ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVIII (2003), 159 – 175

«Фонологический инвентарь и его морфонологическая классификация» (несколько замечаний)

BOHUMIL VYKYPĚL

Ústav pro jazyk český AV ČR

В настоящей статье предпринимается попытка описать план выражения литовского языка (фонологическую систему) в соответствии с глоссематическими принципами. Мы сопоставляем это описание с морфонологическим описанием литовского языка, предложенным Томашем Госковецем. На этой основе делается несколько замечаний об отношении между глоссематическим описанием плана выражения языка и морфонологией.

В первом выпуске второго года издания журнала Acta Linguistica вышли несколько рецензий и заметок Луи Ельмслева, в том числе рецензия на статью Людовита Новака «K základným otázkam štrukturálnej jazykovedy» (см. Hjelmslev 1940–41a; Novák 1937). Людовит Новак, один из «задиристых мальчишек» второго поколения Пражской школы¹, опубликовал эту статью в тогда ещё значимом (прежде всего благодаря редакторской работе самого Новака) журнале Sborník Matice slovenskej и рассматривал её как принципиальное переосмысление исходных тезисов и практики пражской структурной лингвистики, прежде всего фонологии. Луи Ельмслев подчеркнул важность статьи Новака и также сожалел о том, что она была написана по-словацки, «dans une langue si peu répandue dans le monde international». Вместе с тем Ельмслев добавил к изложению Новака и собственные взгляды, изложив их в сжатой форме.

Время, когда публиковались достойные обсуждения журнальные статьи, кажется, давно прошло. И всё же будем надеяться, что история Новака и Ельмслева будет повторяться снова и снова.

Недавно в журнале Slavia вышла статья Томаша Госковеца (см. Hoskovec 2002). Современная Slavia, конечно, не похожа на Sborník Matice slovenskej времён редакторства Новака, однако статья Госковеца написана по-чешски, то есть также на языке, мало распространённом в международном мире. Подобно Новаку в прошлом, Госковец пытается на примере литовского языка осмыслить и развить теорию, а именно функционально-ген-

¹

Zu den „vorlauten Buben“ (auf tschechisch „ubátí kluci“) vgl. Leška (2002: 53f.).

160 |

BOHUMIL VYKYPĚL

…генеративное описание Петра Сгалла, одного из наиболее значительных продолжателей пражской традиции, и в этих рамках — конкретно вопросы (до сих пор учитывавшиеся в меньшей степени), возникающие здесь на морфонологическом уровне. Как уже следует из названия статьи, главная тема — вопрос о том, что происходит с фонологическим инвентарём после его морфонологической переклассификации. Иными словами, речь идёт о том, как следует переинтерпретировать фонологические элементы, если учитывать их роли в построении означающих. Известно, что Хьелмслев приветствовал программу морфонологии (в её тогдашнем виде) — в отличие от программы фонологии (ср. Hjelmslev 1973: 228, 234, а также ниже, 2.4.), поскольку морфонология, по Хьелмслеву, стремилась описывать элементы плана выражения языка исходя из языковой формы, а не субстанции. Хотя между морфонологией и описанием плана выражения у Хьелмслева имеются существенные различия (прежде всего потому, что морфонология, в отличие от фонологии, работает не в субстанциальном аспекте речевого употребления, но всё же в его знаковом аспекте, и не в языковом строе, как у Хьелмслева; см. также ниже, 2.), морфонологическое описание и описание Хьелмслева, очевидно, всё же ближе друг к другу. Это можно наблюдать и на примере результата «морфонологической классификации» литовского фонологического инвентаря, к которой пришёл Хосковец. Поэтому мы воспользуемся этой возможностью, чтобы сопоставить морфонологическое описание с попыткой глоссематического описания элементов плана выражения языкового знака в литовском языке (чтобы, стремясь к компромиссу, не говорить ни о фонологии, ни о кенематике…). Это сопоставление касается прежде всего вопроса о редукции элементов и некоторых более общих вопросов «объекта описания». Однако прежде напомним общеизвестный факт: глоссематическая теория представляет собой фрагмент и не была доведена до завершения во всех своих аспектах. С этим связано и то, что описаний отдельных языков с глоссематической точки зрения существует мало, и к тому же они не бесспорны. Тем не менее, возможно, кое-что можно сказать².

1. Между устным и письменным литовским языком нет взаимно-однозначного соответствия, поэтому их следует рассматривать как два разных языка (схемы). Далее под литовским языком будет пониматься устный литовский.

1.1. В литовском языке имеются как аналитические, так и синтетические предложения (лексемы и нексы), а также группы предложений (лексии и нексии): в нём есть делимые единицы выражения, которые могут сами образовывать катализированную сверхцепочку (то есть единицу, непосредственно предшествующую им в анализе), а также экстенсивные характеристики выражения (модуляция). Категорию экстенсивных характеристик выражения мы здесь подробнее рассматривать не будем: описание литовской интонации предложения, как отмечает и Hoskovec (2002: 269f.), представляет собой почти terram incognitam.

² Мы не будем определять глоссематические термины и отсылаем по этому вопросу к соответствующей литературе (ср. прежде всего Hjelmslev 1973: 247–266; 1975).

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR...“

161

В литовском языке имеются также аналитические слоги (силлабемы) и синтетические слоги: в нём есть как единицы, способные в катализированной форме самостоятельно образовывать некатализированную лексию в плане выражения, так и интенсивные характеристики выражения (ударения).

Что касается описания системы интенсивных характеристик выражения, то, по-видимому, возможны два варианта.

