uvnitř jednoho jazyka charakterizovat individuální nakládání s morfologickým materiálem, který má obdobu i v jiných jazycích» (S. 72). Во многих отношениях такой подход может быть верным, однако никто не в состоянии определить, где заканчивается праязыковая система и начинаются системы отдельных языков. Ведь начало письменной фиксации отдельных языков — это, с точки зрения развития языковой системы, совершенно произвольная разделительная черта. Кроме того, здесь, по-видимому, не остаётся места для столь важных в исторической морфологии и синтаксисе механизмов реанализа и ресегментации.

Впрочем, Хоковец прав, подчёркивая, что в реконструкции возникновения литовско-латышского кондиционала остаётся немало нерешённых вопросов. Однако для важнейших элементов этой реконструкции Станг предложил чрезвычайно ценный вариант объяснения, и несколько удивляет, что автор пишет так, будто никто прежде не пытался сделать образование кондиционала на основе супина семантически и синтаксически правдоподобным («O co by se vůbec opřela sémantika supínového syntagmatu?», S. 86). Тем не менее некоторые вопросы, поставленные в статье, заслуживают серьёзного рассмотрения. Так, автор спрашивает (S. 86), как объяснить, что исходный супин сохранился, а не полностью слился с новым кондиционалом. На этот вопрос, вероятно, проще всего ответить следующим образом. Согласно блестящей гипотезе Станга, супин, подобно тому как это произошло с инфинитивом в славянских языках, в конструкциях с кореферентными субъектами занял место исходного причастия, тогда как соответствующая форма вспомогательного глагола būti присоединялась к союзу: ср. лит. *jei-b(i) valgytų вместо *jei-b(i) valgęs и древнерус. čto-by ěstъ вместо čto-by elъ (Stang 1966: 429–431). Изначально эта конструкция должна была быть нефинитной, поскольку единственной целью такой замены могло быть снабжение придаточных предложений цели нефинитным соответствием. Примечательно, что балтийские формы кондиционала уже не способны употребляться нефинитно (конструкция типа *Reikia dirbti, kad valgytų ‘надо работать, чтобы поесть’ невозможна в современном литовском), тогда как соответствующие славянские (русские и польские) предложения с инфинитивом по-прежнему нефинитны (рус. Nado rabotat’, čtoby est’). Следовательно, вероятнее всего, супин в этой конструкции был переосмыслен как финитная форма 3-го лица, после чего эта форма легла в основу новой парадигмы. После того как этот процесс завершился, исходная связь с всё ещё нефинитным супином (вопреки предполагаемой панхронической языковой системе) стала неразличимой, и теперь перед нами лишь случай вполне безобидной омонимии. Если бы финитизация не произошла, возникновение нового кондиционала, разумеется, должно было бы привести к исчезновению старого супина. Другое возражение автора состоит в том, что невозможно...

200 |

RECENZIJOS

считать односложные последовательности при bim(e), bit(e) формами глагола būti, не вполне серьёзно, поскольку сокращение в энклитической позиции очевидно. Следовательно, ничто не мешает сопоставить их с латыш. biju (ср. недавнюю работу Smoczyński 1999). Никто не отрицает, что форма 1-го лица ед. ч. на -čia, -čiau требует особого объяснения, в том числе и Станг. Остаётся неясным, придаёт ли автор какое-либо значение древнелитовским свидетельствам, поскольку особенности древнелитовской орфографии, например -i- в (giwen)tumbim по сравнению с новолит. (gyven)tumėme, объявляются несущественными, если «панхронический» взгляд на языковую систему и без того предполагает структурный анализ, удовлетворительный с точки зрения автора.

Литовскому конъюнктиву, а именно уже упомянутому выше вопросу о происхождении загадочной формы 1-го лица ед. ч., посвящена также работа Зигмаса Зинкявичюса («Pastabos lietuvių kalbos 1. sing. cond. formų istorijai», S. 224–225). Автор приводит новые данные из литовских диалектов, указывающие на то, что -čia как более древняя форма противопоставлена аналогическим новообразованиям -čiau и (реже) -čiu. Это противоречит мнению ряда исследователей, согласно которому -čiau возникло в результате нерегулярного (обусловленного частотностью) сокращения -tumbiau.

