LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, III

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

О ПРОИСХОЖДЕНИИ НЕКОТОРЫХ НАЗВАНИЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ РАСТЕНИЙ В БАЛТИЙСКИХ ЯЗЫКАХ

A. SABALIAUSKAS

Редька (Raphanus sativus)

1. По мнению А. де Кандолля (38,553), родина редьки — Западная Азия. Согласно свидетельству Талмуда, редька прекрасно росла в древней Вавилонии (ср. O. Schrader, Reall., 2, 251). Из Азии это растение должно было очень рано попасть в Египет. Геродот (2,125) указывает, что, судя по изображениям в пирамиде Хеопса, строители этого памятника наряду с луком и чесноком в больших количествах ели и редьку (συφαρθη) (ср. G. Buschan, 243). В качестве народной пищи редька упоминается в древних греческих комедиях (ср. O. Schrader, Reall., 2, 251). Редьку знали и древние римляне. Обычно к названию редьки они добавляли эпитет Syriaca или отмечали quae Assyrio semine venit. Это также указывает на восточное происхождение растения (ср. O. Schrader, Reall., 2,251).

2. Балты и славяне познакомились с этим овощем, вероятно, несколько позже. Археологических данных, свидетельствующих о времени его появления в землях балтов и славян, пока нет. Например, опираясь на языковые данные, можно утверждать, что литовцы знали редьку уже в XII в. Очевидно, славяне должны были узнать её раньше, поскольку балты, как мы увидим, познакомились с этим растением через славян.

3. В индоевропейских языках наиболее широко представлены названия редьки двух типов происхождения.

Греческие названия редьки ῥαφανίς, ῥαφάνη, ῥάφανος имеют тот же корень, что и название репы ῥάπυς, ῥάφυς. В греческом языке редька получила своё название от названия этого растения. Из греческого языка такое название редьки перешло в латинский — raphanus. Позднее это название сохранилось в романских языках: ит. rafano, исп. rábano, порт. rabanete.

Наряду с заимствованием из греческого, в латинском языке было и другое, исконное название редьки — rādīx, первоначальное значение которого — «корень». Это латинское слово перешло в германские языки: древневерхненем. rat(i)c(h), retich, древнеангл. rǣdic, средневерхненем. retich, rātich, нем. Rettich, швед. rättika. Древневерхненем. merrātich показывает, что первоначально в корне этого слова в германских языках было ā (ср. F. Weigand, 577—8; F. Kluge, Et. Wb., 597). Из германских языков это название редьки перешло в финский — räättikka (ср. T. E. Karsten, IF, 26, 250—1; Germ., 207). Оно встречается и в венгерском языке — retek.

17. Kalbotyros klausimai, III

257

4. Такие названия редьки встречаются также в славянских языках: ssl. redьky, rъbъky, др.-рус. репька (И. И. Срезневский, 3, 216), рус. редька, белорус. рэдзька, укр. редька, серб.-хорв. родаква, ротква, ро́ква, словен. redkev, чеш. ředkev, řetkev, словац. red’kev (V.Machek, Rost., 60), польск. rzodkiew, верхнелуж. rjedkej, нижнелуж. radkej (ср. F.Miklosich, Et. Wb., 284–5; А. Преображенский, Эт. сл., 2, 194; M.Vasmer, Et. Wb., 2,504; J.Holub, F.Kopečný, Et. sl., 321; V.Machek, Et. sl., 432).

Уже с первого взгляда видно, что для этих славянских названий редьки нельзя реконструировать единую праформу. По приведенным примерам можно реконструировать по меньшей мере четыре праформы: *redъky, *rodъky, *rъbъky, *rьdъky (ср. V. Machek, Rost., 60). Такое разнообразие показывает, что это название редьки — не славянское слово: в большинство славянских языков оно попало из германских (ср. A. Meillet, Étud., 184; C. C. Uhlenbeck, AfslPh, 15, 490; V. Kiparsky, Lw., 276–7). Русские формы названия, по-видимому, произошли из нижненемецкого языка (ср. V. Kiparsky, Lw., 276–7). Немецкое узкое e в русском языке могло передаваться через ь, как и в слове Бърнъ < нем. Bern (ср. K. Būga, ZfslPh, 1, 42). Фонетика этого названия редьки в славянских языках могла изменяться также под влиянием народной этимологии. Некоторые из этих названий могли попасть в славянские языки и из романских языков (ср. M. Vasmer, Et.Wb., 2,504; V. Machek, Rost., 60).

Позднее из русского языка такое название редьки проникло и в некоторые другие языки народов Советского Союза: эвенк. редька, эвенкийск. редька, бур.-монг. редьке и др.

5. Название редьки с этим корнем встречается также в балтийских, а именно литовском и латышском языках.

Оно встречается уже и в древних памятниках нашего языка: в словаре К. Ширвидаса (331), в «Постилле» Й. Моркунаса (270). В литовский язык это слово попало из древнерусского языка. Оно проникло туда еще до ъ> e, следовательно, не позднее XII в. (ср. K. Būga, ZfslPh, 1, 42; В. И. Костельницкий, 397).