Категорию можно разделить на две подкатегории: первую образуют так называемые ударения, вторую — так называемые интонации. Первая подкатегория селектируется второй (вторая синтагматически зависима от первой), и обе имеют по два члена, которые условно можно назвать «сильным ударением» (ˈ) и «слабым ударением» (°), а также «акутовой интонацией» (ˊ) и «циркумфлексной интонацией» (ˇ). Система выглядит следующим образом (1-я категория «точечная» и ориентированная на отрицательное; 2-я категория «восходящая» и ориентированная на положительное):

или — в рамках всей категории, разделённой на два измерения (горизонтальное — «восходящее» и ориентированное на положительное/отрицательное, вертикальное — «точечное» и ориентированное на отрицательное):

Так называемые интонации селектируют так называемые ударения, поскольку ударения могут употребляться самостоятельно (то есть без интонации), причём ударение ' — в слогах с так называемым кратким гласным и без l, r, n, m, но не наоборот (ср. также Hjelmslev 1973: 189–191). «Слабое ударение» (°) является интенсивным, поскольку в сочетании с ним интонации латентны, то есть синкретизированы и выражены нулём; при этом речь идёт о разрешимом синкретизме (см. Hjelmslev 1973: 188, 204 и ниже, 2.4.2.). «Циркумфлексная интонация» (ˇ) является интенсивной, поскольку в сочетании с ней гласные a и ə варьируют (см. ниже, 1.2.2.).

Второй упомянутый вариант состоит в том, чтобы не делить категорию (ни на подкатегории, ни на измерения) и считать, что в ней четыре члена, условно называемых «сильным ударением» или «грависом» (ˈ), «слабым ударением» (°), «акутовой интонацией» (ˊ) и «циркумфлексной интонацией» (ˇ). Система выглядит следующим образом (в измерении «восходящее»):

162 |

BOHUMIL VYKYPĚL

Против второй возможности говорит сосуществование членов категорий «интонация» и «ударение» (иными словами, вторая структуризация категории не охватывает синтагматическое отношение, в которое вступают обе категории). Альтернативой является решение Hjelmslev. Hjelmslev (1973: 197–202) исключает ударение ´: так называемые краткие a и æ проявляют в так называемых ударных слогах без l, r, n, m сочетание a соответственно æ с ´, а так называемые краткие u и i проявляют в тех же слогах сочетание u соответственно i с ˜. Система могла бы выглядеть следующим образом (в измерении «восходящий»):

β | B | γ ˜ | ´ | °

(См. также ниже 3.)

1.2. Выразительные конституенты (-тематические) образуют четыре категории: селектируемые (гласные), селектирующие (согласные), одновременно селектируемые и селектирующие (сонанты), а также не являющиеся ни селектируемыми, ни селектирующими. К четвёртой категории относятся выразительные элементы, которые могут служить междометиями; сюда, возможно, можно включить и чужеродные элементы, если их допустимо считать частью данного языкового строя.

1.2.1. В литовском языке две конституенты, которые одновременно селектируемы и селектирующие: i и u. Их вокалические варианты проявляются фонемами /i/ соответственно /u/, а их консонантные варианты — /j/ и /v/ (или, скорее, /w/). При регистрации соответствующие варианты сводятся в литовском языке к одной инварианте как на основании субстанциального, так и на основании знакового аспекта языкового употребления (о втором сведении ср. tave «тебя» vs. tau «тебе»; gavau «я получил» vs. gauti «получить»; keturi «четыре» vs. ketvirtas «четвёртый»; eiti «идти» ėjau «я шёл»; gijau «я охотился» vs. guiti «охотиться»). (См. также ниже 2.4.1.)

Таким образом, система сонантов выглядит следующим образом (в измерении «передний»):

α | A i | u

i является интенсивным, поскольку оно доминирует в синкретизме между так называемыми палатализованными и непалатализованными согласными (или поскольку перед i варьируют так называемые непалатализованные согласные — если палатализованные согласные редуцируются; см. ниже 1.2.3.).

1.2.2. Селектируемых выразительных конституент две: a, æ. Остальные кандидаты в гласные можно редуцировать: ī ≡ ii, ū ≡ uu, ė ≡ ææ, o ≡ aa (ср. Hjelmslev 1973: 198–200), ǣ ≡ вариант æ в сочетании с ˜ и перед латентным n, ā ≡ вариант a в сочетании с ˜ и перед латентным n (ср. Hjelmslev 1973: 182f., 197, 201f.). Величины e и ǫ можно рассматривать как сигналы заимствованных слов и варианты æ соответственно a.

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR…“

163

Все эти редукции, очевидно, зависят от допущения о латентности n, которое, однако, создает проблемы (латентное n перед свистящими, но не в будущем времени, как в gerins «он/она/оно будет / они будут улучшать»; латентное n в конце слога — ср. Hjelmslev 1973: 206, но не в формах выражения вроде ten «там» или šiandien «сегодня»). Без латентного n пришлось бы предположить следующий инвентарь гласных: a, æ, e, ö, а o и ë пришлось бы рассматривать как öō и ee соответственно, что привело бы к осложнению: e и ö встречаются отдельно только в заимствованных словах, тогда как в качестве частей идентичных дифтонгов они образуют также исконные знаки; кроме того и, прежде всего, для такой редукции почти нет (морфонологических) оснований.