В статье «Argument laryngalistyczny w etymologii bałto-słowiańskiej» (S. 149–155) Войцех Smoczynski рассматривает несколько корней, оканчивающихся на ларингал, которые в балто-славянском языке вобрали в себя исходный формант вследствие переноса морфемной границы; произошло это настолько давно, что на первый взгляд можно было бы принять наблюдаемые чередования за унаследованные аблаутные отношения. Так, лит. sietas ‘сито’ (латыш. siēts) предполагает вторично расширенный корень *seh₂i-, который был выделен в результате переноса морфемной границы в исходном -ie-настоящем времени *sē-jo- (корень *seh₁-, ср. sē-ti). Сходным образом слав. zbjati (наряду с более поздним zijati) можно согласовать с формой настоящего времени žęjo лишь при условии, что *gʰeh₁- в исходном -ie-настоящем времени было расширено до *gʰeh₁i-, с обновлённой нулевой ступенью *gʰih₁- (вместо *gʰh₁i-); это предположение, в свою очередь, приводит к выводу, что лит. žiōti — позднее образование, возникшее путём синкопы из *žiōjoti (ср. niók-oti < *nijok-oti, от nijóks ‘ни один’). Ларингалистическая реконструкция предлагает и новое толкование лит. siuvu (наряду с др.-церк.-слав. šijǫ): *si̯u- следует объяснять не (как полагал Траутманн) сегментацией предконсонантного варианта *sīu-, а закономерным развитием из *siuH-é-, где u было вставлено как средство устранения зияния после исчезновения ларингала. Таким образом, лишь др.-церк.-слав. šijǫ можно объяснить обобщением предконсонантного варианта; ср. сохранившееся *šъv- в прич. прош. страд. šъv-enъ. Следовательно, балто-славянские чередования ūC: uuV, iC: iiV следует рассматривать как непосредственное следствие исчезновения интервокальных ларингалов. В завершение своих рассуждений о ларингалах Smoczynski предлагает окончательно отказаться от балто-славянской основы Траутманна *sātu- как источника и лит. sótus, и слав. syťъ. Последнее автор теперь сопоставляет с хетт. sunnai ‘наполняет’ < *sunh₃-, восходящим к и.-е. *seuh₃- ‘быть полным’, нулевая ступень которого, вероятно, представлена в глагольном прилагательном *suh₃-tó- ‘полный, насыщенный’.

В первой части своей статьи «Zwei lettonistische Bemerkungen» (S. 211–223) Богумил Выкыпел пытается уточнить семантические основания грамматикализации в латышском языке адъективных образований типа лит. ilgōkas ‘довольно длинный’ в качестве компаративов. Во второй части он рассматривает латышскую посессивную конструкцию man ir ‘mihi est’ и её хронологическое соотношение с литовским и древнепрусским tureti соответственно

RECENZIJOS

201

turīt(wei) «иметь». По мнению автора, латышская конструкция является более древней, а литовский и древнепрусский языки претерпели часто наблюдаемый переход от посессивной конструкции типа mihi est к типу habeo. Свидетельством этого служат сохранившаяся в виде реликта литовская конструкция man yra (в севернолитовских говорах, граничащих с Латвией) и многочисленные следы употребления лит. turēti в исходном значении «держать». Рассуждения автора чрезвычайно убедительны, и всё яснее становится, что следует отвергнуть высказанное различными исследователями (Веенкером, Руке-Дравиней) мнение о том, что латышское man ir — новообразование, возникшее под влиянием прибалтийско-финских языков. Это мнение отражает весьма распространённую в балтистике тенденцию истолковывать всякое различие между литовским и латышским без тщательного исследования как новшество латышского языка. Замена man ir исходного turēt «иметь» неправдоподобна по трём причинам: (1) типологически хорошо засвидетельствован только переход от «mihi est» к «habeo»; (2) поскольку процесс грамматикализации в принципе необратим, устранение исходной посессивной конструкции с turēt «иметь», вероятно, не привело бы к его повторному введению в исходном значении «держать»; и (3) зафиксированное здесь и там древнелатышское turēt «иметь», вероятно, является примером того, что Харрис и Кэмпбелл (1995: 55) называют «пробными выражениями». Некоторая конструкция сначала может использоваться в качестве пробного средства выражения какого-либо грамматического значения, а затем либо грамматикализоваться, либо остаться ситуативным образованием. Древнелатышское turēt «иметь», вероятно, представляет собой неудавшуюся попытку грамматикализации. Разумеется, следует учитывать и возможность того, что turēt «иметь» было создано в древнелатышских текстах как переводной эквивалент немецкой посессивной конструкции: как отмечает автор (с. 220), для точной передачи немецкой конструкции в Teuw neues wairak Dewes turret требовалось употребить личный глагол, поскольку būt + дательный падеж уже выступало в предложении в качестве модального глагола.

Как ясно из приведённого выше обзора, этот богатый и ценный сборник, с выходом которого можно поздравить и юбиляра, и редакторов, содержит много нового и заслуживающего внимания в области балтистики.

ЛИТЕРАТУРА

ERHART, A. 1956: Litevština. Praha: Státní Pedagogické Nakladatelství.

ERHART, A. 1984. Balt­ské jazyky. Praha: Státní Pedagogické Nakladatelství.

HARRIS, A. C., CAMPBELL, L. 1995: Historical syntax in cross-linguistic perspective. Cambridge: University Press. (Cambridge Studies in Linguistics, 74.)

SMOCZYŃSKI, W. 1999: Geneza starolitewskiego conditionalis na -biau, -bei, -bi-, Acta Baltico-Slavica 24, 13–18.

STANG, Chr. S. 1966. Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo–Bergen–Tromsö: Universitetsforlaget.

Axel Holvoet Lietuvių kalbos institutas Vileišio g. 6, 2055 Vilnius, Lietuva [email protected]

Получено 2002 04 26