В восточноаукштайтских говорах литовского языка встречается форма этого названия ru-dikas. К. Буга (ZfslPh, 1, 42) полагает, что она, как и латышское название редьки, происходит от древнерусской формы (по терминологии К. Буги — белорусской, Weiss-russen) *ръбъка, где ъ в корне возникло вследствие отвердения согласного r. Подобное изменение вокализма К. Буга усматривает и в латышском слове krusts (наряду с kristis) (K. Būga, RRš, 2,538). Однако, как мы увидим, эту форму можно объяснить и иначе.

6. В латышском языке наиболее распространено название редьки rutks. Я. Эндзелин (EM, 3,565) полагает, что эта форма, вероятнее всего, произошла от формы *ridiks, причем вокализм корня изменился по аналогии со словом ruds «рыжий, коричневый». Возможно, это отчасти подтверждают и такие формы этого названия, как ruduks (EM, 3, 554; J. Endzelins, La. Gr., 72), rudaks (T. Šmite, FBR, 12,51; EH, 2, 381), встречающиеся наряду с формой rutaks (F. Adamovičs, FBR, 3, 107). Таким образом можно было бы объяснить и литовскую форму rudikas, поскольку форма *ръбъка, от которой, по мнению К. Буги, могли произойти упомянутые латышское и литовское названия редьки, в памятниках русского языка не встречается.

В латышских говорах однажды зафиксирована также форма ridiks (EH, 2, 375). Из-за ее единичности трудно делать какие-либо выводы.

258

Латышское название редьки встречается в современном латышском языке и в другом сложном названии овоща — māmuts «хрен», образованном по немецкому слову Meerrettich путем перевода второй части слова.

От названия редьки получили свои названия и некоторые другие растения: ezera rutks, velna rutks, juodu rutks «Cicuta virosa», meža rutks «Geum rivale», lauka rutks «Raphanus raphanistrum» (EM, 3,565).

В латышском языке куршских дюнных рыбаков встречается название редьки retichs (J. Plāķis, 77). Это название заимствовано из немецкого языка.

7. Мы видим, что балты и славяне имеют одно и то же название редьки. В обеих группах языков, как и во многих других индоевропейских языках, это название является заимствованным. Большинство славян получили его из германских языков, а балты — из славянских. О названии редьки в древнепрусском языке сведений нет.

Морковь (Daucus carota)

1. Родиной этого растения обычно считают Европу или Переднюю Азию (ср. A. de Candolle, 554; O. Schrader, Reall., 2,69; H. Burchardówna, 170).

Следы моркови обнаружены в Швейцарии, в остатках свайных поселений Робенхаузена (ср. G. Buschan, 148; O. Schrader, Reall., 2,69). Однако некоторые сомневаются в достоверности этой находки (ср. J. Hoops, Reall., 1, 234).

2. На территории Польши находят семена моркови в ископаемых отложениях, датируемых VII—IX вв. (ср. H. Burchardówna, 164, 175).

О выращивании моркови в это время на территориях Литвы и Латвии сведений мало. В инвентарных описях литовских поместий XVI в. это растение упоминается, хотя и сравнительно нечасто (ср. K. Jablonskis, 419, 451, 455, 678). В кадастрах латвийских поместий за 1624 и 1630 гг. указано, что латвийские крестьяне поставляли морковь помещикам в качестве подати (ср. A. Švābe, IMM, 1922, 169; J. Sehwers, 301).

3. В индоевропейских языках встречается несколько названий этого растения различного происхождения. Из латинского языка название моркови carota разными путями проникло в некоторые другие индоевропейские языки: итал. carota, алб. karotë, франц. carotte, англ. carrot, нем. Karote и др.

В германских и славянских языках наиболее широко распространено другое название моркови: древневерхненем. mor(a)ha, средневерхненем. morhe, mörhe, нем. Möhre, древнеангл. more, англ. more, древнедат. mora, древнешвед. mora и др. (ср. J. Hoops, Reall., 1, 234; F. Weigand, 2, 206–7; F. Kluge, Et. Wb., 484), рус. морковь, морква (В. Даль, 2, 347), белорус. морква, укр. морква, болг. морков, серб.-хорв. мрква, словен. mrkve, чеш. mrkev, словац. mrkva, польск. marchew, верхнелуж. morchej, нижнелуж. marchew (ср. M. Vasmer, Et. Wb., 2, 158–9; A. Преображенский, Эт. сл., 557; F. Miklosich, Et. Wb., 192).

Из славянских языков это название моркови проникло и в другие языки: рум. morcov (ср. A. Rosetti, 44), молд. морков. В более позднее время из русского языка это слово заимствовали и языки других народов Советского Союза: тув. морковь, бурят.-монг. морхооб, эвенк. морковь, эвенк.-кит. морковь и др. Из славянских языков, как мы увидим, это слово заимствовали и литовцы.