Гласные без e и ö образуют следующую систему (по измерению «передний»):

æ A æ a

æ по той же причине, что и i, является интенсивным (ср. 1.2.1.); однако между гласными в большинстве случаев наблюдается синкретизм. Если включить e и ö, система будет выглядеть следующим образом (по горизонтали — «передний», по вертикали — «средний» или «закрытый»):

α A α e ö A æ a

1.2.3. Большинство кандидатов на статус согласных также можно редуцировать. Так, так называемые палатализованные согласные перед u и a можно разложить на сочетание соответствующего непалатализованного согласного с консонантным вариантом i: p’ ≡ pj, b’ ≡ bj, t’ ≡ tj, d’ ≡ dj, k’ ≡ kj, g’ ≡ gj, c’ ≡ cj, ʒ’ ≡ ʒj, č’ ≡ čj, ž’ ≡ žj, s’ ≡ sj, z’ ≡ zj, š’ ≡ šj, ž’ ≡ žj, m’ ≡ mj, n’ ≡ nj, r’ ≡ rj, l’ ≡ lj, v’ ≡ vj, f’ ≡ fj, x’ ≡ xj, h’ ≡ hj; перед i и æ, а также другие палатализованные согласные являются вариантами p’ и т. д. p и т. д. Так называемую нейтрализацию корреляции по палатальности (перед непалатализованным согласным и в конце слова) следует рассматривать как проявление латентности j. Альтернативная редукция так называемых палатализованных согласных перед u и a состояла бы в разложении их на сочетание соответствующего непалатализованного согласного с вокальным вариантом i. Эту редукцию следовало бы провести потому, что, по-видимому, существует (потенциальная) коммутативность между так называемыми палатализованными согласными и сочетанием соответствующего непалатализованного согласного с j; ср.: диалектное pjonyčia «пьяница» и варьирующие формы выражения bjaurus / biaurus «отвратительный», pjauti / piauti «резать», pjudyti / piudyt «травить» и их производные (таутосиллабическое Ci^vok перед u и a реализуется посредством /C’/, а Ci^kons — посредством /Cj/).

Ещё одно разложение возможно для аффрикат: c ≡ ts, ʒ ≡ dz, č ≡ tš, ž ≡ dž. Альтернативная редукция выглядела бы так: c’ ≡ tj, ʒ’ ≡ dj (ср. также Hjelmslev

164 |

BOHUMIL VYKYPĚL

1973: 201f.); t’ и d’ — сигналы заимствованных слов или междометий и варианты t и d соответственно. Основанием для разложения p’ и т. д. на pj или pi и т. д., а также c и т. д. на ts и т. д. служит, во всяком случае, как уже отмечалось, отсутствие коммутативности между p’ и т. д. и pj или pi и т. д., соответственно между c и т. д. и ts и т. д. (об этом принципе см. Hjelmslev 1943: 62f.; 1973: 217).

Элементы f, x, h можно рассматривать как сигналы заимствованных слов и варианты: f предполагает синкретизм с p, x — с k, а h — с нулём.

Полученную систему можно упорядочить в две подкатегории.

1.2.3.1. Первую подкатегорию образуют элементы, которые должны стоять непосредственно рядом с гласным или сонантом: m, n, r, l³. Её систему можно упорядочить либо по двум измерениям, либо по одному:

α A α n l A m r

(по горизонтали — «носовой»; по вертикали — «задний»)

β B γ Γ n l r m

(по измерению «смычность»)

1.2.3.2. Вторая подкатегория включает десять элементов и следующую систему (по горизонтали — «передний»; по вертикали — «звонкий», с синкретизмами):

α A β B Γ α b g z ž d A p k s š t

Однако звонкие согласные можно было бы разложить на сочетания соответствующих глухих с h и перед другим звонким рассматривать как варианты соответствующего глухого согласного. Так называемая нейтрализация корреляции по звонкости (перед глухим согласным и

³ Здесь, конечно, возникает вопрос о различии между случайным и обусловленным структурой отсутствием комбинаций элементов, который, однако, по-видимому, может быть решён лишь аксиоматически (см. Vykypěl 2003: §2 с литературой). Этот вопрос возникает, кстати, и в том случае, когда констатируется, что величину следует разложить в сочетании с другими величинами из-за отсутствия коммутативности между величиной и сочетанием: отсутствие комбинации в соответствующей позиции, в которой проводится тест на коммутативность, также может быть случайным. По той же причине при редукциях мы не рассматриваем вопрос о порядке элементов, к которым производится редукция, поскольку правило Hjelmslev (1973: 161, 255) yz = xy + yz в этой перспективе не обязательно действительно (см. Fischer-Jørgensen 1979: 108).

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR...“

165

(в конце слова) следовало бы рассматривать как проявление латентности h. Тогда система была бы следующей (в измерении «передний»):

α A β B γ Γ p k s š h t

Альтернативный порядок системы был бы следующим (по горизонтали — «передний»; по вертикали — «смычный»):

β B Γ α p k t A s š h

2. Теперь попробуем в некоторых аспектах сопоставить очерк литовской системы выражения с морфологической классификацией литовского фонологического инвентаря.

2.1. Здесь, пожалуй, уместно сначала напомнить о некоторых моментах из истории морфонологии (не пересказывая, однако, всю эту историю). В первоначальную программу морфонологии, сформулированную её основателем Н. С. Трубецким (1929; 1931; 1934; ср. также Skalička 1979: 77f., 83), как известно, входили различные положения: общая задача исследования фонологического строения (минимальных) знаков распадалась на две области — «связанные альтернации», обусловленные фонологически (то есть тем, какими бессодержательными единицами выражения образованы отдельные знаки), и «свободные альтернации», обусловленные морфологически (то есть тем, с какими элементами содержания связаны соответствующие единицы выражения). Сам Трубецкой, однако, по тем или иным причинам так и не завершил свою программу морфонологии; кроме того, критике подвергался статус морфонологии как самостоятельной лингвистической дисциплины: утверждалось, что предполагаемые задачи морфонологии следует включить в фонологию («связанные альтернации») и морфологию («свободные альтернации») (ср. Martinet 1963: 88 f.; 1965: 95; D’urovič 1967 a; 1967 b; Kurylowicz 1967; недавно ср. Patri 2002). Критику по второму пункту можно свести к возражению, что между морфонологией и формальной морфологией⁴ нет различия, поскольку обе изучают строение означающих. В ответ можно было бы отметить два момента. Прежде всего можно сказать, что морфонология исследует, что делают ОТДЕЛЬНЫЕ фонологические элементы при построении

⁴ Возможно, нет необходимости напоминать, что здесь под морфонологией понимается изучение (минимальных) знаков, а под формальной морфологией — изучение их означающих, тогда как Hjelmslev подразумевал под морфологией описание определённых элементов содержания.

166

Bohumil Vykypěl

знаков, тогда как формальная морфология занимается комплексами этих элементов как компонентов знаков. Однако, поскольку морфонология также описывает комплексы фонологических элементов (например, дифтонги или сочетания фонем, чередующиеся с одной фонемой), а формальная морфология, наоборот, должна учитывать роль отдельных фонем в образовании знаков, более важным представляется ещё одно возможное различие: морфонология исследует возможности языковой (фонологической) системы для построения знаков, тогда как формальная морфология рассматривает, как эти возможности используются, то есть как строятся конкретные signifiants. И именно в этом пункте мы можем также связать сказанное с упомянутой в начале положительной оценкой морфонологии у Hjelmslev.

2.2. Различие между возможностями, предлагаемыми системой, и их использованием, как известно, является для Hjelmslev одним из важных критериев различения между строем языка и употреблением языка (ср. также Vykypěl 2003: §1). Таким образом, объект описания морфонологии можно предварительно отнести к языковому строю в понимании Hjelmslev, тогда как объект формальной морфологии — к употреблению языка. Помимо этого пункта можно найти и другие точки соприкосновения, связывающие морфонологию с кенематикой Hjelmslev (описанием плана выражения).

Прежде всего следует напомнить, что в обеих дисциплинах элементы плана выражения классифицируются не по их манифестации (фонетической или фонологической, то есть по «фонологическому содержанию» в терминологии Trubetzkoy). Различие состоит в том, по какому именно признаку они классифицируются: в морфонологии — по роли элементов в построении знаков, в кенематике — по синтагматическим и парадигматическим отношениям, в которые элементы могут вступать, без ограничения рамками знака. Тем не менее и то и другое можно считать внутренним аспектом: кенематика имеет дело с чистой формой, не учитывая субстанцию (манифестацию); в случае морфонологии речь идёт о знаке, образуемом взаимопроникновением двух планов языка (плана содержания и плана выражения), а не о манифестации, представляющей собой взаимопроникновение планов с миром. Несмотря на это, со строго глоссематической точки зрения следует признать, что морфонологическое описание построения signifiants — как бы оно ни ограничивалось возможностями или ни могло ими ограничиваться и ни рассматривало конкретные знаки, — не должно включаться в описание языкового строя, поскольку знаки относятся к употреблению языка, а кенематическое описание направлено лишь на лишённые содержания единицы выражения: упомянутые выше (2.1.) возможности, предлагаемые системой, представляют собой синтагматические и парадигматические возможности комбинирования элементов, а также возможности их манифестации, среди которых употребление языка затем выбирает на разных уровнях (в плане выражения — на морфонологическом, а позднее на уровне формальной морфологии). Таким образом, можно сказать, что в программе Hjelmslev по исследованию плана выражения прежде всего (то есть на уровне языкового строя) подходит лишь та область морфонологии Trubetzkoy, которая посвящена исследованию так называемых связанных чередований (ср. Vykypěl 2002: 243f.).

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR…“

| 167

Морфонологии соответствует та область, которая посвящена исследованию так называемых связанных чередований (ср. Vykypěl 2002: 243f.).

2.3. Итак, хотя морфонология лишь отчасти поддаётся включению в кенематику, между этими двумя дисциплинами всё же сохраняется определённое (избирательное) родство, очевидно основанное на том, что в обоих случаях исследуется скорее реализуемое, чем реализованное. Можно также предположить, что это находит отражение в готовности морфонологии редуцировать элементы. Теперь мы можем наконец вернуться к статье Tomáš Hoskovec. В ней была предпринята редукция так называемых палатализованных фонем литовского языка, подобная описанной выше (1.2.3.): с морфологической точки зрения палатализованные фонемы были интерпретированы как сочетания соответствующих непалатализованных согласных с «палатализующим элементом» (ср. Hoskovec 2002: 283–291). Этот шаг, однако, был предпринят не произвольно, а потому, что в результате «существенно упрощается» система согласных, как прямо отмечено в статье. Hoskovec допускает также возможность редуцировать так называемые звонкие согласные (ср. также выше 1.2.3.2), но не делает этого, поскольку это не привело бы к упрощению; иными словами, с морфонологической точки зрения такое изменение не имело бы практического применения (ср. Hoskovec 2002: 283).

Ещё одна редукция рассматривается как возможная с морфонологической точки зрения в случае долгих гласных /ī/ и /ū/ (ср. Hoskovec 2002: 293f.): их можно разложить на /ii/ и /uu/ соответственно, то есть произвести редукцию, подобную описанной выше (1.2.2.). Вместе с тем, с одной стороны, констатируется, что разложение этих фонем возможно не во всех случаях, а с другой — оно вовсе не рассматривается для остальных гласных. И то и другое понятно, поскольку для этого нет морфонологических оснований — или, иными словами, такие операции не привели бы к упрощению с морфонологической точки зрения. Однако кенематическое описание находит основания для обоих решений, а именно в принципе генерализации (о нём ср. Hjelmslev 1943: 63; 1975: 2): решение путём редукции, допускаемое величинами ī и ū в одних случаях однозначно, а в других — неоднозначно, генерализуется на все случаи, а также на остальные гласные⁵.

Этот принцип можно применить и к так называемым аффрикатам. Подобно случаям с /ī/ и /ū/, об аффрикатах также утверждается (иными словами), что в некоторых случаях их можно интерпретировать с морфонологической точки зрения как сочетания дентальных согласных с сибилянтами, а в других — нельзя (ср. Hoskovec 2002: 286–290). Между тем, на основании принципа генерализации все аффрикаты можно разложить, как указано выше (1.2.3.). Против их морфонологического разложения, однако, говорит то обстоятельство, что обобщение такого разложения не приводит к упрощению с морфонологической точки зрения.