О происхождении этого слова существуют различные мнения. Прежде всего его связывают с греческим βράκανα· τὰ ἄγρια λάχανα у Гесиода, реконструируя для греческой формы праформу *mr̥k- (ср. A. Walde, Vgl. Wb., 2, 313; É. Boisacq, D. ét., 131; J. Hoops, Reall., 1, 234; M. Vasmer, Et. Wb., 2, 158; F. Kluge, Et. Wb., 484). С семантической точки зрения по-

259

Такое отождествление гороха вполне возможно, поскольку культурное растение часто получает своё название от какого-либо дикорастущего растения (греч. ἄγρια λάχανα «дикие овощи»). Однако восстановить единую праформу для греческих, германских и славянских слов трудно.

Многие исследователи считали славянское название моркови заимствованием из германских языков (ср. F. Miklosich, Et. Wb., 192; A. Walde, Vrgl. Wb., 2, 313; C. C. Uhlenbeck, AfslPh, 15, 489; O. Schrader, Reall., 2, 69). Этого мнения придерживался и Бодуэн де Куртенэ (10). Такое утверждение отчасти обоснованно, поскольку по встречающимся в славянских языках названиям моркови с этим корнем нельзя восстановить единую праформу. Однако, с другой стороны, фонетически связать название моркови во всех славянских языках с германским названием моркови также невозможно. Поэтому из германских языков, вероятно, заимствованы только польские и лужицкие названия моркови (ср. V. Kiparsky, Lw., 75—6; M. Vasmer, Et. Wb., 2, 158—9; V. Machek, Rost., 167).

В. Махек (LP, 2, 158; Rost., 167) полагает, что и славяне, и германцы получили название моркови из неизвестного неиндоевропейского языка. Он пишет: «Учитывая, что это растение с древнейших времён повсеместно является местным в Европе, можно утверждать, что как славянское *mьrky, так и германское *murrō были — независимо друг от друга — заимствованы из языка доиндоевропейских коренных жителей Европы» (Rost., 167).

4. Как упоминалось, название моркови с этим корнем попало из славянских языков и в литовский. В наших говорах и письменных памятниках встречаются различные фонетические варианты этого слова: morkà, morkas, morkù, morkvė, morkvà (ср. J. Dagys, 116; F. Kurschat, Wb., 1, 67, 135). Литовская форма morkvà полностью соответствует рус. диал. морква, белорус. морква; именно оттуда она и попала в литовский (ср. A. Brückner, Fw., 110; J. Otrebski, Tw., 3, 33; B. И. Костельницкий, 259; K. Būga, ZfslPh, 1, 48). Форма morkvà встречается уже в словаре К. Ширвида (142). Форма morkà возникла уже на литовской почве. Такое выпадение согласного v в заимствованиях наблюдается довольно часто, ср. liežarsta < liežarstva, kǫlyti < kǫvlyti (Pr. Skardžius, Lw., 135). Этот согласный иногда выпадает и в исконных словах (ср. J. Endzelins, La. Gr., 212—20; BVSuF, 49—50).

Различные изменения основы произошли по аналогии с другими словами: например, форма morkvė могла возникнуть под влиянием слов bìlvė, rópė, а mórkas — по аналогии с другими названиями овощей с основой на -o-.

5. У латышей нет названия моркови с этим корнем. Наиболее распространено там слово burkāns, которое встречается и в других соседних языках: рус. боркан, буркан (В. Даль, 1, 115, 143), восточнопрус. нем. Burkan, Borkan, Porkan (H. Frischbier, 1, 120), фин. porkanna, эст. porgand, мокшан. пурыкя, пурыкя, лив. borkons, лит. burkonas, burkūnas (L. k. žd., 1, 972, 973). Как видим, это название моркови распространено в определённой части Северо-Восточной Европы. Из славянских языков оно имеется только в русском, из германских — только у восточнопрусских немцев. В прибалтийско-финские языки это слово попало из русского (ср. J. Mikkola, Ber., 91). Однако неясно, откуда оно пришло в русский язык. В. Кипарский (Baltend., 201, ср. M. Vasmer, Et. Wb., 1, 108) полагает, что русские получили это название моркови от прибалтийских немцев, куда слово проникло через монастырскую латынь из греческого (βράκανα). Следовательно, это было бы слово того же происхождения, что и упомянутое выше славянское и германское название моркови, но возникшее совершенно иным путём. Однако М. Фасмер (Et. Wb., 1, 108), по-видимому, обоснованно не согласен с таким объяснением,

260

поскольку греч. βράκανα — слово, употребляемое крайне редко и не встречающееся в научной литературе.

К. Буга (ZfsIPh, 1, 48) писал по этому вопросу: «мѫркы может иметь то же происхождение, что и бърканъ. Но сегодня нам ещё неизвестен язык, в котором m могло бы переходить в b или наоборот. О существовании в древности на Балтийском море языка, в котором b могло чередоваться с m, свидетельствуют не только мѫркы и бърканъ, но и латыш. buca и mu-ca „бочка“.

Таким образом, нет объяснений, не вызывающих сомнений.

6. Это название моркови встречается уже в латышских памятниках XVII века; например, Г. Манцелерис (Phras. lett., XVI) пишет: «gelbe Rüben, Burrkani», а Й. Лангий: «Burkans, plur. Burkani, gelbe Mö hre oder Rübe» (ср. также J. Sehwers, 301). Трудно сказать, каким путём это слово попало в латышский язык. Возможно, латыши заимствовали его из русского, как полагал А. Брюкнер (Fw., 75). По мнению К. Буги (ZfsIPh, 1, 48), прибалтийские немцы заимствовали это название моркови у латышей, однако могло быть и наоборот.

В латышских говорах наряду с формой burkāns встречаются также формы burkanis, burkans (EH, 1, 254). Последняя форма может иметь то же происхождение, что и лит. bur-kantas. Однако суффикс с формантом -t- иногда мог возникнуть в этом слове на латышской почве по аналогии с уменьшительной формой burkantiņš (о таком суффиксе ср. J. Endzelīns, La. Gr., 316—7).

7. Такое название моркови иногда встречается и в литовских говорах: burkonas, burkūnas (L.k. žd., 1, 972, 973). Эти слова, вероятно, попали в литовский двумя путями: из восточнопрусского немецкого и латышского языков. На это указывает и их географическое распространение.

В словаре К. Ширвида (243) находим слово burkuntai < burkantai. Там оно употребляется как синоним слова pasternokai. Оно попало в литовский из русского языка (ср. K. Būga, ZfsIPh, 1, 48; Pr. Skardžius, Lw., 48). Однако суффикс этого слова весьма неясен. Упомянутые лингвисты полагают, что здесь тот же суффикс, что и в эст. porgand «морковь». Но такое утверждение вызывает сомнения, поскольку в русских источниках мы не находим этого слова с подобным суффиксом, а среди прибалтийско-финских языков такой суффикс в этом слове имеется только в эстонском. Следовательно, этот суффикс мог возникнуть и на литовской почве.

В литовском языке довольно широко встречается слово с этим корнем burkūnas «Melilotus» (L.k. žd., 1, 537; K. Būga, ZfsIPh, 1, 48). В таком значении это слово встречается и в русском языке (В. Даль, 1, 143), откуда оно и попало в литовский.

Различие в вокализме корня этих слов следует объяснять их фонетической вариативностью в русском языке.

8. В западных диалектах литовского языка встречается также другое название моркови. Это название имеет различные фонетические варианты: germėlė, gėrmolė, germėlė, gėrmuolė, girmolė, girmolis, girmuolė (L.k. žd., 3, 260, 261, 344; J. Dagys, 116; J. Gerullis, Chr. Stang’as, 82). Это название заимствовано из немецкого языка. В диалектах немцев Восточной Пруссии встречается форма Gelmö hre (H. Frischbier, 1, 224, 225), от которой и произошло это название моркови (ср. K. Alminauskis, 53, 54). Заимствуя слово, литовцы лишь меняют согласные местами. Подобные явления метатезы, особенно в заимствованиях, встречаются довольно часто, ср. лат. redele, эст. redel < нем. нижн. ledder,

261

лат. purvelis < pulveris (ср. J. Endzelins, La. Gr., 235). На возникновение различных фонетических вариантов этого названия моркови в литовском языке могло повлиять сближение с другими литовскими словами, например, girь, mōlis.

9. Такое название моркови встречается и в латышском языке куршских кос рыбаков: germele (M. Voelkel, 11), germile (M. Graudiņa). В латышский язык это слово могло попасть из литовского или непосредственно из немецкого.

10. Рассмотрев названия моркови в балтийских, славянских и других языках, видим, что чаще всего их происхождение неясно. Названия моркови, употребляемые в балтийских языках, заимствованы из славянских и немецкого языков. В литовском языке наиболее широко распространено название моркови, заимствованное из славянского. О названии этого растения в древнепрусском языке нет никаких сведений.

Огурец (Cucumis sativus)

1. Родиной растения А. де Кандоль (331, 559) считает Индию. Этого мнения придерживаются и другие исследователи более позднего времени (ср. H. Burchardówna, 170–1; O. Schrader, Reall., 1, 653; A. Engler, Hehn Kult., 318).

Из Индии это растение ещё до н. э. попало в Китай (ср. A. de Candolle, 332). Его выращивали и древние греки. Среди греков первым огурец упоминает Алкей (VII в. до н. э.). Он называет это растение σίκος. Кроме того, в «Илиаде» (2, 572; 23, 299) упоминается город Σικυών, который прежде назывался Μηκώνη «город маков» и, вероятно, получил своё название от названия огурца (ср. O. Schrader, Reall., 1, 653).

Это растение славяне получили непосредственно от греков или через каких-либо посредников. Оттуда огурец позднее попал к балтам, а также в некоторые германские земли.

На территории Польши среди археологических находок обнаруживаются семена огурцов, датируемые уже VIII—X вв. (ср. H. Burchardówna, 165, 176). В археологических находках на территориях Литвы и Латвии следов выращивания огурцов пока не обнаружено. В инвентарных описях литовских поместий XVI в. огурцы уже встречаются. Там упоминаются и солёные огурцы (ср. K. Jablonskis, 451, 453, 678).