⁵Следует отметить, что существуют и чисто фонологические основания для интерпретации долгих литовских гласных как тождественных дифтонгов (ср. Trubetzkoy 1939: 172).

168 |

B O H U M I L V Y K Y P Ě L

2.4. К различию в степени редукции можно также присоединить возражение, выдвинутое Хельмслевом против морфонологии и сформулированное им афористически: он писал (что примечательно, снова в заметке к тексту Новака), что фонология должна строиться на основе морфонологии, а не наоборот (ср. Hjelmslev 1940–41b; см. также Hjelmslev 1959: 122, 127; 1973: 228, 234; 1974: 1). Это означает, что морфонология опирается на фонологическую систему: она перенимает фонологический инвентарь, а также фонологический способ проведения теста на коммутацию, то есть коммутируются манифестированные формы (выражающие величины), и происходит это в рамках знака (в глоссематическом тесте на коммутацию, напротив, переставляются чистые формы внутри уже выделенных категорий; сравнение глоссематики и фонологии в отношении коммутации см. у Ducrot 1967). В подтверждение можно привести и примеры из рассматриваемого текста.

2.4.1. Пожалуй, наиболее наглядный пример — вопрос о том, являются ли звуки v и u или же i и j самостоятельными морфонологическими элементами либо вариантами одного элемента; к этому добавляется вопрос о том, каково отношение между j и i, с одной стороны, и «палатализующим элементом» (ср. 2.3.) — с другой (ср. Hoskovec 2002: 295f.). Приведённые звуки чередуются друг с другом морфонологически, а их дистрибуция к тому же в значительной степени дополнительна. Тем не менее вопрос решается в случае v и u на основании фонологического теста на коммутацию, и v и u трактуются как два различных морфонологических элемента: для этого переставляются манифестированные цепочки выражения, а конкретные слова служат рамкой для теста на коммутацию (volus vs. uolus, volą vs. uolą⁶). В случае j и i так называемых минимальных пар не обнаруживается, однако в случае j и палатализующего элемента всё же можно переставить по меньшей мере манифестированные слоги (bjaurus vs. labiau). Однако с глоссематической точки зрения ни v и u, ни j и i не поддаются коммутации, поскольку принадлежат к разным категориям, даже если они присутствуют или могут присутствовать в одном и том же месте в (манифестированном) знаке. В литовском языке эти величины можно лишь свести каждая к одной и включить в категорию элементов выражения, которые одновременно являются и выбираемыми, и выбирающими; это обусловлено также знаковым аспектом литовского языкового употребления, то есть «морфонологическим чередованием» этих элементов (см. выше 1.2.1.).

Глоссематическое отношение коммутации между языковыми элементами не совпадает с фонологической дистинктивной способностью фонем, хотя в обоих случаях его устанавливают посредством перестановки некоторых элементов: и сама перестановка, и элементы в этих двух случаях различны. Тем не менее…

⁶Здесь возникает вопрос, следует ли переставлять сегменты vo и uo, а не va и uo, поскольку звук, который в дифтонге uo обозначается как o, возможно, следует скорее отождествить с a.

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR…“

169

за ноэтическим различием, возможно, стоит единый онтологический объект, существующий в первом случае in potentia, а во втором — in actu⁷.

Квазисудейской роли фонологии соответствует также постоянное разграничение фонологической и морфонологической точек зрения: даже если бы морфонологические основания, например, для разложения долгих гласных на дифтонги или для сведения v и u либо j и i в один элемент существовали, это не изменило бы их фонематического статуса (ср. Hoskovec 2002: 295); иными словами, морфонологическая реинтерпретация фонологического инвентаря не меняет задним числом фонологическую систему.

2.4.2. О том, что фонология и вместе с ней морфонология действуют в языковом употреблении, а не в языковом строе, свидетельствуют и другие примеры. Долгота рассматривается как имманентный просодический признак слогов, поскольку слоги могут сами изменять или сохранять свою вокалическую вершину (ср. Hoskovec 2002: 279f.). Однако долготу слога можно просто интерпретировать как наличие двух определённых элементов в одном слоге (подобным образом долготу гласного, наоборот, можно рассматривать как способность гласных образовывать группу из одинаковых гласных в рамках одного слога), а тождество слога, предполагаемое понятием имманентной долготы слога, задаётся тождеством слога в рамках знака или, точнее, группы знаков, связанных парадигматически⁸.

Такое понимание тождества слогов предполагается и утверждением, что безударные слоги также обладают определённой интонацией, которая, однако, манифестируется только под ударением и, кроме того, влияет на место ударения (ср. Hoskovec 2002: 282). Между тем с точки зрения языкового употребления соотношения можно описать скорее следующим образом: так называемые безударные слоги содержат интенсивную характеристику выражения «слабое ударение» (°), а интонации в сочетании с этим «ударением» становятся латентными, то есть синкретизированными и манифестированными нулём (см. выше 1.1.). Однако этот синкретизм интонаций можно устранить — благодаря знаковому аспекту языкового употребления. Иными словами, определённый безударный слог, то есть такой, который содержит интенсивную характеристику выражения «слабое ударение» (°), можно отождествить с определённым ударным слогом, то есть таким, который содержит интенсивную характеристику выражения «сильное ударение» (′), на основании того, что оба слога занимают одно и то же место в знаке

⁷Что касается так называемых минимальных пар, стоит упомянуть Эли Фишер-Йёргенсен (1979: 149), писавшую, что считать минимальные пары решающим критерием для различения вариантов и инвариантов — значит описывать не фонематическую структуру языка, а случайности образования знаков или даже особенности исследуемого материала. Ведь при описании языкового строя всегда следует учитывать «случайные лакуны» в языковом употреблении, то есть и отсутствие минимальных пар. Упоминание различия между потенциальной и актуальной системой встречается, кстати, и в рассматриваемом тексте (ср. Hoskovec 2002: 277, 288).