2. В индоевропейских языках встречается несколько названий огурца. В основном это заимствованные слова, вошедшие в употребление сравнительно недавно. Названия огурца в некоторых индоевропейских языках произошли от лат. cucumis, -eris, а именно: итал. cocomero «арбуз; огурец», франц. concombre, исп. cucumeráceo «огуречный, огурца», англ. cucumber, нем. (встречающиеся в южной и западной Германии) Kukummer, Kumerling, Guckummer, Kommer, Kumr, Cummer, Kukumr, нидерл. komkommer (Trübners Wb., 259; F. Weigand, Wb., 1, 1167), серб.-хорв. kukhmar (F. Miklosich, Et. Wb., 146). От лат. pepo, -onis (< гр. πέπων) «дыня (Cucumis melo)» произошли названия огурца в некоторых романских языках, например: исп. pepino, порт. pepino, молд. nēnēhe. В южнославянских, румынском и албанском языках встречается название огурца с другим корнем, а именно: болг. краставица, серб. краставац, хорв. krastavica, рум. castravete, алб. kastravec. Это название пытаются связать с др.-слав. krasta, krastavъ «шероховатый, бугристый, неровный» (ср. V. Hehn, 318; A. Будилович, 89). П. Черных (Оч. лекс., 61) связывает с упомянутым названием огурца и рус. коростовик, коростянка «Scabiosa» (В. Даль, 2, 169).

3. Однако в европейских языках наиболее широко распространено другое название огурца. Это название встречается в славянских, балтийских, германских и других языках. Это также

262

также заимствованное слово, попавшее в эти языки различными путями. Название огурца с этим корнем имеется во многих славянских языках: рус. огурец, огурок (Б. Даль, 2, 649), белор. agurok, agurok (П. А. Расторгуев, 142), укр. огірок, серб.-хорв. угорак, чеш. okurka, okurek, словац. uhorka, uharka, uherka, ugorka, uhorok (V. Machek, Rost., 227–8), польск. ogórek, верхнелуж. korka, нижнелуж. gurka.

По названиям огурца с этим корнем в упомянутых славянских языках нельзя восстановить одну праформу. На основании словацкого и сербохорватского названий можно восстановить праформу *angur-, тогда как названия огурца в восточнославянских, чешском и польском языках указывают на праформу *ogur-. Более древняя праформа — *angur-. На это указывает источник упомянутых славянских названий огурца — греч. βίζαντ. ἄγγουρον (в современном греческом языке ἄγουρι). Славяне, вероятно, получили от греков как само растение, так и его название (ср. M. Vasmer, Et. Wb., 2, 253–4; ZfslPh, 19, 449). Появление праформы *ogur- V. Machek (Rost., 228) объясняет диссимиляцией: носовой n исчез перед плавным r («…asi prieš spodobu: n-r > r-r > O-r»).

Происхождение этого названия огурца не вполне ясно. Некоторые объясняют греч. ἄγγουρον, опираясь на греческий материал. По их мнению, это слово означает «незрелый, зелёный» (ἄγουρος = ἄωρος). С семантической точки зрения такое объяснение вполне убедительно, поскольку огурцы употребляли именно сырыми, не дожидаясь их полного созревания (ср. O. Schrader, Reall. 1, 653; V. Hehn, 320). Греч. ἄγγουρον связывают также с перс. angūr «гроздь винограда» (ср. F. Miklosich, Et. Wb., 2, 371; V. Machek, Rost., 228). Дело в том, что существует разновидность мелких огурцов, плоды которых несколько напоминают виноградные гроздья. Наконец, греч. ἄγγουρον можно объяснить и как результат контаминации перс. angūr и греч. ἄγουρος (ср. J. Holub, F. Kopečný, Et. sl., 254). Наряду с греч. ἄγγουρον встречается также сложное название огурца τετράγγουρον (V. Hehn, 316), от которого произошло албанское название огурца trangull (ср. O. Schrader, Reall. 1, 653).

Первыми с огурцами должны были познакомиться южные славяне. Это было обусловлено географическим положением. Утверждение, что слово огурец попало в русский язык из польского, необоснованно (ср. V. Jagić, AfslPh, 7,495).

Не все согласны с греческим происхождением славянского названия огурца. Например, P. Černych (Ист. гр., 301; Оч. лекс., 113) полагает, что, вероятнее всего, греки получили это название от славян. По его мнению (Оч. лекс., 61), славяне, скорее всего, заимствовали такое название огурца где-то на востоке. Однако объяснение P. Černych трудно обосновать (ср. также Л. А. Булаховский, ВЯ, 1953, 1,137).