⁸Об этом принципе тождества см. также, кстати, в ином контексте, замечания Hoskovec (2002: 291f., 294) о «семантическом, или содержательном, определении» дифтонгов.

170 |

Bohumil Vykypěl

…иметь (иметь ту же «знаковую функцию»), причем в «безударный» слог вводится тот член категории интонации, который содержится в «ударном» слоге. Таким образом, границы варьирования, задаваемые литовским языковым строем, в данном случае заключаются в том, что в группах слогов, способных образовать signifiant слова, встречается только один слог с «сильным ударением» и определенной интонацией, а остальные слоги этой группы характеризуются «слабым ударением» и синкретизмом интонаций. То, как эти слоги распределяются в пределах слова или группы парадигматически связанных слов, определяется языковым употреблением, поскольку это зависит от того, с какими элементами содержания связывается данная группа слогов. При этом имеет значение (или может иметь значение) и то, какая интонация способна устранить синкретизм интонаций, будучи введена в группу.

Angemerkt sei, dass allerdings auch Hjelmslev (1973: 204–209) den Synkretismus der Intonationen in sog. unbetonten Silben in einigen Fällen für auflösbar hält (d.h. in der idealen Notation enthält eine solche Silbe mit dem auflösbaren Synkretismus eine bestimmte Intonation) und diesen eben aufgrund des Zeichenaspekts des Sprachgebrauchs auflöst, wobei er die eingeführten Intonationen dann als die Distribution der anderen Prosodeme im Rahmen einer Silbengruppe beeinflussend betrachtet (die durch den Sprachbau gesetzte Variierungsgrenze ist also enger). Hier stellt sich indessen die allgemeine Frage, wie eigentlich die Hjelmslevschen auflösbaren Synkretismen aufzulösen sind (oder mit anderen Worten, wie das Ergebnis eines Synkretismus mit anderen Elementen des Sprachbaus zu identifizieren ist). Es tritt in diesem Punkte offensichtlich wieder das Problem der Unterscheidung zwischen dem formalen und dem operativen Aspekt der Beschreibung des Sprachbaus auf: Während im ersteren Aspekt vom Sprachgebrauch abzusehen ist, muss der Sprachgebrauch im operativen Aspekt der Beschreibung unumgänglich berücksichtigt werden (vgl. hierzu Vykypěl 2003: §3). Darüber, ob und inwieweit der Sprachgebrauch in den einzelnen Fällen auch tatsächlich berücksichtigt wird, soll aufgrund des Empirieprinzips entschieden werden, d.h. man muss fragen, ob die Beschreibung widerspruchsfrei, exhaustiv und einfach ist (zum Empirieprinzip vgl. Hjelmslev 1943: 14; 1975: 1). Der Unterschied zwischen der morphonologischen und der glossematischen Beschreibung scheint hier also darin zu bestehen, dass die erstere sich unbedingt nach dem Zeichenaspekt des Sprachgebrauchs richtet, während die letztere diesen nur dann berücksichtigt, wenn es für die gesamte Beschreibungsstrategie „vorteilhaft“ ist (diese muss sich dabei nach den Prinzipien und Zielen der Sprachtheorie richten; dazu vgl. Hjelmslev 1943: 13–19, 21–31). Somit scheint auch berechtigt, was Hjelmslev schrieb, nachdem er durch Synkretismusauflösung Intonationen in sog. unbetonte Silben eingeführt hatte:

«Можно признать эти факты, не делая при этом ни малейшей уступки распространенной теории, согласно которой „циркумфлекс и акут существуют в безударном (неакцентированном) слоге наравне с ударными (акцентированными) слогами“. Наша интерпретация принципиально иная и учитывает языковые факты гораздо реалистичнее». (Hjelmslev 1973: 205).

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR…“

171

Красноречивым свидетельством упомянутого выше (2.3.) (избирательного) родства между кенематикой и морфологией могло бы служить и следующее объяснение Hoskovec:

«Поскольку мы работаем в рамках дедуктивно построенной теории, в самом начале мы можем решить, принимать ли в качестве элементов фонематико-просодического уровня два упомянутых инвентаря [т. е. инвентари фонем и просодем] в том виде, в каком они существуют, или же каким-либо образом их модифицировать». (Hoskovec 2002: 268)

Однако можно заметить, что критерии такой модификации отличаются от критериев, используемых кенематикой: в первом случае речь идет о фонологических данных и данных знакового аспекта языкового употребления, во втором — также и прежде всего о принципах общей теории языка, независимой от отдельных данных.

2.5. Eli Fischer-Jørgensen (1975: 123) писала: «Пражских фонологов интересовало взаимодействие формы и субстанции, то, каким образом формируется purport». С этой точки зрения фонология представляет собой описание субстанциального аспекта языкового употребления в плане выражения. В этой перспективе морфологию можно рассматривать как дополнение фонологии и как описание взаимодействия между формой выражения и знаковым аспектом языкового употребления, то есть как описание того, каким образом образуются знаки. Так обе дисциплины заняли бы свое место в органоне Hjelmslev.

2.6. До сих пор о морф(он)ологии говорилось главным образом с глоссематической точки зрения. Однако против кенематики можно выдвинуть и «(мор)фонологические возражения». Наиболее принципиальное из них касается, как известно, операциональной стороны описания (этого мы уже коснулись выше, в 2.4.2.). Мы пытались описать это в других работах и предложили также своего рода компромисс между глоссематикой и фонологией, а именно дифференциацию фонологической системы в соответствии с синтагматическими отношениями между ее элементами (ср. Vykypěl 2002; 2003). С одной стороны, это решение, по-видимому, можно сопоставить с «морфонологической классификацией фонологического инвентаря» в рассматриваемой статье, а с другой — и это представляется нам еще более интересным для будущего — оно напоминает почти забытую альтернативную версию классической пражской фонологии, а именно подход VILÉM MATHESIUS. Мы убеждены, что важной задачей фонологических исследований является анализ взглядов Mathesius на фонологию и их влияния⁹.