4. Из славян название огурца вместе с самим растением попало и в другие страны. Это название встречается в германских языках: нем. Gurke, швед. gurka, дат. agurk, норв. agurk, англ. gherkin «корнишон, маринованный огурчик». В германские языки это название огурца попало сравнительно недавно. Первыми с ним познакомились немцы. В целом немцы познакомились с этим растением двумя путями: от римлян и от славян. География названий огурца в немецких диалектах наглядно это показывает. В южной и западной частях Германии встречается название огурца, происходящее от лат. cucumis, -eris, а в остальных — заимствованное из славянских языков. Немцы получили это название от славян по торговому пути. Оно встречается уже в языковых памятниках XVI века (ср. Trübners Wb., 259). В памятниках немецкого языка и диалектах встречаются различные фонетические формы этого названия огурца: Omorke, Umurke, Agurke, Augurke, Augurk, Gorken, Gurcken, Gorken, Gurchen, Ajurke (F. Weigand, 780-1;

263

Trübners Wb., 259; O. Schrader, Reall., 1, 653; O. Schrader, IF, 17, 30). Подобное фонетическое разнообразие характерно для многих заимствований. Через немцев это название огурца проникло и в другие германские языки.

Из славянских языков название огурца с этим корнем заимствовали и венгры — uborka, ugorka. Оно встречается также в прибалтийско-финских языках. Туда оно попало двумя путями: из германских языков — эст. kurk, фин. kurkku (ср. Л. Хакулинен, 2,63) и непосредственно из славянских — фин. uggurits (ср. J. Mikkola, Ber., 23). В более позднее время из русского языка название огурца проникло и в некоторые другие языки народов Советского Союза: эвенк. огурец, бур.-монг. үгерцы, тув. огурец, авар. охрец и др.

5. Название огурца с этим корнем встречается и в балтийских языках. Вероятнее всего, оно попало туда также двумя путями.

Литовцы заимствовали название огурца из славянских языков. В литовский язык это слово могло попасть из польского или белорусского. K. Būga (Žd., 19), A. Briukner (Fw., 66) полагают, что литовцы получили это название из польского. Другие допускают оба варианта (ср. Pr. Skardžius, Lw., 26; E. Fraenkel, Et. Wb., 2; J. Otrebski, Tw., 3,5).

Фонетически лит. agù̄kas могло произойти как из польск. ogurek (с XVI века ogórek), так и из белор. огурокъ. Эта форма встречается также в различных письменных памятниках Великого княжества Литовского XVI века (ср. K. Jablonskis, 451; K. Būga, Žd., 19). Такое название огурца часто встречается в наших старых письменных источниках. Оно имеется уже у J. Bretkūnas, K. Širvydas, S. Chilinskis (ср. K. Būga, Žd., 19). В литовских диалектах наряду с формой agù̄kas встречаются также формы agù̄klas (Vkš, Užv, Kl, Ky, Škn, Grz, Krp, Plng, Skd; K. Būga, Žd., 19; L.k. žd., 1, 26), vagù̄klas (Slnt, Pln, Nv, Mžk, Sd, Krtn, Yl), gù̄klas (Štk; A. Bezzenberger, Lit. F., 116). Возникновение здесь форманта -l- K. Jaunius объяснял влиянием слова gurklys (ср. K. Būga, Žd., 19). Такое объяснение вполне возможно. Отпадение начального гласного a-, возможно, также отчасти подтверждает связь этих слов. E. Frenkelis (Et. Wb., 178) объясняет этот вопрос иначе. По его мнению, слово gù̄klas заимствовано из немецкого языка, а формант -l- возник под влиянием слова cviklas. С таким объяснением E. Frenkelis трудно согласиться. Единственный аргумент в пользу того, что это слово могло быть заимствовано из немецкого языка, — отсутствие a-. Однако этот гласный мог выпасть и без влияния чужого языка (ср. белор. агурок: огурок, нем. Agurke: Gurke и др.).

В литовском языке встречаются и некоторые другие названия растений, образованные от названия огурца, а именно: agurkynas «Borrago officinalis» (L.k. žd., 1, 25), agurkininkas «огородная трава с крупными волосистыми листьями, со вкусом огурца» (L. k. žd., 1, 25), agurkės «Borrago officinalis» (L.k. žd., 1, 25), agurklė «Borrago officinalis» (L. k. žd., 1, 26), agurklialapis, agurklialapės «в илистых озёрах или довольно глубоких лужах растёт трава с небольшими (не как у лилий) листьями, плавающими на поверхности воды, и тонкими длинными черешками, доходящими даже до дна» (L. k. žd., 1, 25, 26). В словах agurklialapis, agurklialapės первый -l- — вероятно, вставной, появившийся под влиянием второго -l-, поскольку слова agurklas, agurklė в этом диалекте не употребляются.

На территории Латвии встречается также название луга Agurkle, которое также следует связывать с лит. agurklė, agurklas (ср. J. Endzelīns, LV, I, 1,6).

6. В латышском языке также употребляется название огурца с этим корнем. История его проникновения в латышский язык несколько отличается от истории литовского названия. Уже в переводе Библии E. Gliukas (1652—1705) встречается форма „to Augurkų“. Это заимствование из средневерхненемецкого.

264

диал. augurke (ср. J. Sehwers, 4, 302). В словаре Г. Ф. Стендера (1, 393)) находим форму augurkės, которая также считается заимствованием из нижненемецкого augurke (ср. J. Sehwers, 302). В дополнениях к этому словарю отмечается, что обычно употребляется форма единственного числа agurkis (ср. там же, 302). В восточную часть Латвии название огурца agurkis могло попасть также из славянских языков (ср. K. Būga, Žd., 19; И. Энделин, Жив. ст., 1899, 3, 253; A. Brückner, Fw., 166).