⁹ Für einige Literatur zu Mathesius’ Phonologie vgl. Vykypěl (2002: 241). – Nebenbei sei gesagt, dass weder die syntagmatische Strukturierung des Ausdruckssystems mit der immanenten (formalen) noch die paradigmatische mit der transzendentalen (substantiellen) Strukturierung gleichgesetzt werden darf, wie vielleicht einige Formulierungen in zahlreichen Texten von Oldřich Leška eben auch zu Mathesius’ Phonologie (und auch Hoskovec 2002: 275 an einer Stelle) suggerieren könnten: Die paradigmatische Strukturierung kann entweder extensional (formal) oder intensional (substantiell) sein, und ebenso kann die syntagmatische Strukturierung entweder formal sein und die bloßen Abhängigkeiten berücksichtigen, oder aber substanziell und die Reihenfolge und Kombination der Ausdruckselemente als Manifestation ihrer syntagmatischen Beziehungen untersuchen.

172 |

Bohumil Vykypěl

Более общее возражение, которое можно выдвинуть против глоссематического описания, или, точнее, против радикального сокращения числа элементов, заключается в утверждении, что оно не приводит к упрощению (при этом важно, что данный аргумент допустимо считать внутритеоретическим, поскольку простота составляет часть эмпирического принципа Hjelmslev; см. также Vykypěl 2003: §2). Как уже показал Henning Spang-Hanssen (1949), простота — понятие относительное: уменьшение числа элементов посредством редукции, которую предпочитал Hjelmslev, может повлечь за собой усложнение правил сочетания и/или манифестации элементов. Это можно было наблюдать и выше (2.3.), хотя и в отрицательной форме: редукция звонких согласных или аффрикат не привела бы к упрощению морфологического аспекта, и поэтому ее не проводили.

3. В заключение вернемся к вопросу о структурировании категории интенсивных характеристик выражения. Выше (1.1.) упоминалось, что Hjelmslev не делит эту категорию ни на подкатегории, ни на измерения. Вместе с тем он утверждает, что категорию интенсивных характеристик выражения (ударений) и категорию экстенсивных характеристик выражения (модуляций) невозможно разделить ни на подкатегории, ни на измерения не только в литовском, но и во всех языках. Однако против этого взгляда можно выдвинуть два возражения. Прежде всего следует отметить, что Hjelmslev (1973: 196) обосновывает свое утверждение о том, что категории ударений и модуляций никогда не содержат дополнительных подкатегорий или измерений, эмпирически в обычном смысле слова, то есть оно основано на неполной индукции, что недопустимо в рамках глоссематической теории¹⁰. Второе возражение состоит в том, что параллелизм планов, один из важнейших принципов глоссематической теории, был бы нарушен, если бы категории характеристик выражения нельзя было делить на подкатегории или измерения, поскольку категории характеристик содержания (морфемы) делятся на подкатегории, а те — на измерения (ср. Hjelmslev 1959: 152–164).

Категорию интенсивных характеристик выражения (ударений) можно было бы сопоставить с категорией числа-рода интенсивных характеристик содержания. С панхронической точки зрения наиболее близкую основу для сравнения представляло бы «основное значение» категории числа-рода — «консистенция» (ср. Hjelmslev 1959: 157; 1972: 90–103). Третье измерение этой категории — «массивное–точечное» — можно было бы сопоставить с «ударениями», которые мы выше (1.1.) распределили по измерению «точечное». Второе измерение категории числа-рода — «экспансия–концентрация» — можно было бы сопоставить с «интонациями», которые выше (1.1.) были распределены по измерению «восходящее». Параллели можно было бы найти и в экстенсиональном структурировании категорий. Синкретизм интонаций в сочетании с

¹⁰Очевидно, что текст, посвященный литовским просодемам, был создан еще до «дедуктивного поворота» в развитии глоссематической теории.

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR…“

173

«Слабый акцент» в литовском языке можно, например, сопоставить с синкретизмом родов во множественном числе в немецком языке. Что касается количества членов и экстенсиональной структуры, то лучше было бы сопоставить латышскую категорию интенсивных характеристик выражения с немецкой категорией числа и рода:

Род/«интонация»

Deutsch | β | B | γ; Deutsch | F. | M. | N.; Lettisch | ~ | ˙ | ^; Numerus/„Akzent“ | α | A; Pl. | Sg.; ° | ˈ

Отношения синкретизма также были бы параллельны:

Немецкий

Латышский

Deutsch: β | B | γ; Synkretismus | Pl. | α | °; F. | M. | N. | Sg. | A | ˈ; Lettisch: β | B | γ; Synkretismus; ~ | ˙ | ^

Wenn man mit Hjelmslev (1959: 248) im Deutschen in der Numerus-Genus-Kategorie nur mit den Elementen ‘Femininum’, ‘Maskulinum’, ‘Neutrum’ und ‘Plural’ (bzw. auch ‘Kollektiv’) rechnet und die zweite oben (1.1.) vorgeschlagene Strukturierung der litauischen intensen Ausdruckscharakteristiken annimmt, so kann man ein paralleles System aufstellen:

Deutsch | β | B | γ | Γ | (Γ₂); Deutsch | F. | M. | N. | Pl. | (Koll.); Litauisch | ~ | ˙ | ° | ˈ | (virtuell)

Структурирование Xjelmslevom категории интенсивной характеристики выражения (см. выше 1.1.) также позволяет сравнить её с категорией интенсивных характеристик содержания числа-грамматического рода, например, с той, которая существует во французском языке:

Französisch | β | B | γ; Französisch | F. | M. | Pl.; Litauisch | ~ | ˙ | °

Наконец, следует указать ещё на одну примечательную связь между категорией интенсивных характеристик выражения и категорией содержания числа-грамматического рода-

174 |

BOHUMIL VYKYPĚL

… было указано. Как известно, в латышском языке есть «интонация», отсутствующая в литовском, а именно так называемая прерывистая интонация (ˆ). Этому соответствовало бы наличие в плане содержания латышского языка также элемента содержания категории числа и рода, которого нет в литовском, а именно «персональности» (ср. vinš, vina vs. tas, tā). Для любителей ареальной лингвистики и языковых союзов здесь, несомненно, интересен тот факт, что сопоставимые явления встречаются в соседних германских языках: ср. шведские интонации и шведские han, hon „он, она (личное)“ vs. den, det „он/она, оно (неличное)“, чего нет в немецком.

LITERATURVERZEICHNIS

Ducrot, O. 1967: La commutation en glossématique et en phonologie. Word 23, 101–121.

D’urović, L. 1967a: Diskussionsbeitrag zu Kurylowicz 1967. In: Hamm 1967, 170–171.

D’urović, L. 1967b: Das Problem der Morphonologie. In: To honor Roman Jakobson. Essays on the Occasion of his Seventieth Birthday 11 October 1966. I. The Hague–Paris: Mouton, 556–568. (Janua Linguarum. Series Maior, 31.)

Fischer-Jørgensen, E. 1975: Trends in Phonological Theory, Copenhagen: Akademisk forlag.

Fischer-Jørgensen, E. 1979: 25 Years’ Phonological Comments, München: Fink. (Internationale Bibliothek für allgemeine Linguistik, 31.)

Hamm, J., Hrsg., 1967: Phonologie der Gegenwart. Vorträge und Diskussionen anläßlich der Internationalen Phonologie-Tagung in Wien 30. VIII – 3. IX. 1966, Graz–Wien–Köln: Hermann Böhlaus Nachf. (Wiener Slavistisches Jahrbuch. Ergänzungsband, 6.)

Hjelmslev, L. 1940–41a: Rezension von Novák 1937. Acta Linguistica 2, 64–65.

Hjelmslev, L. 1940–41b: Rezension von L’. Novák: Quelques remarques sur le système phonologique du hongrois. Acta Linguistica 2, 67.

Hjelmslev, L. 1943: Omkring sprogteoriens grundlæggelse, København: Munksgaard.

Hjelmslev, L. 1959: Essais linguistiques, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 12.)

Hjelmslev, L. 1972: Sprogsystem og sprogforandring, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 15.)

Hjelmslev, L. 1973: Essais linguistiques II, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 14.)

Hjelmslev, L. 1974: Aufsätze zur Sprachwissenschaft, Stuttgart: Ernst Klett Verlag.

Hjelmslev, L. 1975: Résumé of a Theory of Language. Hrsg. von F. J. Whitfield, Copenhague: Nordisk Sprog- og Kulturforlag. (Travaux du Cercle linguistique de Copenhague, 16.)

Hoskovec, T. 2002: Fonologický inventář a jeho morfonologické třídění. Obecná metodologická rozvaha nad konkrétním materiálem jazyka litevského. Slavia 71, 267–300.

Kurylowicz, J. 1967: Phonologie und Morphonologie. In: Hamm 1967, 158–169.

Leška, O. 2002: We have finished reading Vachek’s Prolegomena. Travaux du Cercle linguistique de Prague, n.s. 4, 52–54.

Martinet, A. 1963: Grundzüge der Allgemeinen Sprachwissenschaft, Stuttgart: W. Kohlhammer Verlag. (Urban-Bücher, 69.)

Martinet, A. 1965: La linguistique synchronique (études et recherches), Paris: Presses universitaires de France. (Le Linguistique, 1.)

Novák, L’. 1937: K základným otázkam štrukturálnej jazykovedy. Sborník Matice slovenskej 15, 3–23.

Patri, S. 2002: La méthode de Troubetzkoy morphonologue. Cahiers Ferdinand de Saussure 55, 63–83.

Skalička, V. 1979: Typologische Studien. Hrsg. von P. Hartmann, Braunschweig–Wiesbaden: Vieweg.

„DAS PHONOLOGISCHE INVENTAR....“

175

SPANG-HANSSEN, H. 1949: On the Simplicity of Descriptions. Travaux du Cercle linguistique de Copenhague 5, 61–70.

TRUBETZKOY, N. S. 1929: Sur la „morphonologie“. Travaux du Cercle linguistique de Prague 1, 85–88.

TRUBETZKOY, N. S. 1931: Gedanken über Morphologie. Travaux du Cercle linguistique de Prague 4, 160–163.

TRUBETZKOY, N. S. 1934: Das morphonologische System der russischen Sprache, Prague: Jednota československých matematiků a fysiků & Otto Harrassowitz. (Travaux du Cercle linguistique de Prague, 5/2.)

TRUBETZKOY, N. S. 1939: Grundzüge der Phonologie, Prague. (Travaux du Cercle linguistique de Prague, 7.)

VYKYPĚL, B. 2002: Fragen der Beschreibung des Ausdrucksplans (mit Beispielen aus dem Obersorbischen). In: R. Blankenhorn, S. Dönninghaus, R. Marzari, Hrsg., Beiträge der Europäischen Slavistischen Linguistik (POLYSLAV) 5, München: Verlag Otto Sagner, 236–250. (Die Welt der Slaven. Sammelbände/Сборники, 15.)

VYKYPĚL, B. 2003: Vokale und Konsonanten als Selbst- und Mitlaute (mit Beispielen aus dem Obersorbischen). Sborník prací filosofické fakulty brněnské university A 51 (im Druck).

Bohumil Vykypěl

Ústav pro jazyk český AV ČR

etymologické oddělení

Veveří 97

CZ-60200 Brno

([email protected])

Gauta 2003 05 02