В современном литературном латышском языке употребляется форма gurķis. На отпадение начального a- могла повлиять немецкая форма Gurke. Хотя это могло произойти и без постороннего влияния.

В латышском говоре рыбаков Куршских кос употребляется форма gurķe (ср. J. Plāķis, 58). Это заимствование из немецкого языка.

7. В индоевропейских языках обнаруживаем несколько названий огурца. Во многих славянских языках употребляемое название огурца заимствовано из греческого. Из славянских это название проникло в германские, некоторые финно-угорские и балтийские языки. Литовцы заимствовали название огурца из польского или белорусского языков. В латышский язык оно проникло из немецкого. Однако часть латышей — латгальцы — могла получить название огурца и из славянских языков. О названии огурца в древнепрусском языке нам ничего не известно.

С о к р а щ е н и я

алб. — албанский англ. — английский верхн. — верхне-литовский авар. — аварский белор. — белорусский визант. — византийский болг. — болгарский бур. — монг. — бурятский — монгольский чеш. — чешский дат. — датский диал. — диалектный эст. — эстонский эвенк. — эвенкийский эвенк. — эвенкийский греч. — греческий инд.-евр. — индоевропейский исп. — испанский ит. — итальянский латыш. — латышский польск. — польский лит. — литовский лив. — ливский лат. — латинский луж. — лужицкий мокш. — мокшанский молд. — молдавский норв. — норвежский голл. — голландский перс. — персидский порт. — португальский франц. — французский рум. — румынский

рус. — русский древн. — древний серб. — хорв. — сербский — хорватский словен. — словенский словак. — словацкий древнеслав. — древнеславянский фин. — финский швед. — шведский тув. — тувинский укр. — украинский средн. — средний нем. — немецкий нижн. — нижне-литовский

* * * Grz — Грузджяй Yl — Ялакиай Kl — Куляй Krp — Круопяй Krtn — Кретинга Kv — Кведарна Mžk — Мажейкяй Nv — Невяренай Pln — Плунге Plng — Паланга Sd — Седа Skd — Скуодас Slnt — Салантай Skn — Сакина Štk — Шатейкяй Užv — Ужвентис Vkš — Векшняй

265

Л И Т Е Р А Т У Р А

1. К. Алминаускис, Германизмы литовского языка, Каунас, 1935.

2. Ф. Адамовичс, Труды Филологического общества, 3, 97—109, Рига (1927).

3. А. Беззенбергер, Литовские исследования, Гёттинген, 1882.

4. А. И. Бодуэн де Куртенэ, Несколько слов о культуре первобытных и древних славян, Варшава, 1890.

5. Э. Буазак, Этимологический словарь греческого языка, Гейдельберг—Париж, 1916.

6. А. Брюкнер, Славянские заимствования в литовском языке, Веймар, 1877.

7. А. Будилович, Первобытные славяне, 1, Киев, 1878.

8. К. Буга, Словарь литовского языка, Каунас, 1924—5.

9. К. Буга, Журнал славянской филологии, 1, 26—55, Лейпциг (1925).

10. К. Буга, Избранные сочинения, 2, Вильнюс, 1959.

11. Л. А. Булаховский, Вопросы языкознания, 1953, 1, 131—9, Москва (1953).

12. Х. Бурхардовна, Археологический обзор, 9, вып. 2—3, 153—76, Познань (1953).

13. Г. Бушан, Доисторическая ботаника культурных и полезных растений древнего мира на основании доисторических находок, Бреслау, 1895.

14. А. де Кандоль, Происхождение культурных растений, Лейпциг, 1884.

15. П. Я. Черных, Очерк русской исторической лексикологии, Москва, 1956.

16. П. Я. Черных, Историческая грамматика русского языка, Москва, 1952.

17. Й. Дагис (ред.), Литовский ботанический словарь, Каунас, 1938.

18. В. Даль, Толковый словарь живого великорусского языка, 1—4, Москва, 1955.

19. ЕН = Й. Эндзелин и Э. Хаузенберга, Дополнения и исправления к «Латышскому словарю» К. Мюленбаха, 1—2, Рига, 1934—46.

20. EM=J. Endzelīns, K. Mülenbacha Latviešu valodas vārdnīca, 1—4, Rīgā, 1923—32.

21. J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951.

22. J. Endzelīns, Baltu valodu skaņas un formas, Rīgā, 1948.

23. J. Endzelīns, Latvijas PSR vietvārdi, I, 1, Rīgā, 1956.

24. И. Эндзелин, Живая старина, 1899, 3,285—312, Санктпетербург (1899).

25. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg, 1955—9.

26. H. Frischbier, Preussisches Wörterbuch, 1—2, Berlin, 1882—3.

27. J. Gerullis и Chr. Stangas, Литовский рыбацкий диалект в Пруссии, Kaunas, 1933.

28. Диалектный материал, записанный M. Graudina—Jos в 1957 г. на Куршской косе (рукопись).

29. Л. Хакулинен, Развитие и структура финского языка, 2, Москва, 1955.

30. V. Hehn, Kulturpflanzen und Hausthiere in ihrem Übergang aus Asien nach Griechenland und Italien sowie in das übrige Europa, siebente Auflage, neu herausgegeben von O. Schrader, mit botanischen Beiträgen von A. Engler, Berlin, 1902.

31. J. Holub, F. Kopečný, Etymologický slovník jazyka českého, Praha, 1952.

32. J. Hoops, Reallexikon der germanischen Altertumskunde, 1—3, Strassburg, 1911—6.

33. K. Jablonskis, Архив Литвы, 1, Инвентари Литвы XVI века, Kaunas, 1934.

35. V. Jagić, Archiv für slavische Philologie, 494—5, Berlin (1884).

36. T. E. Karsten, Die Germanen, Berlin—Leipzig, 1928.

37. T. E. Karsten, Indogermanische Forschungen, 26, 236—58, Strassburg (1909).

38. V. Kiparsky, Die geme inslavischen Lehnwörter aus dem Germanischen, Helsinki, 1934.

39. V. Kiparsky, Fremdes im Baltendeutsch, Helsingfors, 1936.

40. F. Kluge, Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache, 17. Auf age, Berlin, 1957.

266

41. B. И. Костельницкий, Русско-литовские языковые связи по словарным материалам литовского языка, Ленинград, 1953 (rankrastis).

42. F. Kurschat, Wörterbuch der littauischen Sprache, 1-2, Halle, 1870-4.

43. Nīcas un Bārtas mācītāja Jāņa Langija 1683. gada latviski-vāciski vārdnīca ar īsu latviešu gramatiku. Pēc manuskripta fotokopijas izdevis un ar apcerējumiem... papildinājis E. Blese, Rīgā, 1936.

44. L. k. žd., 1—5 = Словарь литовского языка (тома 1—2 под редакцией J. Balčikonis, тома 3—5 под редакцией K. Ulvydas), Вильнюс, 1941—1959.

45. V. Machek, Česká a slovenská jména rostlin, Praha, 1954.

46. V. Machek, Etymologický slovník jazyka českého a slovenského, Praha, 1957.

47. V. Machek, Lingua Posnaniensis, 2, 145—61, Poznań (1950).

48. G. Mancelius, Phraseologia lettica, Das ist: Täglicher Gebrauch der Lettischen Sprache, Riga, 1638.

49. A. Meillet, Études sur l’étymologie et le vocabulaire du vieux slave, Paris, 1902.

50. J. Mikkola, Berührungen zwischen den westfinnischen und slavischen Sprachen, Helsingfors, 1894.

51. F. Miklosich, Etymologisches Wörterbuch der slavischen Sprachen, Wien, 1886.

52. Postilla Lietuwiszka... Wilniuy per Jokubą Morkuną... Metuose... 1600.

53. J. Otrębski, Wschodniolitewskie narzecze twereckie, 3, Kraków (1932).

54. J. Plāķis, Kursenieku valoda, Rīgā, 1927.

55. А. Преображенский, Этимологический словарь русского языка, Москва, 1910—14.

56. П. А. Расторгуев, Северско-белорусский говор, Ленинград, 1927.

57. A. Rosetti, Influența limbilor slave meridionale asupra limbii române (sec. VI—XII), București, 1953.

58. O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, 1—2, Berlin, 1917—29.

59. O. Schrader, Indogermanische Forschungen, 17, 11—37, Strassburg (1904—5).

60. J. Sehwers, Sprachlich-kulturhistorische Untersuchungen vornehmlich über den deutschen Einfluss im Lettischen, Leipzig, 1936.

61. Pr. Skardžius, Die slavischen Lehnwörter im Altlitauischen, Kaunas, 1931.

62. И. И. Срезневский, Материалы для словаря древне — русского языка по письменным памятникам, 1—3, Санктпетербург, 1893—1903.

63. G. F. Stender, Lettisches Lexicon, Mitau, 1789.

64. C. Szyrwid, Dictionarium trium linguarum, Vilnae, MDCCXIII.

65. T. Šmite, Filologu biedrības raksti, 12, 49—58, Rīgā (1932).

66. A. Švābe, Izglītības ministrijas mēnešraksts, 1922, № 2, 165—80, Rīgā (1922).

67. Trübners deutsches Wörterbuch, herausgegeben von A. Goetze, Berlin-Leipzig, 1936—7.

68. C. C. Uhlenbeck, Archiv für slavische Philologie, 15, 481—92, Berlin (1893).

69. M. Vasmer, Russisches etymologisches Wörterbuch, 1—3, Heidelberg, 1950—7.

70. M. Vasmer, Zeitschrift für slavische Philologie, 19, 448—52, Leipzig (1947).

71. M. I. A. Voelkel, Die lettischen Sprachreste auf der Kurischen Nehrung, Heidelberg, 1879.

72. F. L. K. Weigand, Deutsches Wörterbuch, 1—2, Giessen, 1909—10.